Зэра. Восход

Торан шагнул ближе.

— Думаешь, я не понимаю, что делаю?

— Думаю, ты очень хочешь считать это чем-то другим, кроме предательства.

Челюсть Торана напряглась.

— Я не предаю обязанность Ордена.

— Тогда что ты предаёшь?

Торан ответил не сразу.

— Молчание.

Газар почти улыбнулся, но удержался.

— Забавно слышать это от человека, который пришёл к жрецу Церкви Тишины.

— Я пришёл к человеку, который хочет понимать.

— Ты меня не знаешь.

— Поэтому и взял серебро.

Теперь улыбнулся Торан, но ненадолго, и спрятал кошель под плащ.

— Если захочешь ещё говорить — оставь в трактире у южных ворот пустой конверт с одной серебряной монетой. Мне передадут.

— А если я приведу людей?

— Тогда больше меня не увидишь.

— Разумно.

Торан направился к выходу, но у пролома остановился.

— Газар.

— Что?

— Если доберёшься до того, что Азаль прячет, не делай из этого новую церковь.

Газар посмотрел на него.

— Я ещё не решил, что из этого делать.

Торан кивнул и вышел.

Шаги быстро растворились в шуме реки. Газар остался у старого жернова и снова достал бумагу. На листе было пять коротких строк: «Руны». «Магия». «Дракон жив». «Удержание временное». «Звёздный металл».

О пещере он не написал ни слова.

* * *

К Ривенхайму Газар повернул ещё до рассвета.

Он мог сразу вернуться в Ривенхолд. Поездка к Богфору уже заняла больше времени, чем было удобно объяснять старшим. Но после разговора с Тораном мысль о пещере перестала быть одной из многих догадок.

Дорога к северным скалам была знакома только в последних милях. Остальное время Газар шёл по памяти, дважды сбился и один раз потерял почти час на неверном ответвлении. К входу он добрался под вечер.

Место встретило его той же неправильной тишиной: ни птиц, ни следов на мокрой земле — только ветер выше по склону и редкий стук камешков, осыпавшихся с уступа.

Газар протиснулся в трещину, сосредоточился и тихо произнёс известное ему слово света. Над ладонью возник слабый белый огонёк, и Газар стал спускаться.

Голубоватая линия показалась впереди. Он приблизился и положил ладонь на пустой воздух.

По пальцам сразу прошёл знакомый холод, а через мгновение под ними проступили угловатые знаки.

— Руны, — тихо сказал Газар.

Произнесённое название ничего не изменило: барьер не дрогнул, знаки не стали ярче. Но для самого Газара изменилось многое.

До разговора с Тораном перед ним была намеренно созданная преграда неизвестной природы. Теперь у способа её создания появилось хотя бы название. Гирион пользовался рунами, а живого дракона удерживал в месте, которое Орден держал в тайне.

Перед Газаром находилась руническая преграда в тех самых горах, куда после катастрофы ушли крылатая тварь и чужеземец. Доказательством это не было, но списать всё на случайность становилось всё труднее.

Он присел на камень и достал старый рисунок.

Сравнивать было почти нечего: линии на бумаге он воспроизводил по коротким вспышкам, некоторые углы наверняка ошиблись, часть знаков он вообще не успел запомнить. Теперь он снова касался барьера, ждал появления рисунка и исправлял набросок.

Работа шла медленно. После нескольких попыток заболела голова, свет над ладонью погас, и Газар не стал снова произносить слово. Он остался в темноте напротив слабого голубого отблеска.

Церковь говорила о проклятии слова. Гирион говорил о магии. Если Торан не лгал, слово было не источником, а одним из способов направить силу. Именно это Газар предположил после смерти Дарна; теперь его догадка впервые получила независимое подтверждение.

Подтверждение ещё не было доказанным законом. Газар по-прежнему не знал, как устроены руны, почему одни слова действуют, а другие нет, и что находится за барьером. Даже «магия» оставалась чужим названием. Но теперь это название было связано с Орденом, где силой действительно умели управлять сознательно.

Газар сложил рисунок и спрятал его. Ломать внешнюю преграду, не понимая её устройства и назначения, было не смелостью, а глупостью. Пока он мог лишь наблюдать. Он поднялся и пошёл к выходу.

* * *

В Ривенхолд Газар вернулся усталым и злым на самого себя за то, что задержался так надолго.

Старший жрец вызвал его прежде, чем он успел переодеться.

Комната для отчётов находилась за главным залом храма. В ней не было окон — только два шкафа с книгами, стол с заточенными перьями и знак Церкви на голой стене.

Старший сидел за столом и перелистывал принесённые кем-то записи.

— Ты должен был вернуться раньше.

Газар снял сумку с плеча.

— След оказался длиннее, чем я рассчитывал.

— Какой след?

— Свидетель из Богфора. Он слышал о нескольких случаях на южной дороге. Большая часть оказалась пересказами.

Это была не совсем ложь — возможно, поэтому она прозвучала спокойно.

Старший протянул руку.

— Отчёт по Дарну. Ты так его и не сдал.

Газар достал официальный свиток.

Рисунок рун остался под одеждой, а страница с записью разговора — на дне сумки, под запасной рубахой.

Старший читал медленно. Иногда останавливался, возвращался на строку выше и проводил ногтем по полю.

— Ты опять задержался дольше, чем требовал обычный опрос.

— Мне нужно было проверить показания.

— Для отчёта достаточно имени, слова, проявления и исхода.

— Для архива — да.

Старший поднял взгляд.

— И для наставления людям. Им нужно знать, какого слова избегать.

— А если одно и то же слово не всегда даёт один результат?

— Тогда запрещаем его в любом случае.

— Это не объяснение.

— Мы не обязаны объяснить огонь, чтобы не совать руку в костёр.

Газар помолчал.

— Но если мы хотим его использовать, обязаны.

Старший перестал листать.

Тишина в маленькой комнате стала плотнее, и Газар сразу понял, что сказал больше, чем собирался.

— Использовать?

— Понять границы, — поправился он. — Чтобы отличать опасность от слуха. В деревнях уже боятся обычных слов только потому, что они похожи на известные формы.

Старший ещё несколько мгновений смотрел на него.

— Для этого ты и собираешь свидетельства. Не больше.

Газар кивнул.

— Понял.

Старший опустил взгляд к отчёту, но читать не продолжил.

— Ты молод, Газар, и слишком любишь искать второй вопрос там, где первый уже дал полезный ответ. Это хорошо для исследователя. Плохо для человека, который начинает считать свою догадку важнее порядка.

Газар не ответил.

— Я не запрещаю тебе думать, — продолжил старший спокойнее. — Но в отчёте должны быть наблюдения, а не твои желания.

— Здесь только наблюдения.

— Пока — да.

Старший свернул лист.

— Отдохни день. Потом разберёшь записи из западных приходов. Там снова три смерти после одного и того же слова.

— Хорошо.

Газар взял сумку.

У двери старший окликнул его:

— И Газар.

Он обернулся.

— Если найдёшь что-то действительно новое — сначала принеси сюда. Не проверяй на себе.

— Конечно.

Он сказал это без улыбки.

* * *

Ночью храм затих.

Газар сидел в своей комнате, но дверь запер и подпер стулом. Свечу поставил ближе к стене, чтобы свет не был виден из коридора.

Перед ним лежали официальный список случаев «проклятия слова», старый религиозный трактат, исправленный рисунок рун и страница, в котором имя Торана не встречалось ни разу.

Газар открыл последнюю страницу.

Сверху стояло слово, которое Церковь употребляла во всех донесениях:

«Проклятие».

Ниже он написал:

«Сила».

Потом долго смотрел на пустую строку.

Наконец вывел:

«Магия».

Он отложил перо.

Три названия могли относиться к одному явлению. Но только слово «магия» пришло из Ордена как название силы, которой там умели управлять сознательно.

Это ещё не делало Гириона правым, а Церковь — неправой. Газар слишком хорошо знал цену красивому объяснению, чтобы менять одно верование на другое из-за нового слова.

На следующей странице он отделил услышанное от собственных выводов: рунические вещи, которыми Хранители пользовались без произнесения слов; отдельное обучение Азаля; живой дракон; временное удержание; поиски звёздного металла. Возле каждой строки поставил помету: «Со слов Торана».

Под последней строкой Газар положил рисунок из пещеры.

Связь напрашивалась сама: чужеземец и крылатая тварь ушли к Ривенхайму, а в тех же горах Газар нашёл закрытый рунами проход. Но он не знал, что находится за внешней преградой, и не мог доказать, что её создал Гирион. Поэтому под рисунком он написал одно слово: «Проверить».

Газар снова посмотрел на три записи: «Проклятие». «Сила». «Магия».

Он взял перо и рядом с первым написал два коротких слова:

«Название. Не причина».

Перо замерло. До этой ночи он спрашивал себя, что породило проклятие слова. Теперь вопрос впервые звучал иначе: было ли проклятие вообще?

Глава 4: «Слёзы Феникса»

После той поездки в Ривенхайм Газар уже не сумел оставить пещеру в покое. Он вернулся в Ривенхолд, сдал то, что обязан был сдать, выслушал обычные вопросы и снова занялся делами Церкви, но северные скалы будто остались где-то за плечом. Вечерами, когда коридоры храма стихали, он разворачивал исправленный рисунок рун и ловил себя на том, что помнит не столько линии, сколько холод невидимой поверхности под ладонью.

Через несколько недель он пришёл снова. Потом ещё раз — по первому снегу, когда камни у входа стали скользкими, а пальцы немели раньше, чем он успевал закончить зарисовки. Весной принёс верёвку и уголь, летом — деревянную мерную планку. Прошёл год, за ним другой. В церковных журналах его путь растворялся среди настоящих поручений: опросов в горных деревнях, осмотров мест, где после опасного слова погиб человек, поисков свидетелей. Газар возвращался с настоящими отчётами — и всё равно оставлял для себя ещё один день, ещё один крюк к северным скалам.

Пещера не менялась.

За узким проходом по-прежнему стояла невидимая преграда. Стоило коснуться её ладонью, как под пальцами проступали угловатые знаки и по коже проходил холод. Теперь Газар называл их рунами — осторожно, только в собственных записях. Слово, услышанное от Торана, не объясняло их устройства, но хотя бы давало название тому, что прежде было просто неизвестной преградой.

Поначалу он заставлял себя только наблюдать. Это было труднее, чем казалось.

Он измерял ширину прохода, отмечал, где знаки вспыхивают чаще, сравнивал рисунки. Приносил копии старых церковных изображений, найденных на оружии и камнях после странных случаев, но сходства почти не было. Иногда, раздражённый собственной беспомощностью, давил на преграду обеими ладонями, упирался плечом, стучал деревянной рукоятью ножа. Ответом оставались холод и короткая вспышка знаков.

Однажды, очищая мокрый камень у правой стены, он заметил тонкую борозду. Линия была слишком ровной для природной трещины и совпадала с одним из лучей руны, появлявшейся на преграде. После этого поиск стал другим.

Руны находились не только в свете.

Часть их была нанесена прямо на камень, почти незаметно. Некоторые линии уходили к потолку, другие спускались к полу. Газар зарисовывал их, возвращался через месяц и проверял снова. Когда убедился, что рисунок не меняется, решился повредить одну из самых внешних линий.

На третий удар зубила голубой свет вспыхнул сразу по всему проходу.

Газар отшатнулся и несколько мгновений ждал последствий, но ничего не произошло.

Он снова коснулся преграды. Та оставалась твёрдой, однако руна возле повреждённой борозды теперь загоралась не полностью.

В тот день Газар больше ничего не тронул.

В следующий приезд он повредил вторую внешнюю линию. Потом третью. После каждого удара ждал — не вернётся ли свет, не затянется ли борозда, не ответит ли пещера чем-нибудь новым. Между опытами проходили недели и месяцы. Не зная, способна ли преграда восстановиться и что произойдёт при повреждении центрального рисунка, Газар двигался медленно, хотя желание увидеть другую сторону становилось всё сильнее.

Постепенно сопротивление изменилось. Сначала почти незаметно. Потом под сильным нажимом невидимая поверхность начала подаваться на толщину пальца.

Одному человеку этого всё равно было недостаточно.

Только тогда Газар впервые попробовал «силус». Он уже знал: повреждённая преграда отвечает на физическое давление.

Он встал перед дверью один, упёрся обеими ладонями и произнёс слово, удерживая в сознании только одно движение: вперёд. На несколько мгновений собственное тело стало непривычно лёгким и сильным. Каменная крошка под сапогами сдвинулась, в плечах возникло опасное ощущение, будто сопротивление перестало иметь значение. Газар сразу вспомнил десятки отчётов о вывихнутых суставах и разорванных сухожилиях. Он толкнул.

Голубые знаки вспыхнули. Преграда дрогнула и подалась чуть глубже, чем прежде, но осталась на месте. Через несколько вдохов в локтях появилась боль, и Газар прекратил воздействие. На обратной дороге руки ныли до самого вечера.

Позже он повторил попытку ещё дважды — после долгих перерывов и с тем же результатом. Усиливать воздействие означало проверять предел уже не двери, а собственного тела.

Этого Газар делать не собирался.

Газар видел, чем это заканчивается: человек получал силу поднять балку или вытолкнуть повозку, а потом обнаруживал, что суставы и сухожилия остались прежними.

В конце концов вывод стал неприятно прост: одному ему не хватало силы. Нужны были люди.

И словно в насмешку именно тогда церковное начальство решило напомнить ему, что даже собственным временем он распоряжается не вполне сам.

* * *

Через четыре дня после возвращения из гор Газара остановили у дверей архива.

— Верховный ждёт тебя.

Послушник, передавший слова, сразу ушёл, словно не хотел иметь к разговору никакого отношения. Газар проводил его взглядом и положил на место свиток, который собирался взять с собой.

За прошедшие годы изменилось и положение человека, который когда-то вызывал Газара для отчётов. Старший жрец поднялся во главе Церкви Тишины и теперь был Верховным. Для Газара перемена титула мало что изменила: тот же спокойный голос, та же привычка выслушивать до конца и то же право закрыть перед ним нужную дверь. Верховный жрец сидел в небольшой комнате за главным залом. На столе лежали журналы выездов, несколько писем из северных приходов и знакомая связка ключей от старого хранилища.

Газар заметил ключи прежде, чем сел.

— Ты снова был в Ривенхайме, — сказал Верховный.

Это не было вопросом.

— Был.

— По поручению?

— Я проверял старый след.

— Я спросил не об этом.

Газар выдержал короткую паузу.

— Нет. Не по поручению.

Верховный перевернул лежавший перед ним журнал. Несколько строк были отмечены тонкими угольными чертами.

— За последние месяцы у тебя удивительно много дел возле северных приходов. В одном месте ты действительно опросил семью погибшего. В другом поговорил с мельником. В третий раз вернулся с пустыми руками. В четвёртый даже не написал отдельного отчёта.

— Не каждый след чего-то стоит.

— Согласен. Но обычно ты именно тот человек, который считает стоящим даже след, оказавшийся ложным. Хотя бы потому, что из него можно понять, где ошибся свидетель.

Газар ничего не сказал.

Верховный откинулся на спинку стула. Он был уже немолод, но усталость в лице появилась не от возраста. Все годы после катастрофы Церковь росла быстрее, чем успевала понять собственные правила. Приходы требовали наставлений, семьи — ответов, правители — уверенности, которой у жрецов часто не было. Газар знал это и потому долго считал терпение Верховного достоинством.

Сегодня это терпение мешало.

— Что ты там ищешь? — спросил Верховный.

— Если бы знал, уже не искал бы.

— Не играй словами.

— Я не играю. Есть место, связанное с несколькими старыми свидетельствами. Пока я не уверен, что связь настоящая.

— Какое место?

Газар выдержал его взгляд.

— Когда буду уверен, принесу отчёт.

Верховный долго молчал. Потом взял связку ключей и положил её ближе к себе.

— Вот этого я и опасался.

— Чего?

— Что ты начнёшь считать осторожностью всё, что позволяет не отвечать перед другими.

Слова были произнесены спокойно. От этого они задели сильнее.

— Я много лет приношу вам отчёты.

— И всё это время оставляешь половину мыслей в своих тетрадях. Я знал.

Газар впервые за разговор действительно удивился.

Верховный заметил.

— Ты не единственный человек в храме, который умеет видеть закрытый ящик под столом. Я не трогал твои записи, потому что человеку иногда нужно место для сомнений, прежде чем он готов назвать их выводом. Но тайная работа и тайное место — уже другое.

— Вы хотите запретить мне исследования?

— Я хочу, чтобы ты перестал исчезать в горах без ведома Церкви. Следующий выезд — только с моим разрешением.

Газар перевёл взгляд на ключи.

— И хранилище?

— Старые книги будешь получать через хранителя архива. Скажешь, что ищешь, — он выдаст нужное.

— А если он решит, что нужное мне не нужно?

— Тогда придёшь ко мне.

— И решите вы.

— И прикажу говорить.

Простой ответ повис между ними тяжелее угрозы.

Газар медленно кивнул.

— Понятно.

— Надеюсь.

Он уже поднялся, когда Верховный добавил:

— Я не считаю тебя врагом, Газар. И не хочу, чтобы ты им стал.

Газар обернулся.

— Тогда не закрывайте передо мной двери.

— Иногда дверь закрывают потому, что за ней опасно.

— А иногда потому, что один человек решил, будто лучше другого знает, куда тому можно входить.

Верховный нахмурился.

— Осторожнее.

Газар опустил взгляд.

— Простите.

Он сказал это правильно, тем тоном, которого ждали от младшего служителя. Верховный отпустил его коротким кивком.

В коридоре Газар остановился у узкого окна. Внизу темнел внутренний двор, на кухонной крыше блестела после дождя вода, двое послушников тащили корзину с дровами. Всё выглядело обычно. Но одна мысль уже не давала ему покоя.

До сих пор Газар спорил с чужими выводами, с плохими свидетельствами, с собственными ошибками. Любую из этих преград можно было преодолеть знанием. Теперь перед ним стоял человек, которому не требовалось доказать, что Газар ошибается. Достаточно было права сказать «нет».

Газар ещё не называл это властью, но впервые ясно почувствовал её вес.

Через неделю он начал искать тех, кто пойдёт с ним в горы.

* * *

Тивен попытался отказаться ещё до того, как понял, зачем понадобился Газару.

Он сидел во внутреннем дворе храма на низкой каменной скамье и чинил ремень от сумки. День клонился к вечеру; из кухни тянуло дымом и варёным луком, у колодца спорили двое послушников. Тивен держал ремень между коленями и так внимательно протягивал вощёную нить через старую кожу, будто всё остальное его не касалось. Газар остановился рядом и подождал, пока тот заметит тень у своих ног.

— Завтра идёшь со мной в горы.

Тивен не поднял головы.

— Нет.

— Я не спрашивал.

Тивен поднял голову. На мгновение в его лице мелькнуло обычное раздражение, но тут же исчезло. Он услышал не слова — тон. Вокруг всё так же гремели вёдра, кто-то смеялся у кухни, однако между ними стало тихо.

Газар не торопил его. Тивен ещё раз продел нить, затянул узел сильнее, чем требовалось, и только тогда отложил ремень.

Тивен был худощавым мужчиной с длинными пальцами и привычкой тереть большим пальцем старый шрам возле локтя, когда нервничал. В храм он попал после нескольких случаев с «Силусом». Первый раз слово сорвалось у него в шестнадцать лет, когда они с отцом вытаскивали телегу из весенней грязи. Второй — во время пожара. Тогда Тивен поднял обгоревшую балку, которую до него не смогли сдвинуть трое взрослых мужчин, и потом почти месяц носил руку на перевязи.

Церковь решила, что безопаснее оставить его при храме.

Газар решил, что это делает Тивена подходящим человеком для одного очень определённого дела.

— Мне нужен тот, у кого «силус» уже срабатывал, — сказал он.

Тивен наконец поднял голову.

— Вот теперь точно нет.

— Ты пойдёшь.

— А если я откажусь?

— Тогда я повторю приказ. Лучше не доводи до этого. Ты знаешь, что может случиться с «силусом», и потому нужен мне больше человека, который ничего о нём не понимает.

Тивен отвёл взгляд и провёл большим пальцем по старому шраму возле локтя. Это движение Газар видел раньше — всякий раз, когда разговор касался слов, которые однажды уже вышли из-под контроля. Когда Тивен заговорил снова, голос стал тише.

— Что нужно делать?

— Ничего. Давить на железный лом.

— В горах.

— Да.

— И для этого вы несколько лет искали именно меня?

— Нет. Несколько лет я искал способ обойтись без тебя.

Тивен посмотрел на него дольше, чем требовал ответ.

— Понятно.

Газар ничего не добавил. Этого оказалось достаточно.

С Рокаром разговор оказался короче, но не легче. Он выслушал Газара стоя, прислонившись плечом к дверному косяку, и ни разу не перебил. Широкоплечий, молчаливый, он слишком давно сопровождал церковные группы в опасные места, чтобы не услышать в голосе приказ. Когда Газар сказал, что дорога займёт два дня и придётся тащить железный лом, Рокар медленно посмотрел ему в лицо. Вопросов было видно больше, чем он задал.

— Во сколько выходить?

Другого Рокар не спросил.

Лирена Газар выбрал по другой причине — и дольше всего сомневался именно из-за него.

Лирен работал в архиве и был моложе остальных. Он обладал острым зрением, аккуратным почерком и привычкой замечать такие мелочи, из-за которых старшие переписчики начинали кашлять и отводить глаза: неверную дату, пропущенное имя, слово, которое в одном свидетельстве звучало чуть иначе, чем в другом. Газар не знал, считать ли это достоинством характера или недостатком воспитания, но для наблюдений такая привычка была полезна. К тому же Лирен ещё не научился делать вид, будто ничего не заметил. Именно это впоследствии тревожило Газара сильнее всего.

Перед выходом он собрал троих у себя.

На столе лежала грубая карта северных склонов Ривенхайма. Нужной пещеры на ней не было.

— О поездке никому не говорим, — начал Газар. — Если спросят, проверяем старые случаи у подножия. Это не просьба.

Лирен сразу нахмурился.

— Верховный не дал разрешения?

— Нет.

— Он знает, куда вы ходите?

— Нет.

Рокар, стоявший у двери, перевёл взгляд с карты на Газара.

— Значит, если нас поймают, неприятности будут не только у вас.

— Именно поэтому будете молчать. Мы вышли без разрешения, и назад никто не повернёт только потому, что испугался последствий.

Никто не возразил сразу. Тивен опустил взгляд на свои руки. Лирен крепче сжал книгу, и кожа на корешке тихо скрипнула. Рокар остался у двери, но теперь уже не выглядел человеком, который просто пришёл узнать время выхода.

Тивен всё же спросил:

— Что там?

— Не знаю. Есть только предположение, и доказательств у меня нет.

— Вы ведь хотя бы предполагаете.

Газар помолчал.

— Предполагаю, что это связано с ночью катастрофы.

Слово будто забрало из комнаты остаток воздуха. За стеной кто-то прошёл по коридору, послышался короткий смех, затем шаги стихли. Здесь никто не улыбнулся.

Лирен опустил взгляд на карту.

— С крылатым ящером?

Газар не ответил сразу. Ему не понравилось, как легко слово прозвучало вслух.

— Возможно.

Рокар медленно выдохнул через нос, но ничего не сказал.

— Внутри, — продолжил Газар, — не произносите ни одного слова из закрытых списков, если я не скажу. Не трогайте то, чего не понимаете. Если скажу уходить — уходим без вопросов.

Тивен поднял на него глаза.

— А если это скажет кто-нибудь из нас?

Вопрос был справедливым.

— Тогда я сначала выслушаю причину.

Тивен кивнул.

На рассвете они вышли из Ривенхолда.

Первые часы дорога была знакомой. По ней ходили телеги к северным деревням, возле ручьёв стояли простые каменные мостки, а на склонах ещё попадались пастухи. Лишь после полудня Газар свернул с тракта на старую тропу. Здесь Рокар молча забрал у Тивена часть общего груза, Лирен убрал книгу поглубже под плащ, спасая бумагу от мелкого дождя, и разговор сам собой закончился.

К вечеру они нашли старый пастуший навес — три каменные стенки и крыша, давно просевшая с одного края. Внутри было сухо. Рокар разжёг небольшой огонь, Тивен разломил хлеб, а Лирен всё-таки достал записи.

Газар заметил это, когда тот уже несколько минут водил пером по странице.