Скажи мне правду

— Куда мы идем? — повторил он вопрос, заданный вчера. Сейчас он звучал иначе. Без истерики. С тупым смирением скотины, которую ведут на бойню.

— Туда, — Ая качнула подбородком в сторону севера. — Видишь синеву? Это не вода. Это граница плотности. Там заканчивается география памяти и начинается чистилище непрожитого. До него еще около тридцати километров. К закату должны успеть, иначе ночевать придется в полосе максимального эмоционального гниения. Там водятся тени старых обид, они питаются остаточным теплом живых.

Игорь проследил за ее взглядом. Действительно, километрах в пяти впереди свинцовая монотонность пляжа разрезалась тонкой вертикальной полосой глубокого ультрамарина. Словно кто-то плеснул в серую краску синьку.

— Мы могли бы… — он хотел сказать «оказаться там мгновенно», но слова застряли в горле. Гордость офисного выживальщика, привыкшего искать кратчайшие алгоритмы, боролась с животной усталостью. Просить чудо было стыдно. — Мы могли бы пойти быстрее.

— Быстрее пойдет только страх, — отрезала Ая. — А мне нужен ты. Весь, целиком. Со всеми твоими стертыми в кровь пятками, с твоим урчащим желудком и желанием послать меня к черту. Если я понесу тебя на руках, ты ничему не научишься. А цель пути — научить тебя ходить самостоятельно. Иначе, вернувшись, ты снова ляжешь на свой диван и начнешь толстеть от тоски.

Она поднялась. Движения ее были текучими, лишенными возраста. — Вставай. Если уснешь сидя, гипотермия заберет тебя за сорок минут. Твоя статистика смертности от остановки сердца в моем присутствии равна нулю, но проверять нижний порог прочности твоей воли я сегодня не планирую.

Страх смерти оказался эффективнее доводов разума. Игорь зашипел от боли, когда распрямил затекшие ноги. Колени хрустнули. Первые шаги он делал на пятках, не в силах наступить на изрезанные песком подошвы. Кровь запеклась на коже причудливыми узорами. Каждый шаг отдавался выстрелом боли в позвоночнике.

Они пошли дальше.

Второй этап пути принес новые открытия в анатомии отчаяния. Боль в ногах притупилась, перейдя в фоновый гул, но начался дождь. Мелкая, секущая ледяная крупа, которую ветер бил в лицо горизонтально. Она моментально набилась в волосы, за шиворот, склеила ресницы. Видимость упала до нескольких метров. Шум прибоя стал глуше, зато ветер выл в ушах, заглушая собственные мысли.

Игорь натянул воротник футболки на подбородок, хотя это не спасало. Он шел, низко наклонив голову, глядя только на пятки идущей впереди Аи. Мир превратился в коридор из мокрой ткани собственных волос и серости. Он потерял счет времени. Часы на запястье тоже остались дома, да и батарейки бы не пережили такого купания. Солнце окончательно скрылось. Ориентироваться можно было только по шуму волн слева и по спине проводника.

Сколько они идут? Шесть часов? Десять? Пятнадцать?

В какой-то момент Игорь поймал себя на том, что считает шаги. Тысяча двести сорок три… тысяча двести сорок четыре… Это был старый армейский трюк, о котором он читал в книжках, помогающий не сойти с ума от монотонности марш-бросков. Механический ритм отвлекал от холода. Левая-правая, левая-правая. Вдох на четыре шага, выдох на шесть. Синхронизация биомеханики.

Он перестал быть менеджером среднего звена. Он перестал быть должником с просроченными квитанциями. Он стал парой ходящих конечностей, системой кровообращения, пытающейся прокачать горячую кровь к окоченевшим пальцам. Эго съежилось до размера булавочной головки, оставив чистый функционал. И в этом механическом движении, в этом преодолении вопреки всему телу, впервые за десятилетие появилось что-то похожее на ясность. Чистота истощения.

На тринадцатом километре — если верить внутреннему шагомеру, который мог ошибаться на любую величину — они вышли к реке. Узкий, быстрый поток черной воды перерезал пляж, впадая в море бурлящим, пенистым устьем. Вода несла куски льда. Моста не было.

Игорь остановился на берегу, глядя на стремительное течение. Переплыть невозможно — унесет в море за минуту. Ноги откажут от холода еще раньше.

Ая подошла к воде. Опустилась на одно колено, опустила пальцы в черную воду. — Брод здесь, — сказала она. — Метрах в двадцати западнее, где камни образуют гребенку. Вода будет по грудь. Течение сильное, но дно стабильное. Главное — не смотреть вниз, иначе вестибулярный аппарат решит, что тебя затягивает в омут, и запустит паническую атаку. Паника в ледяной воде убивает быстрее ножа.

— Я не полезу, — прошептал Игорь. Губы посинели. — Я не самоубийца. Давай найдем дерево, сделаем плот…

— Ближайшее дерево растет в четырех днях пути отсюда, — равнодушно сообщила Ая, вытирая пальцы о подол. — К тому моменту твои ступни придется ампутировать. Плот займет неделю строительства. У нас нет недели. Скоро начнется сизигийный прилив, вода поднимется, и брод затопит. Мы либо переходим сейчас, либо ты присоединяешься к теням своих невыплаченных кредитов навсегда. Выбирай. Методология поиска комфорта или алгоритм выживания?

Она говорила о смерти так буднично, обсуждая меню в столовой. Это обезоруживало. Логика отсутствия выбора — самая сильная форма принуждения.

— Как дышать? — спросил Игорь. Зубы снова начали стучать.

— Задерживаешь дыхание на входе. Пересекаешь максимально быстро. На выходе — диафрагмой, короткий резкий выдох, чтобы не выбить остатки тепла. Держись за мой посох. Я поведу.

Она вошла в воду первой. Черная река приняла ее колени без всплеска. Игорь смотрел, как льняное платье моментально темнеет, прилипая к бедрам, как вода поднимается к ее талии. Она не вздрогнула. Ни единой мурашки не пробежало по ее коже.

— Ну же. Коэффициент твоего доверия миру равен статистической погрешности. Исправляй статистику.

Игорь подошел к кромке. Вода выглядела густой, как нефть. Он снял мокрые домашние штаны и футболку, оставшись в одних трусах — мокрая одежда в ледяной воде работала как свинцовый саван, гарантированно тянущий на дно. Аккуратно сложил вещи на камень. Сухари завернул в пакет, который нашел в кармане, и сунул за пазуху.

Первый шаг в реку стал актом чистого мазохизма. Ледяной шок парализовал диафрагму. Воздух выбило из легких спазмом. Тысячи раскаленных игл вонзились в кожу. Игорь ахнул, захлебнулся воздухом и пошатнулся. Течение тут же толкнуло его в бок, попыталось свалить с ног.

— Держись! — голос Аи донесся сквозь рев воды и звон в ушах.

Он выбросил руку, схватился за протянутый деревянный посох. Дерево было шершавым и надежным. Единственная точка опоры в этом движущемся льду.

Они двинулись. Каждый шаг давался титаническим усилием. Вода была не просто холодной, она была агрессивной. Она жалила, кусала, пыталась разжать пальцы. Уровень поднялся до середины груди. Игорь дышал короткими, собачьими вдохами. Легкие горели от холода. Сердце молотило в ребра с частотой пулемета. Перед глазами поплыли красные круги.

«Гипотермия, — отстраненно подумал он частью мозга, сохранившей способность к анализу. — Потеря координации скоро. Потом остановка сердца».

— Не смей, — услышал он голос Аи прямо над ухом. Она шла вплотную, плечо к плечу, принимая на себя основную силу течения. — Не смей сдаваться физике. Физика здесь подчиняется воле. Дыши. Считай шаги. Двадцать шагов. Всего двадцать.

Он начал считать. Один. Левая нога примерзла к дну. Два. Выдернуть. Три. Боль белая, ослепляющая. Четыре. Носок зацепился за что-то скользкое — утопленную корягу. Пять. Посох Аи удержал его от падения лицом в воду. Шесть. Господи, как же холодно. Семь. В глазах темнеет. Восемь. Берег. Он видит камни другого берега. Девять. Еще пять шагов. Десять. Мышцы живота свело судорогой.

— Одиннадцать, — командовала Ая. — Двенадцать. Выходи. Не падай. На берег. Ползи.

Посох уперся в дно, давая финальный толчок. Игорь вывалился из реки на крупную гальку, как выброшенная на берег рыба. Он упал на бок, скорчившись эмбрионом. Всё тело тряслось крупной, неконтролируемой дрожью. Зубы выбивали такую дробь, что заболели челюстные суставы. Это была goose flesh во всей ее первобытной мощи — миллионы мышечных волокон пытались сгенерировать хоть каплю тепла путем хаотичного сокращения.

Ая вышла следом. С нее ручьями стекала вода, но она стояла прямо. Она опустилась рядом с ним на одно колено, положила свою ледяную ладонь ему на лоб. Прикосновение обожгло огнем.

— Терпи, — приказала она. — Самый пик холода пройден. Сейчас сосуды начнут расширяться. Будет больно. Это

Глава 2. Иллюзия времени

— Терпи, — приказала она. — Самый пик холода пройден. Сейчас сосуды начнут расширяться. Будет больно. Это называется «возвращение крови». Если сердце слабое, оно может не выдержать нагрузки.

Игорь хотел огрызнуться, что его сердце крепче любого банковского договора, но из горла вырвался только сиплый хрип. Он был прав насчет боли. Ощущение было таким, словно под кожу загнали раскаленную проволоку и теперь медленно протаскивают ее через каждую мышцу. Тряска стала еще сильнее, перейдя в конвульсии. Пальцы на ногах и руках, которые он уже перестал чувствовать, внезапно вспыхнули тысячами иголок — острая, саднящая агония восстанавливающегося кровотока.

Ая положила вторую руку ему на грудь, прямо над сердцем. Ее ладони были тяжелыми и горячими, как кирпичи, вынутые из русской печи. Она не делала никаких пассов, не шептала заклинаний. Просто передавала вес своего присутствия. Под ее ладонями мышцы Игоря начали постепенно расслабляться. Дрожь пошла на спад, сменившись глубоким, изматывающим ознобом. Зубы все еще стучали, но дыхание выровнялось.

— Вставай, — сказала она спустя вечность, когда небо над горизонтом начало едва заметно сереть, готовясь к рассвету. — Мокрое белье убьет тебя быстрее, чем река. Отожми воду из одежды. Разотри конечности до мяса. Нам нужно двигаться, чтобы сгенерировать тепло метаболизмом.

Они шли остаток ночи без остановок. Игорь больше не жаловался. Организм перешел в режим аварийного энергосбережения. Боль от стертых ног стала фоновым шумом, тихой радиостанцией, играющей где-то на краю сознания. Холод отступил, вытесненный внутренним жаром непрерывного движения. Рассвет они встретили молча, бредя по самой кромке воды. Небо очистилось, обнажив бледную, равнодушную синеву. Море успокоилось, превратившись в гладкое ртутное зеркало.

Именно тогда Игорь заметил их. Сначала одну. Золотой блик среди серой гальки. Он машинально нагнулся, ожидая увидеть кусок обточенного морем стекла, но предмет оказался тяжелым. Идеально круглый карманный циферблат старинных часов, покрытый сеткой мелких трещин, похожих на паутину. Стекло отсутствовало, стрелки намертво застыли на отметке 11:43. На обратной стороне была выгравирована витиеватая надпись, почти стертая водой: «Пока мы вместе».

Он бросил находку обратно в камни, почувствовав внезапный укол тоски. Но через десять шагов увидел другие. Они лежали россыпью, будто кто-то высыпал мешок мусора времени прямо здесь, на границе двух стихий. Женские часики с эмалью и фальшивыми бриллиантами, раздавленные весом крупной гальки. Массивные командирские часы советского образца с треснувшим оргстеклом. Тонкие электронные браслеты из будущего, чьи мертвые экраны покрывала соль. Морская вода сгладила их углы, окрасила в едкий зеленый цвет окислившейся меди и бронзы, но суть осталась прежней — застывшие мгновения чужих жизней.

Игорь остановился. Он поднял одни из них — тяжелые серебряные часы на порванном кожаном ремешке. Открыл крышку. Механизм внутри был полон черного ила и песка. Ржавчина съела шестеренки. Время умерло здесь давно и безвозвратно, оставив после себя лишь красивую оболочку. — Почему их так много? — спросил он, глядя на Аю. — Шторм вынес?

Ая подобрала изящные женские часики со сломанной заводной головкой. Повертела их в пальцах, рассматривая игру света на потускневшем золоте. — Шторм всегда выносит мусор на берег, — ответила она. — Но это не просто металлолом. Это материальное воплощение человеческой иллюзии. Вы пытаетесь поймать бесконечность в маленькую коробочку с шестеренками. Вы нарезаете вечность на дольки, называете их минутами и пугаетесь, когда эти дольки заканчиваются.

Она размахнулась и швырнула часики далеко в море. Серебряный кругляш сверкнул на солнце и исчез в свинцовой воде без единого всплеска. — Ты вчера говорил, что жизнь проходит слишком быстро, — продолжила она, возобновляя шаг. Ее босые ступни оставляли на мокром песке идеальные отпечатки, которые тут же слизывала волна. — Что ты ничего не успел. Тебе тридцать четыре года, и ты чувствуешь себя опоздавшим на поезд.

Игорь сунул руки глубоко в карманы промокшей толстовки. Ему отчаянно хотелось закурить, хотя он бросил пять лет назад. Желание затянуться горьким дымом всегда возникало на месте душевной пустоты, которую требовалось чем-то заполнить. — Я и есть опоздавший, — буркнул он. — Посмотри вокруг. У всех моих однокурсников ипотеки выплачены наполовину, дети в гимназиях, машины меняют раз в три года. Кто-то открыл свой бизнес. Кто-то уехал на Бали преподавать серфинг. А я… я даже отпуск нормально взять не могу, потому что если уйду, Ковалев завалит проект, и меня уволят к чертовой матери. Я живу в съемной квартире с ободранными обоями и считаю калории в дешевой лапше. Моя лучшая часть жизни закончилась в университете, когда мы пили дешевое вино на крыше и верили, что изменим мир. Дальше начался спуск. Ипотека, простатит, усталость. Жизнь сжимается, как шагреневая кожа. Каждый год пролетает быстрее предыдущего. Только моргнул — январь, моргнул — снова декабрь. Я боюсь обернуться однажды и понять, что всё кончено, а я так и не начал жить.

Его голос звучал глухо. Это была исповедь человека, привыкшего держать лицо перед коллегами, впервые произнесенная вслух. Страх старости и нереализованности висел над ним дамокловым мечом, заставляя бежать еще быстрее по беговой дорожке долгов.

Ая слушала внимательно, склонив голову набок. Когда он закончил, она тихо, сухо рассмеялась. Смех прозвучал скрипуче, как крик чайки. — Спуск? — переспросила она. — Шагреневая кожа? Ты смешиваешь разные физические законы, Игорь, пытаясь описать ими свою биографию. Ты смотришь в зеркало заднего вида и называешь этот процесс движением вперед.

Она подняла с земли плоский камень, идеально подходящий для броска. Покрутила его в руке. — Ваше восприятие времени линейно. Прошлое — точка А. Будущее — точка Б. Настоящее — исчезающе тонкая линия между ними, которую невозможно удержать пальцами. Поэтому вы постоянно промахиваетесь. Вы живете либо там, позади, перебирая ошибки и упущенные возможности, либо там, впереди, тревожась о счетах, которые еще не пришли, и болезнях, которыми еще не заболели. А настоящее используете как вокзал ожидания. Грязный зал, где можно перекусить дрянной едой, пока ждешь своего рейса в счастье.

Она сильно, по-мужски метнула камень вдоль берега. Камень коснулся воды раз, второй, третий, четвертый, пятый, шестой, седьмой… Плюх. Плюх. Плюх. Семь касаний реальности. Семь мгновений «сейчас». — Сколько камней сейчас в твоей руке? — спросила Ая. — Ни одного, — ответил Игорь, непонимающе глядя на расходящиеся по воде круги. — Верно. Но разве шестого камня больше не существует? Разве первый упал в никуда? Для вашего ума прошлое перестает существовать в момент наступления настоящего. Вы думаете, время течет, как эта река, — она кивнула на черный поток, который они пересекли ночью. — Из истока в устье. Безвозвратно.

Она присела на корточки, зачерпнула пригоршню мелкой гальки. Песчинки просачивались сквозь ее пальцы обратно на берег. — Время — это не река, Игорь. Река требует русла, берегов и гравитации. Время вообще не обладает протяженностью. Оно — математическая фикция, удобная система координат для трехмерных существ. Реальность устроена иначе. Всё, что было, и всё, что будет, происходит одновременно. Прямо сейчас. Университетская крыша, вкус того кислого вина, твой страх перед планеркой у Ковалева и твоя смерть в постели семьдесят лет спустя — всё это существует в одной точке. Как файлы на жестком диске. Ты можешь открыть любой, но операционная система твоего мозга настроена открывать их строго по очереди, создавая иллюзию сюжета.

Игорь почувствовал, как почва уходит из-под ног. Не физическая земля — та была твердой. Ушла из-под ног ментальная опора. Всю его жизнь строили на фундаменте хронологии. Сначала детский сад, потом школа, институт, работа. Если нет прошлого и будущего, значит, нет и развития. Нет достижений. Нет ошибок. — Тогда какой смысл? — выдавил он. — Если всё уже случилось, если финал известен заранее, зачем вообще вставать с кровати? Зачем идти куда-то? Мы просто персонажи в уже написанной книге. Куклы, которых дергают за ниточки причинно-следственных связей.

— Смысл ровно в этом, — Ая встряхнула рукой, сбрасывая последние песчинки. — В фокусе внимания. Книга написана, буквы высохли. Но читатель может читать ее с любого места. Может перечитывать любимую главу сто раз. Может закрыть книгу на середине и пойти пить чай. Автор дал тебе персонажей и декорации, но фокус взгляда — твоя прерогатива.

Она подошла к нему вплотную. Воздух вокруг нее казался плотнее, теплее. Игорю пришлось задрать голову, чтобы смотреть ей в глаза. — Твоя тревога о будущем и сожаление о прошлом — это паразиты, — прошептала она. — Самые прожорливые существа во вселенной. Они питаются единственным ресурсом, который у тебя действительно есть. Настоящим моментом. Когда ты боишься увольнения завтра, ты позволяешь призраку красть силы сегодня. Когда ты плачешь по утраченной юности, ты воруешь краски у нынешнего дня, делая его серым в угоду мертвому. Ты отдаешь свое топливо ворам, а потом удивляешься, почему батарейка села к тридцати четырем годам.

— Легко сказать, — огрызнулся Игорь, отворачиваясь. Солнце начало припекать плечи, нагревая влажную ткань, и это становилось невыносимо. — Попробуй не думать о счетах, когда коллекторы звонят в дверь. Попробуй насладиться вкусом доширака, когда знаешь, что дома ждет пустой холодильник.

— Коллекторы стоят в дверях сейчас, — жестко парировала Ая. — Доширак находится во рту сейчас. А счета и пустой холодильник существуют только в твоем воображении как проекция страха и памяти. Ты ешь горелый пластик и глутамат натрия, но вкуса не чувствуешь, потому что жуешь свои фантазии о нищете. Ты открываешь рот, чтобы еда попала внутрь, но сознание твое закрыто на амбарный замок тревоги.

Она вдруг резко выбросила руку вперед и схватила Игоря за подбородок. Хватка была стальной. Она повернула его лицо к себе, заставив посмотреть прямо в зрачки, где плескалась древняя тьма. — Закрой глаза, — скомандовала она. — Глубокий вдох носом. Медленный выдох ртом. Почувствуй, как холодный воздух обжигает ноздри. Чувствуешь?

Игорь замер. Приказ парализовал волю. Он подчинился. Вдох. Прохлада. Выдох. Тепло. — Теперь почувствуй песок под своими стопами, — продолжала она тише, гипнотически. — Между большим пальцем и вторым. Там острый кусочек ракушки. Он колет кожу. Больно? — Да, — выдохнул Игорь. — Хорошо. Это правда. Ракушка реальна. А теперь услышь море. Не общий гул. Выдели один самый дальний гребень волны. Проследи, как он растет. Как белеет пена на его вершине. Как он обрушивается. Ш-ш-шух. Слышишь? — Слышу. — А теперь самое главное. Открой глаза. Но не смотри на горизонт. Не смотри на меня. Посмотри на собственную ладонь. На линии жизни. На мозоли от ручки. На грязь под ногтями. Где в этой ладони ипотека? Покажи мне мне ее пальцем. Где в этой ладони несостоявшаяся поездка на Бали? Где там прячется твой начальник Ковалев?

Игорь открыл глаза. Опустил взгляд. Его рука выглядела чужой. Красная, обветренная, с черной каймой грязи. Линии судьбы сплетались в сложный узор. Кожа собиралась складками на костяшках. Никаких кредитных договоров. Никакого офиса. Только плоть, кровь и нервные окончания. Мир вокруг стал невероятно четким. Резким. Он видел каждую отдельную травинку выброшенной на берег морской травы. Видел радужную пленку бензина в лужице. Слышал, как далеко, за километры отсюда, кричит какая-то птица. Запах соли ударил в нос с такой силой, что заслезились глаза. Тревога никуда не делась. Она сидела где-то в груди холодным комком. Но она перестала быть всем его существом. Она стала просто… фоном. Словно включенное радио в соседней комнате.

— Иллюзия времени держится на глаголах прошедшего и будущего времени, — сказала Ая, отпуская его подбородок. — «Я сделал», «я сделаю». Перестань их использовать. Оставь только «есть».

Они пошли дальше. Игорь механически переставлял ноги, переваривая информацию. Мозг, натренированный годами аналитической работы, пытался найти логическую дыру в ее словах, зацепиться за привычную картину мира. Если времени нет, то наказание за долги должно наступить мгновенно? Или не наступить вовсе? Если всё уже произошло, можно ли расслабиться? — Если всё это иллюзия, — нарушил он молчание часа через два, когда солнце поднялось достаточно высоко, чтобы начать испарять влагу с их одежды, превращая ее в ледяной панцирь, — то кто я?

Вопрос повис в прозрачном воздухе. Чайки, кружившие над головой, издали резкий крик, вторя его словам. — Вот мы и подошли к сути, — Ая замедлила шаг, позволяя им оказаться рядом. — Главный вопрос экзистенции. Люди ищут ответ на него десятилетиями, пишут книги, уходят в монастыри. Они думают, что «Я» — это сумма воспоминаний плюс планы на будущее. Биография. Если забрать воспоминания и аннулировать планы, остается дырка от бублика. Пустота. Именно этого вы и боитесь больше смерти — обнаружить, что под слоем социальных ролей, должностей и семейного положения никого нет. Голый механизм выживания.

Она остановилась. Обернулась к нему. Ветер трепал ее темные волосы, бросая пряди на лицо. — Если время иллюзорно, — повторила она его вопрос, чеканя каждое слово, — кто ты есть в этот самый момент?

Игорь остановился как вкопанный. Вопрос ударил под дых, лишив кислорода. Он ожидал философской лекции о душе, монадах или квантовом сознании. Но вопрос требовал инвентаризации. Буквального отчета о текущем состоянии системы. Он посмотрел на себя. Мокрая, грязная одежда. Голод, скручивающий внутренности. Боль в пятках при каждом переносе веса. Соленая корка на губах. Солнце, нагревающее макушку. Страх (да, страх всё еще был — первобытный, животный страх чужака в неизвестном мире). Раздражение от необходимости отвечать на идиотские вопросы вместо того, чтобы искать еду и тепло.

— Я… — он запнулся. — Я замерзший. Я голодный. Мне больно идти. Я раздражен.

— Это описание обстоятельств, — мягко качнула головой Ая. — Это погода внутри тебя. Обстоятельства приходят и уходят, как циклоны. Погода меняется. Был шторм в реке, стало солнечно на берегу. Был менеджер банка, стал бродяга на пляже. Это не константы. Кто наблюдает за погодой?

Игорь сжал кулаки. Злость начала подниматься волной. Эта женщина играла с ним, как кошка с мышью, используя термины, которые нельзя применить к реальной жизни. — Наблюдатель?! — взорвался он. — Какой наблюдатель?! Я — Игорь Сергеевич Патрушев! Дата рождения — семнадцатое мая тысяча девятьсот девяносто второго года! Место рождения — город Энск, роддом номер два! ИНН — семьдесят семь! Я — гражданин Российской Федерации с долгами в триста сорок тысяч рублей и просроченным паспортом! Я — человек, который боится темноты и публичных выступлений! Вот кто я! Наблюдатель сидит в моей голове и охеревает от происходящего, вот кто он!

Он тяжело дышал, выплевывая слова вместе с соленой слюной. Эхо его крика отразилось от редких прибрежных скал.

Ая смотрела на него абсолютно невозмутимо. Ни одна черта ее лица не дрогнула под напором его отчаяния. Она дала ему выкричаться, дождалась, пока пульсирующая жилка на его виске немного успокоится. — Хороший список, — спокойно сказала она. — Очень подробный перечень тюремных татуировок. Ты перечислил всё, что принадлежит государству, банкам, родителям и социальному конструкту. Имя дали родители. Дату зафиксировал регистратор ЗАГС. Долги возникли из-за взаимодействия с финансовой системой. Страх публичных выступлений инсталлировали тебе в третьем классе, когда Марья Ивановна выставила тебя к доске, а ты забыл таблицу умножения.

Она сделала шаг вперед, сократив дистанцию до интимной. Настолько близко, что Игорь уловил запах ее кожи — сухой, пыльный запах старых книг и полыни. — Вычеркни всё это. Представь, что имени нет. Страны нет. Денег нет. Болезней нет. Памяти нет. Она ткнула указательным пальцем ему в центр груди. Твердо, болезненно. Прямо в грудину. — Что останется здесь? Когда смолкнет внутренний диалог, перечисляющий убытки и заслуги. Когда перестанет крутиться пластинка «как надо было ответить начальнику» и «что скажет мама». Когда уйдет злость на меня. Что смотрит моими глазами прямо сейчас?