Записки из старой тетради

В одночасье этот счастливый мир померк… По углам нашего дома, тяжёлой паутиной повисла тревога и недосказанность. Застывающие в воздухе слова обид и претензий, как ледяные иглы целили прямо в детское сердце. Тревожное молчание родителей. Ложась спать, я смотрела в угол над кроватью, стараясь всем известным мне детским волшебством, разогнать этот холод.

Потом разбилось большое зеркало. Никто не знал, что это сделала я. Нечаянно. Большое зеркало разлетелось на тысячи, маленьких зеркал, которые продолжали отражать в себе лица мамы, папы, уродуя и искажая их.

- В доме будет покойник- выдохнула мама- плохая примета… Ещё всё хорошо. Последний мой год в подготовительной группе детского сада и предвкушение нового статуса первоклашки. Пахнущие пылью, жаркие июньские дни. Мама, делает дома ремонт, отец, как прежде уходит утром на работу, но зеркало уже разбилось…

Солнце встаёт каждое утро. Мы так привыкаем к этому и не представляем, что может быть по-другому. Оно тёплое. Оно вечное. Оно всегда есть и никуда деться не может! Всю мою маленькую жизнь было солнце и были мама и папа, и это как дышать! Родители, для ребёнка, как солнце, навсегда!

Лето кончилось.

Месяц назад мне исполнилось семь, а в этот солнечный день октября я узнала, что отец умер. Солнце взошло, а отца уже не было. Я не знаю, любила ли я его? Было странно. И безразлично. Я ещё не знала, что такое-умер. Взрослые гладили по голове, совали конфеты и отворачиваясь называли сироткой. Странные взрослые…

Солнце тонуло в опавших, ярко жёлтых листьях, согревая этот готовящийся к зимнему сну мир. Утро, одиннадцатого октября с запахом прихваченной ночными заморозками полыни.Если попеременно закрывать, то левый, то правый глаз -- солнце, сквозь узор из почти голых веток деревьев на фоне синего осеннего неба прыгает с ветки на ветку, как живое.

Я иду в школу.

Очень хочется размахивать портфелем, как на красивых картинках в букваре, но нельзя, потому что там чернильница со смешным названием, непроливайка. Но не смотря на название, чернила проливаются. Это последний год, когда в первом классе использовали перьевые ручки и чернила. За что так мучали детей?! Писать перьевыми ручками было безумно не удобно. Они скрипели, царапали тетрадь и брызгали чернилами. Шариковые ручки уже существовали, так же, как и дурацкое мнение, что перьевая ручка учит чистописанию. Ничему она не учит, проверено!

Старенький портфельчик, его нам кто-то отдал, но мне это не важно. В свой первый класс, в школу на окраине города, я шла одна, из чужой квартиры, куда меня привезла мама ещё летом.

Три месяца назад, в конце июня, к подъезду моего дома подъехала большая, грузовая машина. Взрослые суетились, переговаривались приглушёнными голосами. Какие-то дяди стали выносить из нашей квартиры вещи на которые указывала мама. Соседи высыпали на улицу и выстроились вдоль тротуара ведущего от подъезда к большой машине. Как на похоронах.

Я путалась под ногами у взрослых прижав к груди старого, рыжего, набитого опилками игрушечного лисёнка и мало чего понимала. Меня захлёстывало то обилие внимания, свалившегося на меня вдруг. Я вышагивала между ровного строя соседей, как по красной дорожке к огромной машине и все эти люди смотрели на меня, как никогда до этого.

Внутри машины сидел улыбающийся дядька. Он подхватил меня, и я взлетела высоко, прям в кабину с огромным рулём и всякими приборами и стрелочками. В машине пахло горячим машинным маслом и табаком. Дядька посадил меня на колени и разрешил покрутить руль. Я замерла, боясь спугнуть этот волшебный миг и даже нажала на кнопку посреди руля. Машина, просигналила и это было счастье!

Наконец вышла мама и села в кабину рядом со мной. Двор нашего дома, утопающий в яркой зелени аккуратно подстриженных кустов диких яблонь, качнулся в лобовом стекле машины и поплыл. Машина фыркала и наконец натужно рыкнув сдала назад. Водитель, быстро вращая колесом руля вывел машину на дорогу, и мы поехали. Я впервые в такой огромной машине и не спускала глаз с водителя, того, как он крутил руль, переключал передачи при помощи огромного рычага посередине кабины.

В моём детском воображении руль, это уже огромный штурвал, а машина корабль. Мне разрешили встать, и придерживаемая мамой я смотрела в переднее стекло и передо мной уже разливалось море, в котором я плыла навстречу приключениям.

Я не могла представить, что мы сейчас уезжаем из моего счастливого детства, от моего папы, навсегда. Я просто хотела прокатиться на большой машине и пройти по дорожке. И чтобы на меня, на моего рыжего лисёнка все смотрели.

О том что навсегда, я узнала, когда вещи из машины выгрузили в незнакомой мне квартире, а мама почему-то нервничала. Я сидела на своей кроватке у входной двери и плакала, не понимая почему я не могу вернуться к папе. Приключение закончилось, и я хочу домой.

Мама влюбилась и теперь у неё новый муж, а мою кроватку поставили у входной двери в чужой квартире. И мне надо жить дальше. Дети не умеют долго плакать, и не умея ничего изменить, начинают искать игру.

Вихрь новизны захватил меня. Полная свобода, новые друзья, щенки в сарае, походы на кладбище, казаки-разбойники и набеги на дачные посёлки. Но мне только шесть лет и мне очень хочется снова оказаться под рукой отца и что бы он читал книгу, а я могла бы спрятаться там и снова чувствовать его защиту. Это для меня важно!

###

А сейчас я иду в школу. Взрослые сказали, что папа умер и меня отпустят с уроков на похороны. Папе сделали операцию аппендицита, но у него почему-то разошлись послеоперационные швы, и он умер. После того как мама увезла меня, я его так и не увидела. Говорят, он очень любил нас, свою семью.

Любовь стала причиной смерти отца. Так бывает… В двери моей детской безмятежности, вломилась беда и поселилась там надолго. Так я встретила своё семилетие.

Глава 7

Про любовь

Отчим родом из Запорожья, что на берегу Днепра. Его семья пережила немецкую оккупацию. Бомбёжки, голод, фашисты на постое в хате и трупы односельчан на виселицах. Первый раз отчим украл у немцев новогодние подарки. Ему было восемь лет. Мать отходила его за это отцовским ремнём. После освобождения от фашистов, всех переживших оккупацию ждала дорога в Сибирь. Бежали от голода. Просто бежали. По дороге нелепо погибает его отец.

Уже в О-ке беспризорничал. Его мать не справлялась с тремя дочерями и двумя мальчишками. С четырнадцати лет на малолетке. Взрослел отчим, менялись статьи УК и тюрьмы. Намотал в общей сложности семнадцать с половиной лет заключения. По большей части за драки и воровство. Послевоенное поколение, оно было такое.

Он не выносил чистоты в доме и всячески выказывал своё презрение к порядку и деньгам. Тюремные законы продолжали для него существовать и в «мирной» жизни. У отчима не было своих детей и понятие семьи было абстрактным, но он любил мою маму. Так как мог… Эта любовь спасла его от очередного срока и изменила жизнь, но лишила нас с сестрой детства и научила меня не доверять любви.

Когда мама увезла меня в свою новую жизнь с любимым мужчиной, сестра осталась с отцом. Она была старше и больше понимала в происходящем, поэтому просто спряталась.

А пока новая жизнь на окраине города научила меня самой заботиться о себе. В то лето, я впервые ночевала на улице, потому как про меня просто забыли. Все!

###

Не хочется писать о любви. Это просто слово, обретающее силу в период гормональных гонов особей, не зависимо от пола. Проходит гон, проходит и любовь. Как плод остаются дети. С рождением новой жизни, любовь проявляет своё другое качество и становится в детях по настоящему вечной. Всё остальное – пустой звон словесных оборотов и метафор. В этом правда. Люди наряжают любовь в розовые одежды высокопарных эпитетов, наделяя любовь кружевами романтики и другой ерунды. Что это за чувство, если человек теряет здравомыслие и благодаря этому страдают дети, не способные защитить себя? Мы с сестрой не могли выбирать, поэтому просто жили своё детство, как есть.

Глава 8

Дети войны

Маме было двадцать семь лет, когда родилась я. У нас со старшей сестрой разница в три года и девять месяцев. Меня никто не ждал. О моём рождении никто не мечтал. От меня просто невозможно было избавиться. Бог как-то так управил, что когда мама поняла, что снова беременна, то побоялась делать аборт. В то время не было практически никаких контрацептивов, кроме резинового изделия номер два, а народные средства далеко не всегда эффективны. Послевоенным, государственным законом аборты были строжайше запрещены.

За полгода до беременности мной, мама после тяжёлого криминального аборта очнулась в бурьяне у дороги. По-видимому, что-то пошло не так и «кровавая повитуха» со своим мужем вытащила молодую женщину ближе к дороге и бросили. Очнулась она ночью. Полежала немного, потихоньку встала и пошла домой, придерживаясь за заборы. Через два дня на работу. К врачу нельзя, существовало суровое наказание как для «кровавых повитух», так и для женщин, пользовавшихся их услугами. Дома ждал муж и полуторогодовалая дочь, моя старшая сестра. Маме повезло, она выжила.

Жестокое время. Страх голода. Даже одежда была не столь важна. Я не говорю уже про образование. Мама рассказывала о голоде в войну, вкусе лебеды, рогОза и счастье дожить до весны.

Бабушка, чтобы накормить троих детей, в то время, когда дед был на фронте, глубокой осенью ходила на поля, уже прихваченные ледком, собирать колоски, оставшиеся после уборочной и испугавшись какого-то звука бежала домой так, что казалось получила сотрясение мозга, настолько сильно потом болела голова.

За колоски давали десять лет на лесоповале, а детей по детским домам.

Ценности.

У детей войны другие ценности. Важно одно – выжить. В десять лет маму отдали в няньки в город, это была огромная удача и беда. Полуголодное существование в людях и четыре класса образования и шанс выжить. Однажды не выдержав тоски по дому, мама в резиновых сапогах, зимой, отправилась в деревню, на попутках. От трассы до деревни тридцать восемь километров, в мороз девочка шла пешком. С обмороженным, опухшим лицом, постучала в родной дом и ещё долго просидела в углу хаты не узнанная родной матерью… Резиновые сапоги пришлось срезать с опухших от мороза ног, зато осталась дома.

В то время уехать из деревни в город на работу, было практически невозможно, потому что деревенским не выдавали паспорта, а без паспорта устроиться на работу в городе никак. Это не дореволюционная Россия, это послевоенная Сибирь. Таких тяжёлых судеб было великое множество. Дети войны, как могли выживали и сохраняли своих детей. Как могли.

Роды.

Мама любила рассказывать, как до последнего мечтала избавиться от беременности мной. На работе таскала фляги и ящики в надежде скинуть. Потом смирилась. Бедность, вечная нехватка и страх голода. Но, по-видимому, у Бога на меня были планы и я, несмотря ни на что, родилась. Мягко говоря, не обычно, но всё же…

Вторая половина июля. Мама глубоко беременная мной, за две недели до родов, решила отдохнуть в деревне, возле своей мамы. Врач, который наблюдал её в городе, очень ответственно подсчитал сроки родов. Приходились они на конец июля, начало августа. Оплачиваемые декретные отпуска тогда были полтора месяца до родов и полтора после, а дальше молодая мама обязана была выходить на работу. Лето выдалось жарким, с короткими грозами и очень урожайным на всякие лесные дары.

Беременность не первая, самочувствие отличное, а тут земляники поляны не тронутые. Понесло маму в лес по ягоды. Одну не пустили, снарядили для пригляда родственницу, тётку Марфу. Набрали они ягод во всю посудину какая с собой была. А когда и посудина кончилась, то связали рукава старенькой кофты, и туда набрали, да ещё и грибочков-абабочков молоденьких, крепких, ядрёных сверху. Уже и устали, и солнышко в зените, и возвращаться давно пора. До дому километров пять шагать. А лес всё не отпускает. Всё-таки вышли на дорогу.

По старинному обычаю, поклонились лесу за дары щедрые в пояс, и повернули к родной деревне. Только отошли они от леса с километр, мама начала рожать! Тётка напугалась. Семьдесят лет прожила, ни разу роды принимать не приходилось. Причитает, кричит, ко всем богам взывает и между делом юбки свои нижние на пелёнки рвёт. А мама, от схваток ойкает, но тётке не разрешает, ягоды ни из кофты, ни из ведёрок на дорогу выбросить. Воды с собой почти нет. Хоть караул кричи! На дороге никого, до деревни далеко. То ли родихина жадность какую роль сыграла, то ли бабка, сильно к Богу взывала, то ли Леший сжалился над обеими, только схватки стали стихать. Да и стихли.

Встала мама, да с божьей помощью, до деревни и дошли. Всё что наохотили, домой припёрли. Рассказали, что с ними случилось. Наслушались охов да вздохов, отмылись в холодной бане и стали ждать, когда схватки снова начнутся. Дитё то, совсем недавно, в поле, явно хотело выйти в божий мир. Ждать-пождать, ан нет! Тишина. Возится малыш, пинается, а выходить передумал. В общем, переходила мной мама, ещё сорок три дня. Это медицинский, зафиксированный факт! Свершилось всё, только в первой половине сентября. Наверное, тогда и начались мои нелады со временем. Ни одни часы у меня не приживались, чаще терялись, или просто раздражали своим присутствием на руке.

Опаздывать для меня, норма жизни. Тянуть до последней минуты и вскакивать в последние вагоны (трапы), это считай моё «всё». Хотя легко просыпаюсь в нужный час, вплоть до минуток. Часто оказываюсь в нужное время, там, где надо. Терпеть не могу, строго назначенное время и жёсткие правила. Но ни разу за всю жизнь, ничего заработанного, из своих рук, не выпустила, как мама те ягоды…

Глава 9

Гром

Ребёнок часто выживает там, где взрослые легко сходят с ума. Природа защищает психику малыша тем, что начисто стирает целые куски детской травмирующей памяти, оставляя только самое необходимое.

Из детства, после смерти отца, я многое не помню. Лишь яркими островками радости просвечивают время летних каникул в деревне у бабушки, которая своим мудрым чутьём сразу определила, что я никогда не буду жить в деревне.

Бабушка, мамина мама, родом из русской деревни в одну улицу, среди болот и многочисленных берёзовых околков. Когда-то деревня была больше, в три улицы, а на взгорке стояла большая деревянная церковь. Поездка к бабушке в деревню из города занимала около восьми часов тяжёлого бездорожья. В автобусе меня всегда жестоко укачивало, рвало. Автобус останавливался, меня умывали, поили и мы ехала дальше в бабушкино далёкое-далёко. Самая лучшая в мире бабушка Матрёна, была безграмотная. За пенсию в двадцать рублей расписывалась крестиком, но умела считать деньги и едва не умерла от ужаса впервые, уже после своих шестидесяти лет, увидев настоящий поезд. Я помню её мягкие натруженные руки с тёплым запахом особой, деревенской чистоты.

Однажды, в деревне, я стала свидетелем разговора бабушки и соседки бабы Поли. Женщины вспоминали, как во время войны одна из сельчанок, мать четверых деток, поздней осенью, чтобы накормить малышей ходила на поля и собирала оставшиеся после уборки урожая колоски ржи. По щиколотки в ледяной воде, с распухшими от голода ногам, она голыми руками выискивала среди ледяного месива воды и земли, колосья. Поля строго охранялись и женщину заметил сторож. Её осудили и дали десять лет каторги. Каким-то образом ей удалось бежать от конвоя и скрыться в лесу. Там, она выкопала землянку и ночами бегала к деткам, оставшимся на попечении старшей дочери десяти лет от роду. В самые голодные годы детей подкармливала всей деревней чем могли. Вышла она из леса через семь лет, в сорок восьмом году, когда с японского фронта вернулся её муж.

-- Матрёна, а ты помнишь, как бежала с того поля в сорок втором? - баба Поля легонько подтолкнула бабушку плечом. Из-под платка, накинутого на голову от летнего зноя, ярко голубые глаза соседки совсем по девчоночьи блеснули и женщины понимая друг друга рассмеялись. Потом прижавшись к друг другу головами на секунду замолчали.

-- Как вспомню, так голова начинает болеть. - смущённо улыбнувшись ответила бабушка. В сибирских деревнях не принято много говорить, о своих бедах, прожив всю жизнь бок о бок, женщины без слов понимали друг друга.

-- Бабушка, а что было в сорок втором? – сверкнула я любопытными глазами

-- Любопытной Варваре, на базаре нос оторвали в сорок втором. Ишь ты, всё ей знать надо. Пошли лучше корову встречать.

На меня, семилетнюю эта история произвела сильное впечатление.

-- Бабушка, а что такое каторга? – не унималась я стараясь идти поближе.

— Это гиблое место, внученька, там люди не выживают.

-- А где эта каторга, баба? —вопросы бабушке надо задавать сразу, иначе она опять закрутится по хозяйству, когда ещё у меня будет такая удача спросить.

-- Так за болотом.

-- За нашим?

-- Да!

-- Так значит мы живём возле каторги?

-- Не говори ерунды.

Навстречу качая лобастой головой с круто завёрнутыми рогами шла наша рыжая Марта.

В семьдесят четвёртом году бабушка гостила у нас в городе и наотрез отказывалась пользоваться благоустроенным туалетом, называя это святотатством. В её понимании расположение туалета за стенкой от кухни было невозможно по этическим соображениям, поэтому она пользовалась уличным туалетом в соседнем доме старого заводского общежития.

Светлая память бабушке.

####

Своё первое лето в деревне, без отца, я целыми днями пропадала на колхозных конюшнях. Бесстрашно заходила в клеть к диким, необъезженным жеребцам. В моём детском понимании, было невозможно, чтобы лошадь могла меня обидеть. У детей нет опыта страха.

Многие годы потом, в моих секретиках хранились бережно завёрнутые в газету, пряди из грив моих любимцев. Красавица Дочка молодая кобыла, трогательная, золотистой масти с белым подпалом. С длинной чёлкой, спускающейся на лоб и прикрывающей крупную «звёздочку». С умными карими глазами и палевой гривой. Белых гольфах на стройных ногах. В соседней загородке, похрапывал, нервно переступал копытами Гром -- отчаянный, злющий и неукротимый молодой жеребец. Чёрный как смоль, от кончиков ушей до самых подков. Лиловые, со сверкающими белками, настороженные и недоверчивые глаза.

Именно его лиловый глаз я впервые увидела между досок заколоченного окна в конюшне. Конь фыркал, принюхиваясь к моей руке, поворачивал морду, чтобы лучше разглядеть в узкую щель.

-- Ты не подходи к нему близко то, он дикий, и запросто зашибёт. Два раза пытался его объезжать. Это гад чуть меня не убил. Ни в какую не даётся. Если в воскресенье опять не получится, придётся на колбасу. Такие деньжищи за него колхоз отдал, а он рвёт всех, кусается как собака, лягается.

Я обернулась на голос. Позади меня стоял конюх, и как-то мимо меня, смотрел на нависающую над окном конюшни, крышу, покрытую дёрном. Молодой мужик в фуфайке, не смотря на летнюю жару, резиновых сапогах и кепке.

-- Третий день не даю ему воды в наказание, чтоб смирился.

-- А разве можно на колбасу? -- неожиданно прорезавшимся голосом, возразила я.

-- Ну а что с ним делать? Если объездить не получится, то на колбасу, или в соседний совхоз продадим, пусть там с ним мучаются. - махнув рукой, конюх повернул в сторону деревни. Полуденное солнце, обнимало летним зноем землю, разогревая запах свежескошенной травы, навоза и лошадиного пота. Воздух густым маревом струился видимыми, горячими струйками, восходящих от земли потоков.

Проследив за тем, как исчезала спина конюха, я нырнула в прохладу конюшни через соседнее окно. Я не любила слово «колбаса». Пустое ведро нашлось быстро, и громыхая им, я отправилась на поиски воды. Бочка с водой, в каких у нас в городе продавали летом квас, стояла в створе ворот. Кран легко открылся, и тугая струя воды, ударила в дно старого ведра, разбрызгиваясь радугой капель.

Когда тебе семь лет, то полведра воды, это уже тяжёлая ноша. Кряхтя и отпыхиваясь, потащила ведро к клети, в которой стоял Гром. Откинув крючок, я широко открыла дверь, выставила вперёд ведро с водой и уставилась в скосившийся на меня глаз.По-видимому, тоже в наказание, Гром был привязан на очень короткий повод и мог только слегка повернуть ко мне голову, одним глазом. Я протянула вперёд ведро и ноздри коня, с храпом, втянули воздух.

Перебирая задними ногами, Гром нервничал и никак не мог меня определить, друг я или враг. Обозначившись в проёме клети, я дала время коню принять решение и двинулась вперёд, с натугой поднимая ведро к морде. Пил он долго и жадно. К бочке с водой я ходила ещё четыре раза, стараясь набрать побольше. Потом вычистила ему ясли от объеденной травы и натаскала свежей, уложив её повыше, чтобы было удобно есть. Затем забралась в эти самые ясли и перебирая чёлку, спадающую на глаза Грома, рассказывала ему все свои детские мысли и сморенная жарой, уснула. Разбудил меня своим сердитым храпом, Гром.

Подняв голову, увидела, как четыре мужика, за барьером клети, не смея подходить ближе, обсуждали, как меня вытащить и громко удивлялись, как конь меня до сих пор не убил. Я ещё немного полежала с закрытыми глазами обдумывая, как бы мне смыться не заметно и стоило мужикам отвлечься как я выскользнула между досок в окно и припустила к деревне.

Дома меня опять пытались отлупит хворостиной, на этот раз бабушка, от которой, я виртуозно уворачивалась и громко голосила, что больше не буду. Оттого ли что детей хранят ангелы, или от того, что они не пахнут, как взрослые страхом, животные, даже с дурным характером не трогают их. Об этой истории ещё долго в деревне ходили разговоры о городской девчонке, которая залезла в клеть к зверюге.

Грома, всё-таки продали в другой колхоз. Приехавший смотреть коня, зоотехник, выслушав историю про меня и Грома, пообещал, что оставит его на племя, поверив, что Гром не потерян для народного хозяйства, а колбаса подождёт.

В то лето, моя бабушка, первая узнала, что я хочу стать ветеринаром и лечить животных только после того, как побуду актрисой и лётчиком. Бабушка не спорила...

Глава 10

НЕГРЫ В ПЕЩЕРЕ

Вечер шикарного лета. С теплом, с дневной жарой, ярко-жёлтым песком пляжа. Если бы родители знали, что мы ходим купаться на Иртыш, головы бы нам точно по откручивали!

В каждой квартире нашей двух подъездной хрущёвки, где были дети, ремень всегда весел на видном месте, поэтому родители ничего не знали о нашем счастливом детстве! Мы берегли их покой и свои задницы.

В воздухе уже чувствовались едва уловимые нотки спеющей полыни, а само августовское лето было зрелым, утомлённым и расслабленным. Уже всё случилось! Деревья, травы, успели отцвести и даже дать плоды вполне пригодные к употреблению, птицы вывели и поставили на крыло своих птенцов, а наши платьица, купленные в июне, почему-то стали короткими.Накупавшись и объевшись по дороге домой боярки, облазив все овраги с их чудесами, уставшие и довольные, мы вернулись домой. Мы-это наша дворовая братия, дружная, несмотря на разницу в возрасте. Самой младшей пять, мне шесть, а старшему пятнадцать лет.

Таскаясь за старшими братьями и сёстрами, слушая их «взрослые» разговоры, «мелкие», а к их числу относили и меня, много чего терпели, только бы остаться в «избранном обществе» старших. В тот день в нашем детском коллективе обсуждалась история «гроба на колёсиках». Ой, извиняюсь! Не просто гроба на колёсиках, а чёрного гроба на колёсиках, в чёрной пещере. То ли взрослые пацаны хотели отвадить мелких, то ли действительно их накрыло творческое вдохновение, но весь день мы слушали разные варианты этой истории о гробах и неграх, обрастающей всё более страшными подробностями и новыми персонажами.

Летний день в детстве, до краёв насыщенный событиями был целой жизнью, поэтому вечер, мягко перекатывающийся в темноту ночи, обнимал провожая сначала в мечты, а потом и в сон. Как детский мозг сложил из событий ушедшего дня сон, в котором чёрный гроб разъезжал по пещере, подгоняемый чёрными неграми, со сверкающими в темноте, белыми зубами?! На тот момент я и настоящих негров то видела только по телевизору!

Проснувшись, испуганная сном, я перебралась в кровать к сестре, и только уткнувшись носом к ней в руку, почувствовала полную безопасность и наконец-то смогла подумать свою самую главную мысль: почему чёрные негры в чёрном гробу, были такими весёлыми? Утром, сестрёнка, выпытала у меня причину моих страхов, и нашим пацанам здорово досталось и строго-настрого было запрещено рассказывать страшилки при мне.Старшая сестра—это очень важный человек, потому что при ней даже чёрные негры, в чёрном гробу, в чёрной пещере — весёлые!