Прошлое вернется вновь

Прошлое вернется вновь

Пролог

Подъезжая к дому спустя столько лет, я не знал, чего ожидать. Как она меня примет? Сможет ли понять, зачем я так поступил? Сердце билось неровно, а в голове роились сомнения.

Я остановился у маленького дома с небольшим садиком и невольно поддался воспоминаниям двенадцатилетней давности.

— Эдуард, Эдуард, ты не видел Лизи?

— Анна, душа моя, куда ты так торопишься? Мы всё успеем. Лизи, у Марии на кухне, посмотри.

— Лизи, ну, где же ты, моя малышка? Мы опаздываем на праздник!

— Ева, найди Лизи и приведи её в порядок. Надень на неё то новое платье, которое я для неё купила.

— Конечно, Анна Александровна, я сейчас же её найду и приведу в порядок.

— Виктор! — произнёс он коротко и негромко.

Виктор тут же подошёл, почтительно поклонился и спросил, что ему угодно.

Эдуард задал вопрос, готова ли машина и подготовил ли он подарок для Анны,

о котором просил.

— Да, Эдуард Алексеевич, машина готова. Борис ждёт вас снаружи. Подарок я уже отправил на праздник, там персонал всё подготовит и красиво украсит, — доложил дворецкий.

— Спасибо, Виктор. Ты, как всегда, меня выручаешь, — мягко улыбнулся Эдуард.

Он взволнованно перевёл взгляд на суетящийся персонал своего дома и на Анну, которая бегала и переживала за своё торжество. Сегодня отмечали успех её новой коллекции платьев, созданных итальянским кутюрье Gallo Barbieri.

Наконец, спустя час, все были готовы. Анна стояла на крыльце нашего дома в шикарном платье, созданном специально для неё. Наряд был длинным, красным и ярко переливался в отблесках света. У платья был высокий разрез до бедра, аккуратные лямочки на плечах и шикарно выделенное декольте, от которого я не мог отвести взгляд.

«Какая же шикарная у меня жена», — думал я, глядя на неё. В этот момент я отчётливо понимал: я точно выиграл счастливый билет в этой жизни.

Я подошёл к ней, взял её за руку и мягко поцеловал ладонь.

— Любовь моя, ты прекрасна, как всегда. Я до сих пор задаюсь вопросом: как мне могло так повезти с такой женой, как ты?

Анна мило улыбнулась и покраснела. Я потянулся, чтобы поцеловать её в губы, и в этот момент из нашего дома с громким смехом выбежала Лизи, случайно ударив меня дверью.

— Папа! Папа! Смотри, какая я красивая! — прокричала она.

Не ожидавший «прилёта» двери в плечо, я перевёл взгляд на свою малышку Лизи и рассмеялся, задорно подхватывая её на руки.

— Моя принцесса, ты самая красивая у меня!

На Лизи было пышное белое платье с бабочками на рукавах, маленькие белые туфельки с бантиком на носочках и две длинные косички, аккуратно заплетённые по бокам.

Наша машина уже ждала нас у крыльца. Мы направились к автомобилю, и, спускаясь по ступенькам, я услышал звонок своего телефона.

— Алло, я вас слушаю.

В трубке повисло молчание. Я повторил:

— Алло? Вас не слышно.

Вдруг с конца линии раздался грубый, прокуренный голос:

— Это твой последний день, Эдуард.

Послышались короткие гудки: пи-пи-пи.

Я убрал телефон от уха и в ярости сжал его в руке. Кто это мог быть? Я подозвал к себе нашего охранника, быстро продиктовал ему номер и приказал:

— Срочно проверить. Узнать, кто это, и чтобы из-под земли его достали. Этого урода — немедленно ко мне!

Я быстро подошёл к машине и сел на переднее сиденье. Тем временем моя жена и дочь уже устраивались на заднем. Лизи, пристёгнутая в своём детском автокресле,

с любопытством перебирала игрушки в сумочке. Анна, взволнованная, разговаривала

по телефону с управляющим ресторана, сообщая, что мы уже едем, и чтобы гостей начинали принимать.

Мы медленно выехали со двора нашего большого дома и двинулись в путь.

Договорив по телефону, Анна убрала его, повернулась к Лизи и ласково ей улыбнулась. Затем она достала из сумки маленькую коробочку и надела на шею дочери изящный кулон в виде сердечка, внутри которого была их семейная фотография.

— Держи, милая. Это тебе подарок от меня.

— Ух ты, мамочка, какой он красивый! — воскликнула Лизи и потянулась к ней своими маленькими ручонками.

Мама обняла её так крепко, что в её объятиях было так тепло и уютно,

что девочка не хотела её отпускать.

Обняв Лизи, Анна повернулась к Эдуарду. Сидя в машине, она заметила, что он разговаривал по телефону, после чего стал очень сердитым. Анна мягко потянулась

и дотронулась до его руки:

— Что-то случилось, милый?

Эдуард повернулся к ней. Его лицо было суровым, но, взглянув на жену, он немного смягчился и сказал:

— Всё хорошо, душа моя. Не о чем беспокоиться.

Я посмотрел на часы — было восемь вечера.

— Борис, сколько нам ещё осталось? — спросил я.

— Десять минут, сэр, — ответил он.

Я повернулся к девочкам и сказал:

— Ну вот, мы уже скоро приедем. Ты готова сиять, душа моя? Сегодня такой важный для тебя день.

Анна отвернулась к окну, её взгляд замер. Мы пересекали перекрёсток. В этот момент всё происходило как в замедленной съёмке: на нас неслась фура с левой стороны, где сидела Анна.

Анна закричала. Фура всей массой ударила в нашу машину. Автомобиль отбросило, он трижды перевернулся.

Последнее, что я видел это как к нашей машине бежали люди.

Голоса из прошлого звучали так отчётливо, словно время повернуло вспять.

Но я открыл глаза и снова увидел перед собой этот маленький домик, в котором была она последнее, что осталось от моей любимой Анны, моя дочь Лизи.

Глава 1

Мое прошлое

Пока живёшь сегодняшним днём, невозможно предугадать, когда к тебе в дверь постучится прошлое, стёртое из памяти.

Екатерина К

Эдуард

Я вышел из машины и направился к дому, машинально закурив сигарету. Дым шёл неровно — так же прерывисто, как и моё дыхание. Двенадцать лет… Двенадцать долгих лет я не видел её. Всё это время образ маленькой девочки с косичками и смеющимися глазами жил где‑то глубоко внутри — словно застывший кадр из старого фильма. Переступив порог дома, я на мгновение замер, оглядываясь.

Где‑то наверху скрипнула половица. Я поднял голову и услышал лёгкие шаги на лестнице. Со второго этажа спустилась девушка.

Когда я её увидел, сердце невольно сжалось — так сильно, что на миг перехватило дыхание. Она так быстро выросла… Моя маленькая девочка, которую я в последний раз держал на руках, когда она была совсем крошкой, теперь стояла передо мной — юная, незнакомая и в то же время до боли родная.

В ней удивительным образом уживались детская непосредственность и едва заметные черты пробуждающейся женственности. В движениях ещё проскальзывала прежняя беззаботность — она чуть покачивала головой, отбрасывая прядь волос, — но в осанке появилась какая‑то особая грация. Не нарочитая, не выученная, а естественная, словно она только учится осознавать силу своей привлекательности и пока сама этому удивляется.

Она не высокая, но в её фигуре уже оформились плавные, изящные линии — не резкие, не угловатые, а мягкие, гармоничные. И всё же в этих очертаниях сохранилась трогательная хрупкость, что так напоминает мне о её детстве: о тех днях, когда она забиралась ко мне на колени и просила рассказать сказку.

А эти волосы… Тёмно‑шоколадные, густые, блестящие — они словно живая волна, тяжёлым каскадом спускаются ниже лопаток. Я невольно вспомнил, какими тонкими и светлыми они были, когда она была малышкой, — теперь же они стали такими густыми и тёмными, что казалось, будто сама природа решила подчеркнуть её взросление.

Лицо у неё удивительно гармоничное: черты мягкие, правильные, без резких линий — ни следа той детской округлости, но и без жёсткости, которая иногда появляется с возрастом. И на этом фоне особенно выделяются глаза — огромные, пронзительно‑голубые. Они такие яркие, что кажется, будто кто‑то специально нарисовал их на белоснежной коже — настолько контрастно и выразительно это выглядит. В них читалась смесь любопытства и осторожности, словно она тоже пыталась прочесть что‑то во мне.

Губы у Лизи полные, чётко очерченные — в них есть что‑то от взрослой чувственности, но при этом в улыбке всё ещё угадывается та самая детская непосредственность, которую я так хорошо помнил. А ресницы… Длинные, пушистые — они отбрасывают едва заметную тень на щёки, подчёркивая глубину взгляда. И всё это без всякой косметики — природа одарила её щедро, не оставив шанса остаться незамеченной.

Я стоял и смотрел на неё, а в груди что‑то сжималось — смесь гордости, нежности и острой, щемящей тоски по тем годам, которые мы провели врозь. Как много я пропустил… Первые шаги, первые слова, первые слёзы, первые радости — всё это прошло мимо меня, и теперь передо мной стояла уже не малышка, а почти взрослая девушка, в которой я всё же узнавал ту самую Лизи.

— Пойдём, Лизи, — произнёс я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало.

Лизи

Передо мной стоял мужчина лет сорока, высокий, крепкий у него широкие плечи и уверенная осанка, которая сразу привлекает внимание. Лицо строгое, с резкими чертами: прямой нос, плотно сжатые губы, волевой подбородок, а через весь левый глаз тянулся шрам. Волосы коротко подстрижены, возможно, уже тронуты сединой, что подчёркивает его возраст и жизненный опыт. Движения точные, уверенные, без лишней суеты. Одет он был в классический костюм цвета шоколада. В правой руке мужчина держал сигарету, с которой пепел медленно падал на пол.

— Пора домой, Лизи, — снова повторил он.

Я стояла, внимательно разглядывая незнакомца. Его лицо казалось мне чужим, но в то же время знакомым, будто я уже встречала его раньше, но почему-то забыла об этом. В голове роились сотни вопросов: зачем он пришёл? Почему зовёт меня домой? Я ведь и так дома. Кто он такой? Откуда знает моё имя? От этих мыслей стало душно, закружилась голова. Я потянулась к кувшину — руки тряслись, вода лилась через край, едва попадая в стакан. Я сделала глоток, потом ещё и ещё; вода стекала по моим губам и рукам. Собравшись с силами, я поставила стакан и посмотрела на человека, стоявшего передо мной.

— Кто вы такой?

— Я твой отец, Лизи.

Мой отец?.. Но как это понимать? Мой отец сейчас на работе...— Вы не мой отец, — ответила я громко и строго, прищурив глаза.

Мужчина затянулся сигаретой, выпустил дым перед собой, проследил за его клубами и медленно опустил на меня взгляд.

— Меня зовут Эдуард Строгов, и я твой родной отец.

Я стояла в полном замешательстве, сердце колотилось где-то в горле, а мысли путались, не желая складываться в цельную картину.

— Иди, собирай вещи, мы едем домой, дочь моя, — прозвучал твёрдый, не терпящий возражений голос.

Я бросилась наверх, едва ли осознавая, что делаю. В груди разрасталась паника — руки дрожали, дыхание сбивалось. Не останавливаясь ни на секунду, я начала звонить родителям: один звонок, второй, третий… Но никто из них не брал трубку. Тишина на том конце провода казалась оглушительной, почти осязаемой.

Мужчина поднялся за мной, бесшумно вошёл в комнату и остановился в дверном проёме. Его голос прозвучал ровно, без тени эмоций:

— Они не ответят. У них договор. Они больше не имеют права с тобой контактировать.

Я замерла, телефон выскользнул из дрожащих рук и глухо ударился о пол. Слова мужчины эхом отдавались в голове, не укладываясь в сознании. Договор? Не имеют права контактировать? Это звучало как абсурд, как дурной сон, от которого хотелось проснуться немедленно.

— Что… что за договор? — голос сорвался на шёпот, едва различимый даже для меня самой.

Мужчина сделал шаг вперёд, но не приблизился вплотную — словно давал мне пространство осознать неизбежное. Его лицо оставалось бесстрастным, будто высеченным из камня.

— Ты уже взрослая, — произнёс он ровным тоном. — Пора узнать правду. Твои приемные родители подписали соглашение, когда ты была совсем маленькой.

Они согласились приютить тебя в обмен на… определённые гарантии.

Внутри всё оборвалось. Мир сузился до узкой полоски света под дверью, до тиканья старых часов на стене, до холодного взгляда человека, который, похоже, знал обо мне больше, чем я сама.

— Зачем? — выдохнула я. — Зачем они так поступили?

Он слегка склонил голову, будто взвешивая, стоит ли говорить дальше. Затем ответил — коротко, безжалостно:

— Потому что им заплатили. Очень много заплатили.

Воздух будто сгустился, стал тяжёлым и колючим. Я схватилась за край стола, чтобы не упасть. В голове крутились обрывки воспоминаний: редкие визиты, натянутые улыбки, неловкие объятия. Всё это теперь обретало новый, страшный смысл.

— И кто… кто заплатил? — губы едва слушались.

Мужчина помолчал, затем произнёс — тихо, но отчётливо:

— Я.

Мир вокруг меня рухнул в одно мгновение — будто земля ушла из‑под ног, а воздух стал слишком густым, чтобы дышать. В голове билась одна мысль: меня… продали. Продали, как вещь, без права выбора, без шанса что‑то изменить.

Спустя какое‑то время, всё ещё в полном замешательстве, я машинально начала собирать вещи. Движения были механическими, будто выполняла их не я, а кто‑то другой. Пальцы дрожали, когда я складывала одежду в сумку, взгляд скользил по знакомым предметам — книгам, фотографиям, безделушкам — и всё это вдруг стало чужим, будто принадлежало какой‑то другой жизни, которой больше нет.

Я — дочь Эдуарда Строгова. Мысли метались в голове, я не могла поверить в происходящее. Почему мне не сказали раньше? Почему сейчас ставят перед фактом, что у меня другой отец, что я должна уехать из дома, в котором провела всё своё детство, покинуть людей, которых считала родителями? Получается, они мне не родные? Как он смеет решать за меня и вот так вырывать из моей собственной жизни? Я уже в сотый раз набирала номер своего папы, с которым жила все эти годы.

— Вот чёрт, не берёт... — прошептала я, чувствуя, как внутри всё сжимается от обиды и злости. — Да как они все смеют так со мной поступать?

Я упала на кровать, слёзы душили меня. Уткнувшись лицом в подушку, я пыталась заглушить рыдания.

Вдруг раздался телефонный звонок.

Я взяла трубку.

— Алло? — дрожащим от слёз голосом я ответила.

— Лизи, ты плачешь? — раздался встревоженный голос Ксюши.

— Нет, всё в порядке, просто в глаз что-то попало, — попыталась соврать я.

— Точно?

— На самом деле... всё совсем не в порядке. Моя жизнь буквально переворачивается с ног на голову. Это долгая история. Давай встретимся чуть позже за кофе, и я тебе всё расскажу.

— Как скажешь, Лиз. Буду ждать встречи.

— Пока.

Я бросила телефон и в ярости смахнула всё, что лежало на столе. Затем села за туалетный столик и посмотрела в зеркало: на меня смотрела заплаканная девочка с красными глазами и растрёпанными волосами.

— Ну уж нет, — подумала я. — Если вы портите мою жизнь, то будете играть по моим правилам.

Я взяла расчёску и аккуратно расчесала свои длинные, шелковистые чёрные как ночь волосы. Со столика взяла сухую салфетку, промокнула глаза, стирая следы слёз. Нанесла макияж: любимую помаду цвета горького шоколада, острые стрелки на глазах, густо прокрасила ресницы тушью. Посмотрела на себя в зеркало.

— Вот теперь я себе нравлюсь, — произнесла я вслух. — Мы ещё посмотрим, кто кому жизнь сломает.

Я открыла шкаф и начала выбирать, что надеть. Остановилась на чёрных кожаных штанах, белом топе и белых кроссовках, а сверху накинула чёрную рубашку. После этого продолжила собирать вещи.

Спустя полтора часа сборов я стояла на пороге своего, теперь уже бывшего, дома и смотрела, как грузчики выносят мои вещи и загружают их в машину. В душе смешались грусть и обида на тех, кто все эти годы растил меня и отдавал свою любовь.

Сквозь шум мотора и голоса людей, таскающих мои вещи, я услышала, как Эдуард — мой так называемый «папочка» — говорит по телефону:

— Грузим уже вещи. Да, нет, всё нормально. Дом целый, она его не разнесла, не переживай, Глеб. Если что, убытки я бы возместил... — он тихо посмеялся. — Ха-ха.

Я поняла, что Глеб — мой приёмный отец. Подбежав к Эдуард, я вырвала у него телефон.

— Папа, папа! Как ты мог так со мной поступить? Я тебя люблю, а ты просто разрушил мою жизнь! Отдаёшь меня совершенно незнакомому человеку... — захлёбываясь слезами, кричала я в трубку.

С той стороны раздался грубый голос:

— Лизи, замолчи.

Я застыла в ступоре. Никогда ещё не слышала такого от своего, пусть и приёмного, но отца, который меня растил. Я поняла: помощи и объяснений ждать не стоит.

Яростно взглянув на Эдуарда, я со всей силы швырнула его телефон об асфальт и принялась топтать его ногой.

— Вы испортили мне жизнь! Забрали у меня дом, родителей, моё счастье!

Жили бы дальше и не вспоминали обо мне — мне и без вас отлично было! — кричала я, продолжая рыдать и топтать телефон.

— Прости меня, Лизи... — тихо произнёс он. — Ты для меня — вся моя жизнь. Прости, что поступил так с тобой. Я обещаю исправить все ошибки и расскажу тебе всё о себе и о нашей семье, которую, к сожалению, уже не смогу воссоздать такой, какой она была раньше.

Я смотрела на него, слушая его печальный голос. Перестав топтать телефон, я сказала:

— Я жду историю. Почему я оказалась в другой семье? — произнесла я, вытирая сопли и слёзы рукавом рубашки.

Эдуард произнёс:

— Давай, пожалуйста, сядем в машину и поедем домой.

Лизи, кивнула и направилась к машине. Я открыл ей дверь. Она прошла мимо меня и села с другой стороны. Я улыбнулся этому детскому жесту.

Всё-таки я не знал, какой она стала за эти двенадцать лет.

Я обошёл автомобиль и устроился за рулём. Rolls-Royce Phantom мягко отозвался на прикосновение, я положил руки на руль, завёл машину, и мы поехали. Следом за нами тронулся фургон с вещами Лизи.

Я опустилась на заднее сиденье с правой стороны и только теперь по-настоящему ощутила, в каком роскошном автомобиле оказалась. Просторный салон встретил меня обволакивающим уютом: сиденья — огромные, невероятно мягкие, с безупречной поддержкой — были обиты натуральной кожей высшего качества, гладкой и прохладной на ощупь. Каждая деталь интерьера говорила о ручной работе и внимании к мелочам: панели из благородного дерева, полированный металл, изящные вставки из углепластика и алюминия — всё выполнено без единого дефекта, словно произведение искусства.

Мягкое, рассеянное освещение создавало атмосферу уюта и приватности,

а встроенные светодиодные ленты позволяли менять цвет и интенсивность света

по настроению. Передо мной располагались индивидуальные экраны для пассажиров, а управление климатом и мультимедиа осуществлялось с помощью элегантного планшета и сенсорных панелей. Встроенный холодильник для напитков, хрустальные бокалы для шампанского и даже мини-бар превращали поездку в настоящий ритуал комфорта.

В салоне царила абсолютная тишина, даже когда автомобиль набирал скорость: двойные стёкла и специальные материалы обшивки надёжно изолировали от внешнего мира. Пространства было столько, что ноги можно было вытянуть во всю длину, а широкие задние двери открывались плавно и бесшумно, позволяя сесть с максимальным достоинством и удобством. В этом автомобиле я почувствовала себя не просто пассажиром, а настоящей героиней собственной истории.

Всю дорогу мы ехали в тишине. Я смотрела в окно, наблюдая, как за стеклом проносится городской пейзаж, сменяясь всё более редкими постройками. Взглянув на часы, я с досадой отметила, что уже половина четвёртого. М-да... Тишина начинала давить, и я решила её нарушить.

— А долго нам ещё ехать? — спросила я, повернувшись к Эдуарду «папочке».

— Приблизительно ещё час, — спокойно ответил он, не отрывая взгляда от дороги.

— А где вы живёте? — уточнила я, пытаясь представить себе место, куда мы направляемся.

— В пригороде, — коротко бросил он.

Я снова уставилась на приборную панель роскошного автомобиля. В голове роились десятки вопросов. Что это за дом? Кто этот человек на самом деле? И почему он приехал один?

— Расскажите о моей маме... Почему вы приехали один? —осторожно спросила я.

В салоне повисло тягостное молчание. Я почувствовала укол обиды. «Что я не так спросила?» И тут память услужливо подбросила его недавние слова: «К сожалению, я не смогу воссоздать её такой, какой она была».

И я произнесла вслух то, что уже начинала понимать:

— Она умерла, да?

Эдуард сильнее сжал руль побелевшими пальцами. Его лицо на мгновение исказилось от боли, но он быстро взял себя в руки. Он глубоко вздохнул и начал свой рассказ:

— Тебе было всего четыре года, когда мы попали в аварию. В тот день у твоей мамы был большой праздник — торжественное открытие её новой итальянской коллекции. Анна была не просто моделью, она была невероятно красивой и доброй девушкой. Но главное — она обожала тебя.

Я никогда не забуду тот день... Перед самым выездом мне поступил звонок. Голос в трубке был холодным и безжизненным: «Эдуард, это твой последний день».

Связь оборвалась. Я был взбешён и растерян, но времени на раздумья не оставалось. Мы спешили на праздник.

А потом был перекрёсток и ослепительный свет фар фуры... Последнее, что

я помню перед ударом — это то, как я повернулся к ней и сказал: «Ты готова сиять, душа моя?».

Очнулся я уже в больнице. Лицо было туго перебинтовано — осколок стекла попал прямо в глаз. Болело всё тело: пара сломанных костей, глубокие порезы от стекла... Но всё это казалось мелочью по сравнению с тем ужасом, который меня ждал. Первое, о чём я спросил врача: «Где моя жена и дочь? Что с ними?».

Доктор долго молчал, подбирая слова, а потом тихо произнёс: «Примите мои соболезнования. В той аварии Анна погибла. А ваша дочь получила травмы: сотрясение мозга и перелом ноги. Ваша жена закрыла её собой».

После этого моя жизнь изменилась навсегда. Я инсценировал собственную смерть и сменил имя. Мне нужно было найти тех, кто стоял за этим звонком и аварией. Я нашёл своих врагов — тех наёмников, кто желал мне смерти — и со всеми разобрался. Тебя же я отдал в другую семью на время, пока решал свои проблемы. Я заключил с ними контракт: ты будешь жить и воспитываться ими до того момента, пока я не смогу вернуться за тобой. И вот этот день настал. Теперь ты будешь жить со мной. Я забрал тебя домой, но к сожалению, я пропустил половину твоей жизни, и вернуть прошлое уже невозможно. Но я очень надеюсь, что теперь у нас получится построить совместное счастливое будущее.

Я посмотрела на свои руки— покрытые мелкими шрамами — и дотронулась до левой ноги, неизменно ноющей перед непогодой, до меня наконец дошло: теперь я хоть немного понимаю, откуда всё это.

— О счастливом будущем можете пока не надеяться, — отрезала я, глядя на него в упор. — Я вас впервые в жизни вижу. И то, что вы мой родной отец, как вы утверждаете, ещё надо доказать. Я вас совсем не помню. И про аварию тоже. Мои... псевдо-родители рассказывали мне другое: что я сломала ногу, когда училась ездить на велосипеде.

— Они оберегали тебя от моих проблем и растили без всех тех сложностей, которые меня окружали, — спокойно ответил он. — Спасибо Глебу и Софи за это.

— И ещё я хочу рассказать про нашу теперь уже общую семью, — продолжил

он после паузы. — Пять лет назад я заново женился. Моя жена — Майя Строгова.

Может, слышала о ней?

— Да-да, Майя Строгова, символ женской моды, — закатила я глаза. — Кто же

о ней не слышал.