Буян: сказание о Пустом

Е. Зборовская

Буян: сказание о Пустом

Вина означает «я совершил ошибку», а стыд – «я и есть ошибка». Вина хотя бы позволяет надеяться на искупление.

Б. Браун

Глава

ПЛЕЙЛИСТ

Кино – «Кукушка»

Nautilus Pompilius – «Дыхание»

Найк Борзов – «Погружение»

Мельница – «Дорога сна»

Калевала – «Ведьма»

Король и Шут – «Медведь»

Сектор Газа – «Взял вину на себя»

Сплин – «Выхода нет»

Nautilus Pompilius – «Крылья»

Би-2 – «Полковнику никто не пишет» (!)

Земфира – «Искала» (!)

Пелагея – «Пташечка»

ДДТ – «Белая река»

Мельница – «Прощай»

Мельница – «Дороги»

Баста – «Сансара»

(!) Признаны иноагентом

ПРОЛОГ

Где-то вдали от людских глаз, на краю света, в бушующем море, спрятан клочок земли – остров, скрытый ото всех.

Остров, который для одних – лишь легенда, а для многих не существует вовсе.

Остров, по берегам которого носятся штормовые ветра, пригибая крепкие стволы сосен.

Остров, где не властвуют люди.

Остров начала и конца.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Берег острова был, как всегда, неспокоен. Остров не зря звался «Буяном» – отвесные скалы берега, о которые разбивались мощные и шумные волны. Заскорузлые и извилистые сосны гудели под напором яростного ветра, пригибались к земле ветви тиса, почти касаясь кустов бадана. Небо переливалось оттенками от серого до темно-синего. Весь окружающий вид так и говорил, что скоро к острову прибудет шторм, но нет – такая погода тут была обычным явлением. В воздухе витал аромат соли и мокрого песка, пения птиц было не слышно – видно, они боялись прилетать на штормовой берег.

Если шторм и был привычным для острова, то неподвижная фигура в яркой рубахе была чужеродным пятном, которое незаконно вмешалось в окружающую действительность, нарушив привычную картину берега. Пятно шевельнулось. Над яркой рубахой показалась всклокоченная светлая голова. Она повернулась в одну сторону, в другую и обратно. Задумчиво наклонилась к плечу. Даже затылок выражал явное недоумение.

Растрепанная шевелюра показалась над колышущейся травой. Теперь стало видно обладателя яркой рубахи и светлого затылка – рослый парень лет тридцати на вид. Губа его была рассечена, на правой скуле – ссадина, идущая на бровь и уходящая под светлую чёлку. Создавалось впечатление, что парень тормозил лицом об землю. Левый глаз его затек, а нос был немного свернут вбок – судя по всему, он был сломан. Рубаха его была пыльной, руки были целыми, но под ногтями чернели куски грязи. Он вытер, поморщившись, со рта рукавом запёкшуюся кровь, затем поднялся и, слегка пошатываясь, огляделся уже стоя на ногах. Стоять было тяжело: яростный ветер сбивал с ног, заставляя глаза щуриться и слезиться. Но тут парень нашёл то, что искал, – место, где можно спрятаться от бури. Этим местом оказалась ветхая покосившаяся не то избёнка, выглядывавшая из зарослей тиса и бадана, не то захудалый брошенный сарайчик.

Парень с трудом переставлял ноги – частично из-за ветра, а частично, видимо, из-за лёгкого сотрясения, и направился в сторону избёнки. Каждый шаг и каждый порыв ветра отдавался болью в висках. Теми же порывами до него доносились соленые океанские капли. Рубаха в этих местах темнела, а попадая на лицо, капли жгли раны, заставляя незнакомца морщиться. Что, в свою очередь, доставляло ему еще больше неприятных ощущений.

Избёнка встретила его тёмным окном и незапертой дверью, подразумевая заброшенность и пустоту, что, в принципе, было неважно: важно было спрятаться от пронизывающего ветра и окончательно прийти в себя. С усилием потянув на себя дверь – ветер всё норовил закрыть её обратно, – парень наконец попал внутрь. И хоть избёнка казалась ветхой и насквозь продуваемой всеми ветрами, внутри оказалось тепло и сухо. И тихо. Словно вместе с закрывшейся дверью все звуки за ней разом смолкли – и рёв ветра, и шелест деревьев, и шум разбивающихся о скалы волн. Но это было не единственное удивление: думая, что будет единственным гостем в доме, парень, несомненно, ошибался. Внутри избушки, у дальнего окна, рядом с печью, при свете небольшой свечи сидела старуха. Сгорбившись, она вязала что-то, но спицы так быстро мелькали в её руках, что было совершенно непонятно, что. Услышав стук двери и заметив быстрый пробежавший ветерок, который всколыхнул пламя свечи, старуха подняла взгляд на незваного гостя. Гость же, заметив, что ворвался в чьё-то жилище, заробел и не посмел ступить и шагу вглубь дома.

– З-з-здрасте, – пробормотал он извиняющимся тоном. Голос был хриплый – видно, давно он лежал на берегу без сознания.

– И тебе не хворать, милок. Хотя вижу, что ты уже… – ответила старуха, задержав взгляд на его ссадинах.

– Можно у вас непогоду переждать, бабушка? А то больно ветрено на улице, глядишь, и сдует в океан, – парень слегка поклонился, выражая своё почтение и этим же извиняясь за своё вторжение.

– На Буяне по-другому и не бывает. Да проходи уж, в ногах правды нет. Чай, не обеднею, – старуха кивком указала на лавку у печки, предлагая гостю присесть.

Парень аккуратно, держась за притолоку, направился к лавочке. Его ещё слегка пошатывало, а нос болезненно морщился. Старуха внимательно посмотрела на него и, кряхтя, поднялась со своего места. Подошла к печи, подцепила ухватом горшок, а с верёвки сдёрнула полотно. Отлила кружкой из горшка в миску горячей воды, тут же подлив туда холодной из кадки на полу: и в миску, и в горшок. Горшок она ухватом обратно задвинула в печь, а миску вместе с полотном подала парню.

– Умойся, горемычный. Всё чело разбито.

Парень с благодарностью принял миску из рук старухи, намочил полотно в тёплой воде и принялся аккуратно стирать кровь с лица, шипя и цокая от боли.

Старуха вернулась на своё место подле окна. Сгорбившись, она дальше продолжила своё вязание, и спицы так и запорхали под её пальцами.

– Как зовут-то тебя, златовласый? – обратилась она к парню, не отрываясь от своего занятия. – Не видала я тебя раньше в наших краях.

Парень задумался. А ведь и правда – как его зовут? Пытался вспомнить своё имя, но в голове только шум и боль. Ни имени, ни вообще какого-либо прошлого. Только пугающая черная пустота.

– Не помню я, бабуль. Помню, как тут очнулся, недалеко от твоей избушки. А больше – ничего, хоть тресни, – грустно ответил парень. Кровь с лица он уже смыл, обнажив царапины и ссадины, которые, к счастью, уже не кровили.

– Хм. Интересно. И куда путь держишь – тоже не помнишь? – уточнила старуха.

– Нет, бабуль. Вообще ничего.

Старуха вновь хмыкнула. Зыркнула на парня исподлобья, но промолчала.

Вода в миске окрасилась в розовый, полотно в руках парня тоже потемнело – от крови и грязи. Он поставил миску на лавку, рядом положил полотно. Задумчиво посмотрел на старуху, которая не отрывала глаз от порхающих пальцев и задал вопрос.

– Бабуль, а что это за место такое – Буян?

– Буян – это все, что вокруг тебя. – коротко ответила старуха, задумчиво глядя на вязание, видимо, прикидывая, продолжать аль закончить.

– А где он находится? В каком царстве-государстве? – не унимался парень.

– Да ни в каком. Он просто есть. Любопытный ты – недовольно посмотрела на него старуха – И говорливый.

Парень пристыженно замолчал. Старуха, не обращая на него внимания, закончила вязание, откусывая нитку у самого основания перчатки, которую, оказывается, вязала и придирчиво оглядела её со всех сторон.

– Отлежаться бы, бабуль, в себя прийти. Я ничего не помню, ничего не знаю, да и в голове все смешалось, – заерзал на лавке парень – Позволишь ночь у тебя переждать? Может, на заре и шторм уляжется.

– Не уляжется, – цыкнула старуха, – Место тут такое, штормовое. Буян же. Но ночь переждать позволю, чего ж не позволить-то. Ты на меня, старую, не серчай, – внезапно сказала она, – я бабка одинокая, к общению не привыкшая. Поэтому и грубая такая. Да и не люблю, когда над ухом стрекочут, от дел отвлекают. – старуха тепло улыбнулась. – На вот, тебе в качестве извинения, – и протянула ему спицу, связанную перчатку да клубок ниток. – На три случая. Но учти: потратишь – дальше сам.

Парень недоуменно взял в руки подарки и вопросительно взглянул на неё. Только вот старухи никакой не увидел. Увидел лишь разваленную печь и тёмный провал на месте окна, у которого сидела она. Тишину, стоявшую в хижине, нарушили звуки с улицы – вой ветра и прибоя, шум деревьев и шуршание под обвалившейся крышей. Избёнка, выглядевшая жилой и уютной, внезапно стала пронизываемой всеми ветрами и угрюмой, как обычные нежилые развалины.

Парень почесал в макушке. Заглянул за печку, но ничего там кроме паутины не нашел.

– Чудное какое место, этот ваш Буян. – пробурчал он. Парень внимательно посмотрел на подарки, полученные от старухи. Перчатка, спица и клубок ниток. «Ну и что мне сними делать?» – подумалось ему. Вздохнул, махнул рукой, спрятал за пазуху дары и уселся спиной к покосившейся двери ждать рассвета. Всё-таки утро вечера мудренее.

За спиной слышался шум яростных волн, треск сгибаемых ветром стволов сосен и завывание неукротимого ветра.

– Неужто он и правда никогда не прекратится? – пробормотал парень. Он устроился поудобнее, обхватив себя руками, чтобы сохранить тепло, и забылся беспокойным сном.

***

Кусочек неба, видневшийся в провале окна, посветлел. Рассвет показался бледно-желтой кромкой над деревьями. Штормовые тучи расступились, пропуская свет, но до конца так и не рассеялись. Юноша с трудом поднялся с насиженного у двери места, разминая затекшие суставы. Ночью ему так и не удалось хорошо поспать – холод и шум мешали полностью погрузиться в сон. Спица, подаренная старухой, больно кольнула бедро, напомнив, что увиденное ночью в этой хижине было не сном. Потянувшись и зевнув, он поморщился – сломанный нос нещадно болел. Парень пошарил глазами по углам избушки в надежде найти хоть что-то полезное, но тщетно. Снова заглянул за печку, но не увидел там ничего нового. Слегка огорчившись и пожав плечами, он вышел наружу из своего временного пристанища.

Хоть небо и посветлело, но шторм всё равно не унимался. Права была старуха – шторм тут всегда. Ветер так же хлестал по лицу, волны разбивались о скалы, а сосны скрипели и стонали под яростными воздушными потоками. Парень взглянул мельком вдаль, на бушующий океан, оглянулся на покосившуюся избушку. Коснулся в кармане даров старухи – спицы, клубка и перчатки – и, решительно кивнув, двинулся вглубь леса.

С каждым шагом прочь от берега становилось тише – густые заросли ельника скрывали шум прибоя и спасали от сильного ветра. В чаще царил полумрак и блаженная тишина, прерываемая лишь пением редких птиц. Густо пахло смолой, мокрой землей и немного затхлостью. Опавшие иголки шелестели под ногами, скрадывая шум шагов путника. Тишина была на руку – она позволила путнику размышлять. Он пытался вспомнить, кто он есть, но в голове было хоть шаром покати – пусто, вплоть до эха. Ни намека, ни краткой мысли, словно чистый лист. Это очень его пугало – казалось, что он потерял что-то важное, что-то необходимое, потерял часть себя. Где-то в районе солнечного сплетения у него появилось ощущение сосущей черноты – пустоты, которую ничем не заполнить. Он попытался вспомнить хотя бы своё имя, но и тут его постигла неудача. Лишь где-то на задворках сознания он слышал шелест берез и чей-то крик. Но даже чей – понять не мог.

Место, куда он попал, тоже казалось ему загадкой. Буян, на берегу которого всегда штормит. Странная старуха, которая исчезает. И эти дары… Что с ними делать, он даже и не представлял. Подумал даже выбросить по дороге, но отогнал от себя эту мысль – вдруг и правда пригодятся. Хотя для чего могли бы ему пригодиться вязаная перчатка, клубок ниток и спица? Он не знал. Но осознание того, что они лежат у него в кармане, приносило ему удивительное спокойствие, словно они были чем-то большим, чем казались на первый взгляд. И важным – важным для чего-то впереди.

Когда он почувствовал прохладный ветерок, который принёс ему запах тины и ряски, день уже клонился к закату. Парень устало, с трудом переставлял ноги, двигаясь вперед. Через пару локтей, продравшись через лапник, вышел он к небольшому лесному озеру на опушке. Озеро поросло осокой, по поверхности плавала ряска и кувшинки, между ними сновали юркие водомерки. Где-то в озере слышался плеск, из зарослей осоки доносилось гулкое кваканье. Но парень не сильно обращал на все это внимание. Обрадовавшись, он кинулся к воде. Аккуратно раздвинув ряску, зачерпнул пригоршню воды и с жадностью выпил. Вода отдавала на вкус тиной, на зубах захрустела попавшая в горсть ряска. Вдоволь напившись, он задержал взгляд на водной глади, изучая собственное лицо, которое казалось ему совершенно незнакомым. Светлые, словно выжженные солнцем, вихрастые волосы спадают на высокий лоб. Лицо в полузаживших ссадинах, нос немного свернут вбок, но все еще курносый. Россыпь веснушек по щекам. Губы слегка пухловатые, потрескавшиеся от жажды. Парень вглядывался в свое лицо и не узнавал его. Коснулся пальцами щеки, уверяясь, что именно свое лицо он видит в водном отражении. Из озера на него глядел он сам, но лицо было незнакомым, и как ни старался он напрягать память – так ничего и не вспомнил. Он вздохнул и потряс головой, отгоняя грустные мысли. Скинул рубаху с портами и окунулся в озеро с головой, охлаждая прохладной водой разгорячённое тело. Разгребая руками осоку и утопая в илистом дне, он прошёл глубже к середине озера, где ряски и осоки было меньше. Окунулся с головой и погрёб на другой берег. Озеро было небольшим, поэтому спустя несколько гребков он снова попал в заросли, но уже на противоположном берегу. Встав на ноги и отфыркнув воду из носа, парень посмотрел на берег и опешил. На берегу, одна-одинёшенька, посреди полянки стояла печь. Добротная печь, белёная, с могучей трубой и чугунной заслонкой. Из трубы вился полупрозрачный дымок, но не слышалось треска горящих поленьев, и не видно было того, кто мог бы зажечь эту печь.

Любопытство взяло верх, парень вылез из озера, запачкав ноги в иле. Осторожно подошёл к печи, прислушался. Треска всё же не доносилось. Обошёл печь вокруг и, не найдя никаких признаков истопника, зычно крикнул:

– Эге-гей, есть тут кто, люди добрые?

Ответил ему лишь шумевший в ветвях ветер да пение птиц. Он подошел ближе к печи, потрогал ее, с удивлением отметил, что она прохладная, провел пальцами по шероховатостям заслонки, попытался ее открыть. И тут же подпрыгнул от неожиданности – в печи что-то явственно завозилось. Послышалось тихое бормотание, приглушённое кирпичными стенами печи, и кто-то изнутри отодвинул заслонку и произнёс:

– Ну чего разорался? Не видишь – нет тут никого. Иди гуляй, Вася.

Заслонка захлопнулась. Печка ещё издала бормочущие звуки из своего чрева и смолкла. Дымок всё так же продолжал неспешно виться колечками из трубы.

Парень обмер. Протёр глаза. Подошёл к печи ближе и тихо постучал в заслонку. Из печи снова послышалось недовольное ворчание.

– Ну чё те надо? – пробормотал недовольный голос, приоткрыв заслонку на щёлочку. – Сказал же – нет тут никого. Отвали.

– П-подождите! – воскликнул парень, пока заслонка вновь не закрылась. – Вы мне не поможете?

– Нет. Поди отсюда, молодец, покуда я добрый. – Заслонка чихнула и захлопнулась.

Парень, понурив голову уселся на траву рядом с печью, прислонился к её кирпичному боку. Увидев печь, в глубине души у него затеплилась надежда, что тут дадут ему ответы или хотя бы укажут путь. В животе заурчало. Озеро дало ему напиться, но необходимо было и поесть.

Юноша обогнул озеро уже пешком – вернулся за сброшенной одеждой и дарами старухи. По пути наткнулся на куст орешника – голод не утолил, но хотя бы притупил. Парень прополоскал потную рубаху в озере, решив, что портки все же оставит как есть. Пока суть да дело – солнце закатилось, оставив путника в полумраке на берегу. Решив не идти в чащу ночью, парень вернулся к печи – провести ночь под её сенью казалось ему неплохой идеей, хоть печь и ворчала.

Он только успел примоститься к ее прохладному боку, когда в печке снова завозились. Заслонка отодвинулась, и под свет взошедшей луны из печи вылезло нечто: большие ступни на коротких ногах, тело как у маленького ребенка лет шести, руки длинные, что аж по земле волочатся, голова небольшая, волосы всклокоченные и непонятно какого цвета, так как перепачканы в печной золе. Зыркнув яркими жёлтыми глазищами на парня, существо цокнуло и произнесло:

– Чё разлёгся? Иди рыбу что ли поймай, раз уж гостеприимством моим воспользовался.

Парень вздрогнул. Неужто чёрт какой вылез по его душу? Побоявшись спорить с существом, он снял рубаху с куста, на котором она сушилась, и, завязав её узлом на горловине, пошёл он к середине озера, ловить рыбу импровизированным садком. Долго ждать не пришлось – рыбы в озере оказалось много, и через пару забросов рубахи на берегу уже трепыхались несколько упитанных окуньков.

Существо тем временем развело огонь в печке и достало невесть откуда сковороду да чайник. Чайник уже пыхтел на огне, а как поймались окуньки – так и сковорода зашкворчала. Желудок у парня снова голодно заурчал, а существо ухмыльнулось:

– Что, Васян, голодный?

– Да, – согласился парень. – Уж и не припомню, когда нормально ел в последний раз, – разоткровенничался он и понял, что даже не приукрасил – он и права не помнил свою последнюю трапезу. Перекус орехами парень за трапезу даже и не посчитал.

– А почему вы меня Васьком кличете? – задал вопрос юноша.

– А кто ты? Имя есть у тебя? – не отрываясь от переворачивания рыбы, уточнил собеседник.

– Да есть, наверное. Только я не помню, – с грустью ответил юноша.

– Ну, раз не помнишь, значит, Васьком и будешь. Ты чего хотел-то? Не знал, разве, негоже будить печника посреди дня. Солнце враг нам. – Новоявленный Печник протянул новоявленному Васе тарелку с окунями и кружку с крепким травяным чаем.

– Прости меня, не гневись, печной хозяин. – Парень с облегчением выдохнул – не чёрт всё же. – Не знал я. Увидел печку одинокую – дай, думаю, узнаю, чья она, может, он на вопросы мои ответит, – Вася благодарно принял еду из рук духа и с удовольствием начал уплетать.

Некоторое время на поляне было тихо. Лишь стук кружек да почавкивание нарушали ночную тишину. Вася периодически поглядывал на духа, не зная, доверять ли ему, – солнце ему враг, выглядит как чёрт из преисподней, глаза вон в темноте сверкают. И зубы – острые и треугольные, как у щуки. Печник, не замечая Васиного любопытства, сыто облокотился на печку, рыгнул и начал ковырять пальцем в зубах, пытаясь достать застрявшую кость.

– А шо, кто-то не отфетиф на вопрофы? – с пальцем во рту спросил он.

– Ну как сказать, – настороженно начал парень. – Была одна бабуля… – решил он не врать духу, но и подробностей ему не рассказывать.

– А-а-а, ну-ну, знаем таких. Она бабка нелюдимая, уж не серчай. Нечасто тут у нас гости бывают, непривыкшие мы, – развел руками дух. – А что спросить-то хотел?

– Интересно мне, что за место это – Буян. Да и про себя любопытно. Не помню я ничего, думал, может, кто меня помнит.

– Ну, про тебя я тебе тоже ничего не расскажу – первый раз тебя вижу. Да и не слыхивал о тебе ранее тоже ничего. Я же тут, у своего озера в своей печке живу, никуда не хожу. Это ко мне приходят, – хихикнул дух.

– Скучно же на одном месте сидеть, вам тут не одиноко? – поинтересовался юноша.

– Скучно – не скучно, да только вот скука – не самое главное. Иногда всё же могу в гости наведаться к старухе. Печки – они ж как сёстры. Коли в одной побывал, так и в другой могу. Печки – они такие, всё помнят, – хмыкнул Печник. – Бабка, правда, вечно занятая, на месте редко долго сидит, а больше печек на острове и нет, – грустно развёл руками дух.

– А почему вам нельзя на солнце находиться? Я раньше о печниках ничего не слышал… – с сомнением спросил парень – он так до конца и не решил, вежливо ли задавать такие вопросы новым знакомым.

Печник хмыкнул. Достал наконец кость и прицельно запустил её в озеро. Вода булькнула и тут же успокоилась, превратив поверхность в зеркальную гладь. Дух потёр ладони, зыркнул на парня и сказал:

– Солнце – враг мой. Я солнечного света не люблю, да и он меня тоже. Выйду на солнце – быть беде. Я дух ночной, мне лунный свет люб. Знаешь, любопытный ты паренёк, Васёк, – Печник вдруг наклонился близко к парню, внимательно его рассматривая, – не из пугливых. Да и вежливый. Знакомство было недолгим, но больно по душе ты мне пришёлся, честный ты, не стал юлить и недоговаривать.

Печник внезапно замолчал и посмотрел на луну, будто что-то обдумывая. Пару раз покачал головой, что-то пробормотал. Махнул рукой и снова обратился к парню:

– Дам тебе три совета, что помогут себя обрести: на старое солнце пойдёшь – прошлое своё найдёшь, но будущее свое потеряешь, на молодое солнце пойдёшь – будущее своё найдёшь, а прошлое своё не вспомнишь. Ну а если печь мою разрушишь – ответ на главный свой вопрос узнаешь, но спокойствия не обретешь. Твой выбор – какому из советов последовать. Но знай: твой выбор и определит твою судьбу.

Призадумался Вася. И прошлое ему узнать хочется, и то, что его ждёт впереди, тоже. А что же за главный вопрос такой? Мысли путались, каждый вариант казался лучшим.

Долго сидел юноша в размышленьях. Печник успел и к кусту орешника сходить, и посуду после трапезы прибрать, и золу выгрести, да и просто полежать на спине, травинку пожевать.

– Светает уже, Васёк. Решил чего? – жёлтые глаза с любопытством уставились на парня.

Вася хотел было покачать головой, но его словно осенило. Он улыбнулся, хитро, с прищуром, и ответил:

– Решил, хозяин, решил. Неважно, кем я был, как и неважно, что у меня за главный вопрос, – не помню я ничего, а значит, ответ без вопроса ничего мне и не даст. А вот что в будущем меня ждёт – это любопытно. На молодое солнце пойду я, хозяин.

– Вот как, – ухмыльнулся дух-печник – Молодец, верный путь выбрал. Догадался или наугад сказал?

– Догадался – улыбнулся парень. – Солнце зашло в той стороне, откуда я пришел. А там лишь избушка и берег. Прошлое там – да не то. Печь твою рушить я не буду. Не по-людски это, дом гостеприимный разрушать, да и мне не по нутру такое. Остается только восход, значит, туда мне и надо.

– Молодец. Не поддался ты на мои уловки. Умный ты парень, Вася. – улыбнулся Печник. – Ну, удачи тебе в пути, – последние слова он договаривал уже наполовину торча из печи – Ты это, заходи иногда, хоть поболтать с кем, а то скучно тут одному, – Печник захлопнул заслонку и внутри зашуршало – видно, он устраивался на сон грядущий.

– Обязательно зайду, – уверил печку Вася и благодарно поклонился. Коснулся он даров старухи в кармане, словно оберега, да и двинулся в сторону рассвета, будущее своё искать.

За его спиной приоткрылась заслонка и в темноте мигнул желтый глаз.

– Интересно, получится ли у болезного? – глухо раздался шепот из печки. – Или же всё будет как в прошлый раз?

Заслонка захлопнулась с первым лучом солнца, погрузив поляну в утреннюю тишину.

***

Оставив полянку с печкой за спиной, Вася углубился в чащу. Она встретила его прохладой и густыми зарослями, через которые приходилось пробиваться, раздирая руки и лицо о жесткие иголки. Запах золы и тины быстро выместили запахи леса – запах влажного суглинка, хвои и полыни. Иногда перед Васьком из кустов выпрыгивали встревоженные зайцы. Он было подумал поймать парочку, но быстро отпустил эту идею – ножа, чтобы освежевать зверя, у него не было, да и огонь развести нечем. «Значит, не судьба, – подумал Вася. – Значит, идём дальше голодные». Ближе к полудню юноша наткнулся на заросли малинника и вдоволь перекусил спелыми сладкими ягодами. Он не знал, сколько ему ещё предстоит находиться в пути, да и попадётся ли ему что-нибудь ещё съестного, так что набрал полный карман ягод, предварительно завернув их в лист лопуха – уж коль подавит ягоды в кармане, так хотя бы кашица в порты не впитается и можно будет перекусить ею.