Наследники Гефеста

Наследники Гефеста

Случай на болоте

В свое время многие из тех, кто хорошо знал Жихарева и Ерошкина ,удивлялись: как могли сдружиться столь разные люди?

Но вот минул год: и странным начало казаться другое: что же произошло такого, что два неразлучных товарища – Жихарев и Ерошкин – в упор не замечают друг друга, хоть вроде бы не было меж ними ссоры?

История дружбы зарождалась и развивалась у всех на глазах. Немного наблюдательности и сочувствия, и ее истоки стали бы понятны каждому.

История размолвки загадочна.

Быть может, и не стоило бы ворошить прошлое, но …

Немало воды утекло с тех пор. Так отчего бы не поступить по примеру цивилизованных государств, которые в положенный срок открывают доступ к ранее секретным документам? Это все же лучше, чем всякий раз повторять прежние ошибки.

Приступим…

Они и в самом деле были разными. Жихарев – вертлявый, задиристый, как петух ,вскипающий , будто молоко на жарком пламени , мгновенно чувствующий , где можно урвать кусок пожирнее , а где надо живо спрятаться в кусты: не был он лишен и приятной внешности. Ерошкин же - чудаковатый и незаметный малый, из тех, кого называют недотепами, легко смущающийся, с безвольной всепрощающей улыбкой на лице, черты которого никак не вписывались в эталоны мужской красоты, притом , Ерошкин сутулился и как на грех припадал на пятки.

Впервые судьба свела героев в бригаде монтажников, строивших ЛЭП в окрестностях маленького забайкальского городка, сжатого со всех сторон сопками и тайгой.

Монтажники – народ неприхотливый, привыкший к житью-бытью в вагончиках и палатках. Но на этот раз им повезло: жили в теплой бревенчатой гостинице ,разместившись по два человека в номере. Поскольку общее число рабочих было нечетным то один остался без напарника. Им-то и оказался Жихарев и , конечно : в бригаде его не то , чтобы недолюбливали , но , зная взбалмошный характер , как-то сторонились , особенно в часы досуга - иначе прощай , спокойный отдых!

Впрочем, самому Жихареву было глубоко плевать, кто именно храпит на соседней гостиничной койке. Считая себя удачливым сердцеедом, он каждом новом объекте обзаводился подружкой. При этом Жихарев никогда не гонялся за журавлем в небе, не ждал, когда в душе зацветут сады и не настраивал своей скрипки на возвышенный лад, а выбирал для своей осады такую крепость , которая выглядела доступней и должна была пасть при первых выстрелах.

Доступность – вот на что он ориентируется. С этой точки зрения понятна его тяга к дамам бальзаковского возраста, явно не избалованным вниманием, которые уж точно не позволят себе никаких сюрпризов, ко всякого рода невзрачным, нескладным особам, а также к дамам легкого поведения, причем самого дешевого пошиба.

Но вот что характерно: даже с самой потасканной особой он ведет себя как вел бы рыцарь с дамой сердца: целует ручки, читает стихи, обращается на «вы», делает витиеватые комплименты, обязательно дарит цветы – хотя бы один цветочек, в крайнем случае, веточку. Никакой пошлости, ни намека на ругань или грубость!

Ну, а если у дамы через какой-то время стан станет полнее обычного Жихарева это не волновало , ибо это уже женские проблемы.

Словом он мог и не ночевать в гостинице. Ибо в первый же вечер овладел Верой – скромной раздатчицей из городской столовой . Вера старше его лет на пятнадцать , сын служил в армии , сама же Вера жила в просторном бревенчатом доме со старухой-матерью. Однако перепираться по новому адресу Жихарев не спешил , ибо превыше всего ценил личную свободу. По этой причине он время от времени ночевал все же в гостинице.

Между тем в строительном управление откликнулись, наконец, на слезные мольбы прораба Савелло о подкреплении. Подкрепление прибыло в единственном числе. Это и был Ерошкин, которого тут же подселили к Жихареву.

Очень скоро Жихарев понял, до чего же удобный сосед попался! О чем его только ни попросишь – то ли заварить чай, то ли сходить в магазин , то ли одолжить червонец до аванса – Ерошкин безотказно выполнял просьбу , особенно , если та сопровождалась магическим заключением: «Будь другом!».

«Будь другом!» - и вот уже Ерошкин встает в шесть утра и кипятит воду для машины, пока Жихарев досматривает самые сладкие сны. «Будь другом!» - и Ерошкин в лютый холод вытаскивает и кузова заиндевелый, насквозь промороженный трос, а Жихарев подает команды из теплой кабины …

А в свободный вечер Ерошкин терпеливо слушает пространные монологи Жихарева, его философские рассуждения, воспоминания и байки, причем создается впечатление, что он, Ерошкин, по крайней мере, половину услышанного принял за чистую монету.

Словом Жихарев быстро сообразил, что судьба послала ему истинное сокровище, которое надо беречь и по возможности пользоваться им только самому. Но действовать лаской или хотя бы мягкой лапой у Жихарева при всей его сметливости не получалась Его злой и непослушный язык брал свое. Стоило Ерошкину на десять минут зайти в другую комнату, как Жихарев под каким-либо предлогом вызывал его и устраивал головомойку. Он вопиял на Ерошкина, издевался над его стеснительностью, зло вышучивал манеры. Могло показаться, что он помыкает Ерошкиным как заблагорассудиться.

Но все обстояло не так-то просто. Не был Ерошкин ни слабохарактерным добряком, ни мальчиком на побегушках.

Во-первых, по работе он запросто давал сто очков форы и Жихареву, и многим другим. Жихарев, к примеру, лихо шоферил, но первая е поломка ввергала его в уныние, н частенько увязал в болоте , то и дело забывал долить масло и никогда не мог точно рассчитать , на сколько хватит бензина в баке. В эти моменты Жихарева напоминал сатира.

А вот Ерошкин в своем деле был олимпийский бог, титан-виртуоз, герой профессионал высшей пробы. Ас-верхолаз, он преображался ,поднявшись на высоковольтную опору. Ноздри раздувались, взгляд становился жестким, движения - уверенными и точными, а голос звучал резко и повелительно, словно он Зевс Кронович Громовержец .С грацией акробата он буквально перепархивал с секции на секцию ,шел , посвистывая , без всякой страховки по узенькому уголку траверсы , а подвешивая провод , спускался по гирлянде изоляторов так свободно , будто внизу и не было бездны.

Высота была его стихией. Здесь он царил.

Но спустившись на землю, снова превращался в тишайшего ,неприметного паренька. Удивительно ли это? Ведь даже и великие личности, будучи низвергнутыми с небес на землю, быстро теряли в глазах современников свои достоинства. Ерошкин же только тем и занимался, что спускался с небес на землю. Правда, в одном отношении он был счастливее низвергнутых «великих», ибо за каждым спуском следовал очередной подъем.

Притом характер Ерошкина был чем-то сродни забайкальской почве, верхний слой который легко подается воздействию обычной лопаты, а лежащий глубже успешно противостоит даже победитовым зубьям буровой машины.

Да, Ерошкин безропотно шел на кухню ставить чайник, когда Жихарев просил, вернее требовал этого, но он же, Ерошкин, вынудил Жихарева при каждом удобном случае лезть под машину , чтобы сделать мелкий ремонт; он терялся и краснел под градом острот Жихарева, но он же приучил того перед каждым выездом из гаража обязательно брать трос, лопату и ведро, так что Жихарев теперь гораздо реже «загорал» в болоте; он, смущаясь, направлялся к неудовлетворенной Вере , чтобы уладить очередную ссору любовников, но он же побудил своего безалаберного товарища терпимее относиться к окружающим и не затевать поминутно беспричинных свар.

Словом , если Ерошкин в чем-то подчинялся Жихареву , то по справедливости следует сказать , что и последний зависел от первого.

Но главное не это.

Болтливый, нахрапистый Жихарев был в сущности одинок.

Молчаливый и замкнутый Ерошкин тоже был одинок.

Ну а когда встречаются два одиноких человека , между ними почти возникает духовная общность.

Как бы там ни было,они крепко привязались к друг другу – подружились, хотя внешние проявления этой дружбы порой казались более чем странным.

В конце декабря трасса были построена. Оставались сущие пустяки-мелкие недоделки , без которых, как известно, не возводился ни один объект. Прораб Савелло разделил бригаду на звенья по два-три человека, и каждому дал задание сообразно с квалификацией.

Ерошкина и Жихарева он послал к дальнему болоту ,посреди которого еще прошлой зимой поставили опору , но в суматохе не переложили вовремя провода из роликов в «лодочки». Весной болото зачавкало и к опоре было не подступить , так что пришлось дожидаться новых морозов. Работа была простая , но дорога к опоре – дальней , и поэтому Жихарев пребывал в крайне нервозном состояние.

То ли работать сейчас вблизи городка: час-другой на недоделку, а после со спокойной совестью можно ехать к Вере на пельмени , а затем залить ее лагуну густой белой пеной. Так нет же, изволь терять целый день, крутить баранку по этим клятым сопкам вместо того, чтобы крутить через мясорубку в уютном бревенчатом доме , в тепле и предвкушение сытного обеда. А затем … «превратить животы его прекрасноликих супруг в ночное платье для сна и подстилку, смотреть на их розоцветные ланиты и целовать их, а их сладкие губы цвета грудной ягоды сосать!»

Нет. Жихарев отбрыкался бы, заморочил бы прорабу голову мнимой поломкой в моторе.

Но Ерошкин уже заверил Савелло, что они сделают в лучшему виде. Так что, не пись, Савелло. Все будет ништяк.

И посему Жихарев был страшно зол,на Ерошкина ,на его вечную покладистость, так зол , что принародно поклялся преподать жестокий урок, чтобы он почувствовал на своей шкуре ,каково портить своей дурацкой честностью настроение другим. От злости Жихарев даже отказал Вере в ночи любви.

Первые километры он дергал машину ,резко тормозил,так что Ерошкин едва не ударялся лбом о стекло , но постепенно Жихарев остыл и только нажимал на газ, чтобы поскорее добраться до мерзкого болота. Остались лишь досада , что не потискал мягкие груди Веры и вошел в ее сладкое лоно резким толчком еще раз.

День был морозный и ясный. Сосны стояли величественно, словно возбужденный член, прислушиваясь к реву автомобиля, невесть зачем ползущего в дебри. Дорога петляла между сопок, снег на косогорах вспыхивал в солнечных лучах голубоватыми искорками.

Внезапно Жихарев затормозил.

- Во! – вскричал он.- Видишь ложбинку?

Вид отсюда открывался замечательный. Тайга стояла как сказочная.Сейчас – под Новый 1984 год – казалось вполне правдоподобным , что где-то здесь обитают двенадцать месяцев : пройдя немного вглубь и обязательно встретишься с ними со всеми. Наверное , об этом сейчас думал Ерошкин , глядя на заснеженный лес и мечтательно улыбался.

- Вижу, - односложно ответил он.

- Прошлой весной мы здесь рысь убили. А после сожрали.

- Это кошку – то? – удивился Ерошкин , уже десять раз слышавший эту историю.

- Кошку … Сам ты кошка! Олег Васильевич крутил поначалу носом. А как зажарил ее с лучком , так трескал , что едва челюсть себе не вывихнул. – Он повел машину дальше.

-Рысей и так мало осталось, - тихо промолвил Ерошкин. - А из-за таких, как ты, скоро вообще не останется. Рысь они убили – великие охотники! Голодаешь ты, что ли? Мало тебя твои бабы подкармливают?

- А тебе завидно? Завидно, да?

- Не надо было ее убивать, вот что.

- Да я ведь тебе объяснял , - произнес Жихарев тоном , не предвещающем ничего хорошего , - сто раз объяснял. Она сама на нас набросилась. Голодная была. Ей, понимаешь ,ей жрать было нечего! – Он неожиданно взвизгнул «баритональным дискантом» : - Она же Колько загрызть могла! – Тут Жихарев выдержал многозначительную паузу , ка бы демонстрируя , каким невероятных усилий стоит ему разговор с бестолковым Ерошкиным и прорычал: - Тебе вообще бесполезно объяснять. Я ведь тебе объяснял , что рысь сама на тебя напала? Ну, отвечай, говорил или нет?

- Говорил, говорил, ладно … - Ерошкин отвернулся , глядя на мелькающие светло-коричневые стволы.

- Выходит, у нас было право ее убить? – не унимался распалившийся Жихарев.

- Наверное …

- А сожрать? Имели мы право ее сожрать или нет? Отвечай!

Ерошкин лишь состроил гримасу.

- Ах ты , обезьяна! Ну что за человек , а ? Дать бы тебе разок … - Минуты три Жихарев осыпал спутника бранью .Тот , отвернувшись , смотрел в боковое стекло.

Наконец , поток красноречия иссяк. Еще раз он яростно выдохнул и постепенно замолк. Но уже через минуту вновь обратился к другу с самым миролюбивым тоном:

- Ерошкин …

Тот молчал.

- Послушай, Ерошкин …

Молчание.

- Будь другом, Ерошкин…

-Ну?

- Как ты думаешь жениться мне на Вере или нет?

- Женись…

- Вообще-то жениться можно. Ну, старше меня, ребенок уже взрослый, свой дом, участок, скотина , птица. А с другой стороны, торчать в этой глуши неохота. К черту! Хотя… Дом, конечно можно продать и уехать. А вообще-то сразу уезжать неохота. Мне здешняя природа нравиться.

- Тогда уж лучше сразу уезжай.

- Это почему же? – вкрадчиво спросил Жихарев.

- Потому что ты здешней природе не нужен.

- Это почему же? – завизжал Жихарев – Ну-ка, лемур мадагаскарский , объясни мне.

- Сколько ты деревьев загубил в лесу , сколько елочек поломал машиной. Разворачиваешься на просеке, как бегемот, лень лишний раз руль повернуть…

- Выходит, я один здесь елочки ломаю? Один? Да?- Жихарев в сердцах ударил кулаком по панели. – Один я такой нехороший?

- В том-то и дело, что не один…- Ерошкин вздохнул. – И рысь вот убил …

- Ерошкин, не доводи меня!

-Тебе ее не жалко, в этом вся штука. Понимаешь?

Жихарев заскрипел зубами.

-Рысь ему жалко! А меня тебе не жалко? Я тебя как человек спрашиваю – жениться мне или нет?

- Все равно ведь не женишься.

- Заладил! Может, я ее люблю ее.

- Любил бы – не спрашивал бы.

- Ну сволочь! Я ведь у тебя как у друга совет прошу!

-Женись…

Жихарев снова затормозил так резко , что Ерошкин уже в который раз едва не ударился о стекло.

- Ты меня доведешь! Ты меня когда-нибудь доведешь, Ерошкин! Вот ка - ак шибану сейчас машину о дерево! Или с сопки спущу! Черт с ним – сам расшибусь, но и ты меня попомнишь!

Ерошкин отвернулся к окну.

Жихарев крепился до последнего , но вновь вспыхнувшая мысль о предстоящих хлопотах и досада об капризном отказе от лона Веры перед отъездом вызвало в ним очередной прилив раздражения. Он желчно проговорил:

-Ну и зануда же ты, Ерошкин! Так бы и дудел, дудел в свою дудку, пили бы, пилил… Уж я-то тебя знаю. Ты же только притворяешься тихоней. А дать тебе волю – сожрешь человека своими поповскими нравоучениями. Ладно! Я тебе сегодня еще устрою! У тебя эта рысь из чайника твоего ржавого выскочит. И на Верке женюсь. Тебе назло женюсь! Вот так!

И чтобы еще сильнее досадить Ерошкину , он взял руль вправо и проехать по низеньким елочкам , что росли вдоль дороги.

Наконец они выехали к болоту , которое громадным осьминогом улеглось между сопками. В теплую пору оно было совершенно непролазным , но с середины осени промерзало насквозь.

Ерошкин сбросил полушубок, надел монтажный пояс.

- Давай залезем вместе, а, Жихарев? Все же последняя опора на трассе…

Это у них была вроде игра. Подобно тому, как счастливый влюбленный полагает, что все вокруг должны быть счастливы. Ерошкин считал, что Жихарев испытывает невыразимое блаженство, поднявшись на верхнюю траверсу. Еще с лета он настойчиво зазывал Жихарева на опору , на что тот неизменно отвечал:

- Катись ты с ней! Меня хоть золотом осыпь , никогда не полезу ни на высоту , ни под землю. Чего я там не видал? – он говорил пренебрежительно , хотя на самом деле в основе отказа лежал страх высоты , чего Ерошкин понять не мог – так хирург не понимает , как можно бояться вида крови.

- Твое дело, - примирительно ответил Ерошкин. Быстро, но внимательно он осмотрел такелаж и попросил: - Жихарев, завяжи новую петлю на тросике. Эта, видишь, на честном слове держится.

- Ладно, - буркнул тот.

Ерошкин ловко полез на опору, а Жихарев , повертел в руках тросик, с досадой бросил его на землю. – Ничего, выдержит … - Вспышка раздражительности прошла, и он прокричал вслед Ерошкину : - Будь другом! Давай поскорее! К Вере поедем, на пельмени!

Ерошкин не отвечал – он поднимался ввысь.

Никогда Ерошкин, не сумел бы объяснить словами того превращения, которое происходило с ним при подъеме на опору. Но он очень хорошо чувствовал до легкого сладостного головокружения , как с каждым новым метром высоты вливаются в него свежие , невозможные силы.

Горизонт раздвигался. Неоглядное пространство раскинулось вокруг. Ерошкин видел припорошенную снегом тайгу, бессчетные шапки сопок, игрушечные домики далекой деревеньки , дымок, вьющийся из труб, - и это все воспринималось им как единое целое, из которого нельзя вынуть без ущерба не одной пустяковины.

Всякий раз, когда он смотрел вот так с опоры вдаль , его охватывала необъяснимая восторженность , преклонение перед гармоничностью мира , частицей которого он был сам.

-Ерошкин! – еще пуще завопил Жихарев. – Давай!

Ерошкин споро приступил к работе. Особых хитростей она не требовала. Особых хитростей она не требовала. Главное – подвесить к траверсе блочок и пропустить через него тонкий гибкий тросик с петлями на концах , да так , чтобы обе петли оказались на земле. А там дело пойдет веселее : одну петлю Жихарев набросит на крюк машины, к другой - привяжет арматуру. Теперь дать машине задний ход, и тросик заскользит по блочку, поднимая наверх привязанный груз. Еще пять-шесть таких же простых операций , и гирлянда с проводом займет подобающее положение. Все это отнимает считанные минуты , особенно если за дело берется такой профессионал , как Ерошкин…

Однако сегодня тот не спешил. Когда он прикасался к заиндевевшему металлу красными обветренными руками, создавалось впечатление , что не руки его мерзнут при этом , а нагревается металл. Наглухо затянув гайки, Ерошкин опять замер наверху , мечтательно улыбаясь. Он как бы позволил себе расслабиться. Все же – последняя опора в нынешнем году.

Но Жихарев не дремал. Понукаемый его воплями Ерошкин , наконец , спустился на нижние траверсы. Закончив с левым проводом, перешел на правый. Последняя опора , последний ролик.

-Ерошкин! Хорош торчать наверху! Скорее! – снова заорал Жихарев. Он уже начал мерзнуть. Яркое солнце , что сияло посредине ослепительно голубого неба , не грело ничуть. Жихарев попрыгал , потоптал ногами , похлопал руками в шерстяных варежках по ляжкам , но теплее не становилось. Он убежал в жаркую кабину, наблюдая оттуда за Ерошкиным , который будто нарочно оттягивал неизбежный спуск с опоры.

Наконец , Ерошкин дал сигнал. На радостях , что заканчивается вся эта волынка , Жихарев подал машину назад таким рывком , что тросик «задрал» гирлянду едва ли не до траверсы.

Повиснув без всякой страховки на двенадцатиметровой высоте, Ерошкин принялся снимать ролик.

И тут что-то произошло. Хотя грузовик мертво стоял на тормозах, гирлянду вдруг дернулась и резко выпрямилась , по всему проводу пробежала волна , и Ерошкин принял довольно нелепую позу , будто пытался обнять гирлянду.

Жихарев , чертыхаясь вылез на холод. Проклятая петля все же порвалась. Он быстро завязал новую и накинул ее на крюк.

- Жихарев… - послышался сверху спокойно голос.

-Чего?

- Поднимитесь на опору.

- Чего-чего?

- Поднимись на опору.

- Иди к черту!

- Я и так у черта. Мне куртку прищемило , рукав. А тросик выскочил из блочка. Я не дотянусь. – пояснил Ерошкин.

- Гммм, не дотянешься… - Жихарев обошел опору и встал как раз под Ерошкиным.- Думаешь, на простачка напал? Так я тебе и поверил! Знаю я твои штучки. На опору хочешь заманить? Плевал я на нее!

Снизу не было видно, действительно ли куртка Ерошкина оказалась зажатой между проводом и роликом , на спокойный тон друга породил у Жихарева сомнения.

- Врешь , Ерошкин! – убежденно проговорил он.

- Жихарев!

- А я вот сейчас в кабину сяду и буду сидеть , пока ты не закончишь. Выпутывайся сам , как знаешь. На опору не полезу. Даже не надейся. Все! – Он действительно сел в кабину, демонстративно грея замерзшие руки в струе тепловентилятора. Выдержки , однако , надолго не хватило. Он опять спрыгнул на снег.

- Ерошкин, висишь?

- Висю. Вишу.

- Ну и виси. Ты серьезно , что ли?

- Не могу , Жихарев.

- Шимпанзе паршивая! Свяжись только с тобой! Обязательно влипнешь в историю.

Награждая Ерошкина всевозможными прозвищами, он подошел к опоре и взобрался на нижний уголок. Нога тотчас соскользнула на обледеневшему металлу. Кое-как Жихарев взобрался на следующий уголок , но когда глянул вниз , голова его закружилась.

- Ерошкин! – закричал он.- К черту! Я не могу.

- Я тоже не могу, отвечал тот. – Не могу ни дотянуться, ни подняться.

- Он не может , баран ! Да ты , видно специально сунул свою клешню в щель , чтобы заманить меня на опору. А если я сыграю вниз? Здесь же одни булыги. Костей не соберешь!

- Поднимись еще немного. Тут опора поуже, будет легче.

- Ай! – Нога Жихарева опять соскользнула , он судорожно вцепился в металл руками и ногами , прижавшись к уголкам всем телом.

- Ты неправильно поднимаешься. Ставь ногу в распорку или на болт. Тогда не поскользнешься. Выше , выше ногу поднимай, - говоря так, Ерошкин извивался всем телом , дергая заклинивший ролик. Внизу была пустота.

- Ногу поднимай ! – передразнил Жихарев . – Что я тебе - балерина?

- А теперь подтягивайся. И не смотри вниз. Вверх смотри – на траверсу.

Но тут Жихарев снова глянул вниз и у него перехватило дыхание , хотя он поднялся едва на три метра. Он ясно представил себе , ка летит вниз ,ударяясь от о расширяющиеся книзу уголки на острые камни , как лопается его живот от удары , брызгает кровь , нечистоты , вываливаются кишки и вонь на всю округу. И весь энтузиазм у него пропал.

Тут же вспомнилась утренняя перебранка с прорабом , согласие Ерошкина , отказ Вере , долгая снежная дорога. И всю дорогу мучающая эрекция. С ужасом, Жихарев ,ощутил прилив могучей эрекции .Жихарев быстро сполз по несущему поясу вниз.

- Ерошкин! Спускайся сам!

- Говорю же, куртку зажало.

- А ты вылези из нее, орангутанг. Я тебе свой полушубок отдам. Ерошкин , будь другом! Я боюсь … - признался он наконец.

Отчего-то ему показалось, что Ерошкин там наверху, улыбнулся. Ярость мгновенно ослепила Жихарева. Вне себя он выкрикнул :

- Ну, обормот несчастный! Надо бы тебя разочек грохнуться с высоты, чтобы мозги на место встали!

Ерошкин не проронил больше ни слова. Крепче обхватил гирлянду ногами, он начал одной рукой стаскивать с себя через голову куртку и свитер , лишившись на время всякого обзора. И в этот момент нога его, видимо сорвалась со скользкой гирлянды. Ерошкин пытался удержаться, но сейчас он был слеп. Его рука, не знающая осечки, промахнулась. От резкого движения высвободилась куртка и свитер и распластав пустые рукава, с сухим шорохом полетели вниз, следом - Ерошкин. Казалось, что с неба в полной тишине падает группа обреченных людей.

Жихарев отвернулся.

Раздался протяжный хруст , словно разом раскололи мешок орехов.

Жихареву захотелось бежать , бежать , сломя голову , через сопки , куда-нибудь в глушь , где можно было бы остановиться и представить , что все случившиеся – отвратительная фантазия в стиле Калло.

Ерошкин давно уже лежал на снегу , а в сознании Жихарева , так и замершего спиной к опоре , все прокручивалась одна и та же сцена : летящие с неба Ерошкин в окружении свитера и куртки , и этот невозможный хруст …

Но , некая сила , сродни той , что собирает людей у места катастрофы , заставила его повернуться и шагнуть вперед. «Ерошкин … Ерошкин, будь другом …» - стучало в висках.

Вдруг раздался стон:

- Жихарев …

Тот бросился вперед :

- Ерошкин, живой !

- Жихарев … Не трогай … Спина …Жихарев …

Да, Ерошкину, крепко повезло. Внизу – как раз в месте падения – высилась груда земли, а на ней – сложенный горкой ящики из-под изоляторов, которые, к счастью, не успели сжечь прошлой зимой , когда грелись у костра. Вот эти-то ящики и произвели хруст, так потрясший Жихарева.

Обнадеживаться, однако, не стоило. В машине Ерошкин сразу потерял сознание, стонал , бредил , что-то шептал сухими , побелевшими губами. Перепуганный Жихарев старался не смотреть в его сторону и гнал, гнал свой вездеход, лишь бы поскорее сбыть Ерошкина на руки костоправам-лекарям, а там уж пусть они за все отвечают …

Позднее он рассказал прорабу Савелло, как при выезде с болота на подъеме машина забуксовала – там все обледенело! Тогда они вдвоем с Ерошкиным – именно вдвоем! – вскарабкались на сопку, чтобы насобирать на просеке бревнышек и веток и подложить оные под колеса. Он, Жихарев , и пискнуть не успел , как Ерошкин вдруг подскользнулся и сорвался с крутого обрыва. Страх придал рассказу Жихарева такую убедительность, что Савелло тут же начал костерить почем зря Ерошкина за его неуклюжесть и неповоротливость. Жихареву поверили все , да и как не поверить , если каждый знал , что Ерошкин на опоре – бог Аполлон. А с олимпийским богом , когда он наверху , ничего случиться не может. Другое дело – на земле. И притом ,как же не поверить Жихареву – лучшему другу пострадавшего?