Скажи мне правду

Сергей Патрушев

Скажи мне правду

Глава 1. Точка разрыва

Пластиковый цилиндр последней банки из-под энергетика упал на пол с глухим, безжизненным стуком. Он покатился по вытертому ламинату, ударился о ножку стола и замер, задрав к потолку свое алюминиевое дно, похожее на слепой глаз. В этом звуке было больше смысла, чем во всем прожитом Игорем дне.

Три часа ночи. За окном панельной многоэтажки на окраине города висела густая, маслянистая темень поздней осени. Ни звезд, ни луны — только низкое небо цвета мокрого асфальта, которое давило на стеклопакет так, что казалось, еще немного, и треснет не только стекло, но и сама бетонная коробка квартиры.

Игорь сидел прямо на полу, привалившись спиной к холодной стене под подоконником. Колени подтянуты к груди, плечи сведены в хроническом спазме. Перед ним, выстроенные неровным каре, стояли остальные павшие солдаты этой смены: пять пустых банок «Адреналина Раш» с кислотно-красными боками. На экране старого ноутбука застыла таблица Excel. Желтые ячейки дебета наседали на зеленые ячейки кредита, как саранча на посевы. Разрыв был крошечным, унизительно смешным — две тысячи четыреста рублей. Но этот разрыв существовал каждый месяц последние три года. Математическая константа его личного ада.

Рядом валялись вскрытые конверты. Не белые, казенные, от налоговой или ГИБДД, а глянцевые, плотные, пахнущие фальшивым успехом. Кредитные карты. Еще одна для «непредвиденных расходов». Предложение рефинансирования, где мелкий шрифт внизу страницы обещал золотые горы в обмен на следующие десять лет добровольного рабства. Игорь взял один листок, смял его в тугой белый шарик и бросил в стену. Шарик отскочил и закатился под диван. Там уже скопилось целое кладбище таких же мертвых надежд.

Он закрыл глаза. Гудение системного блока сливалось с монотонным гулом крови в ушах. Сорок два часа в неделю он продавал свой мозг банку, перекладывая цифры из одних таблиц в другие, чтобы в конце месяца отдать большую часть полученного обратно системе в виде аренды, налогов, процентов и платы за еду, которая перестала иметь вкус год назад. Оставшееся время делилось между сном, который не приносил отдыха, и дорогой до работы и обратно в переполненном метро, где чужие локти методично вбивали тебя в рамки твоей социальной роли.

Это была идеальная ловушка среднего класса. Золотая клетка, прутья которой сделаны из необходимости платить по счетам. Он купил себе иллюзию свободы — право снимать эту квартиру вместо комнаты в коммуналке, право покупать кофе навынос, право раз в полгода слетать в душную Турцию, чтобы лежать на забитом пляже рядом с такими же уставшими людьми. Но цена этой иллюзии съедала саму жизнь. Дни спрессовывались в серый картон. Утро понедельника ничем не отличалось от вечера пятницы, кроме степени усталости.

Внутри нарастало то самое чувство, которое он годами пытался залить алкоголем, сериалами и бесконечным скроллингом ленты новостей. Чувство фантомной конечности. Будто настоящая, живая часть его самого осталась где-то далеко позади, на перроне юности, а дальше поехал лишь пустой костюм, набитый долгами и обязательствами. Жизнь превратилась в бег на месте. Дорогущий кардиотренажер, на котором ты бежишь изо всех сил, обливаясь потом, смотришь на табло с бешеными цифрами сожженных калорий, поднимаешь глаза, а за виртуальным окном все тот же пыльный угол фитнес-клуба.

Зачем?

Слово родилось не в голове. Оно возникло где-то в солнечном сплетении, холодное и тяжелое, как свинцовое грузило. Поднялось по горлу, перехватывая дыхание.

Зачем всё это?

Он произнес это вслух. Голос прозвучал хрипло, надломленно, абсолютно чужеродно в стерильной тишине съемной квартиры. Звук умер, не долетев до противоположной стены.

— Зачем? — повторил он громче, вкладывая в это слово всю накопившуюся желчь. — Ради чего? Чтобы закрыть ипотеку к пятидесяти годам и обнаружить, что почки отказывают от дешевого растворимого кофе, а единственная женщина, которую я любил, вышла замуж за парня, умеющего просто радоваться утру? Чтобы купить новую машину, которая через три года станет грудой невыгодного металла? Чтобы… зачем?

Он обращался в пустоту. К серому пластику выключателя. К мертвому экрану монитора. К банке на полу. Пустота молчала, но впервые за долгие годы она показалась ему плотной. Почти осязаемой. Слово «зачем», сорвавшись с языка, нарушило невидимый договор. Договор о том, что нужно просто терпеть, молчать и крутить педали, пока не отключится сердце.

Тишина ответила вибрацией. Сначала едва уловимой, похожей на сквозняк от окна. По голым ногам Игоря прошел холод, хотя батареи жарили на полную мощность. Затем вибрация усилилась, перешла в низкий, грудной гул, от которого завибрировали кости черепа. Ламинат под босыми ступнями стал теплым, почти горячим.

Воздух в комнате изменился. Из затхлого, прокуренного, наполненного запахом перегара и несвежего белья, он вдруг стал чистым, озоновым, влажным. Таким бывает воздух сразу после сильнейшей грозы, когда молнии выжгли всю городскую пыль.

Свет погас. Монитор ушел в режим ожидания, мигнув напоследок синим прямоугольником. Смартфон на столе потух. Погасли даже красные точки индикаторов на сетевом фильтре. Абсолютная, первобытная тьма окутала комнату, но длилась она долю секунды.

Из центра потолка брызнул свет. Он не зажегся плавно, как лампочка. Он именно брызнул, словно кто-то проткнул черное полотно неба гигантской иглой, выпустив наружу концентрированную белизну. Это не была люминесцентная желтизна квартирных светильников или мертвенный неон улиц. Это был свет живого солнца, жесткий, объемный, заставляющий каждую пылинку в воздухе вспыхнуть и стать видимой.

Игорь инстинктивно зажмурился, прикрыв лицо рукой. Свет не резал глаза физической болью, он резал их правдой. Он высвечивал убогость обстановки с беспощадностью рентгена: пятна от пролитого чая на ковре, царапины на дверце шкафа, трещины на эмали раковины, которые он давно перестал замечать.

Когда зрение адаптировалось, Игорь понял, что сидит уже не на ламинате. Под коленями скрипел сухой, раскаленный песок.

Звук гула исчез. Вместо него обрушилась другая звуковая волна — тяжелый, ритмичный вздох океана. Волна набегала на берег, шипя тысячами пузырьков, и медленно отступала, волоча за собой гальку. Слышался крик какой-то ночной птицы — долгий, тоскливый, режущий слух своей дикостью. Пахло солью, йодом, гниющими водорослями и свободой. Настоящей, сырой, некрасивой свободой дикой природы.

Игорь открыл глаза.

Он стоял на краю пропасти. Буквально.

Ноги по щиколотку утопали в крупном темно-сером песке. Впереди, метрах в пяти, земля обрывалась. Черная бездна уходила вертикально вниз, теряясь в клубящемся белом тумане. Ни дна, ни скал — только густая, шевелящаяся пелена облаков, подсвеченная снизу странным багровым светом, будто там, глубоко внизу, ворочался гигантский пожар. Позади простиралась бескрайняя каменистая равнина, освещенная огромной, болезненно-желтой луной, занимавшей треть неба. Ландшафт напоминал одновременно Камчатку и поверхность Марса — застывшая лава, острые базальтовые пальцы скал, тянущиеся к небу, абсолютное отсутствие растительности.

А сам он балансировал на узком каменном карнизе шириной в половину ступни. Один шаг назад — и твердая почва. Полшага вперед — и вечность.

Сердце, минуту назад еле трепыхавшееся от апатии, теперь колотилось где-то в горле. Адреналин ледяной волной вымыл из вен остатки алкоголя и усталости. Инстинкт самосохранения, атрофировавшийся от офисной рутины, взвыл пожарной сиреной. Игорь судорожно взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, сделал рваный вдох, впуская в легкие холодный, разреженный высокогорный воздух, и резко отшатнулся назад. Каблуки его домашних тапочек — тех самых, потертых, с вышитым Микки Маусом, — проскользнули по песку. Он тяжело упал на спину, больно ударившись копчиком о камень. Песок забился в волосы, под футболку, обжег холодом поясницу.

Он отполз на четвереньках подальше от края, пока не уперся спиной в невысокий гладкий валун. Только тогда сел, подтянув колени, и оглядел себя. Старая домашняя футболка с логотипом какого-то IT-форума двухлетней давности, мятые спортивные штаны, дырявые тапочки. Абсурд этого маскарада посреди инопланетного пейзажа на секунду выбил из него остатки страха. Он сошел с ума. Белка горячка. Организм наконец не выдержал марафона из энергетиков и недосыпа, и кора головного мозга просто выключилась, подарив ему самую детальную галлюцинацию в истории психиатрии.

— Интересная реакция, — раздался голос совсем рядом.

Голос был женский. Глубокий, спокойный, лишенный всякого раздражения. Так говорят хирурги перед сложной операцией или диспетчеры при посадке аварийного борта. Никакой экзальтации, никакого сочувствия — чистая функциональность.

Игорь дернулся, разворачиваясь на звук, выставив вперед руки в жалкой попытке защититься.

Она стояла в трех шагах от него. Совсем близко к обрыву, на самой кромке, совершенно игнорируя опасность. На ней было простое длинное платье из неотбеленного льна, перехваченное на талии плетеным шнуром. Босые ноги уверенно стояли на шатком камне. Темные, чуть вьющиеся волосы падали на плечи тяжелой массой. Лицо нельзя было назвать красивым в привычном понимании глянца — слишком широкие скулы, прямой нос, строгая линия губ. Но оно притягивало взгляд абсолютной, монументальной невозмутимостью. Ее кожа казалась высеченной из того же светлого камня, что окружал их. И глаза. Огромные, темные, в которых не отражалась ни безумная луна, ни красный огонь бездны. Они смотрели сквозь Игоря, куда-то гораздо глубже кожи и костей.

В руках она держала простой деревянный посох, отполированный до блеска миллионами касаний.

— Ты не сходишь с ума, Игорь, — сказала она, и уголок ее рта едва заметно дрогнул. — Скорее, наоборот. Твой разум наконец начал приходить в норму, сбрасывая токсичную анестезию повседневности. Поэтому реальность вокруг кажется такой острой. Обострение чувств всегда пугает тех, кто привык жить на минимальной яркости.

Игорь смотрел на нее, открывая и закрывая рот. Горло пересохло. Он попытался сглотнуть, но наждаком провел по воспаленному языку. — Где… — просипел он. — Что это? Кто вы?

— Меня зовут Ая, — она легко перешагнула с одного нестабильного камня на другой, приближаясь. Посох в ее руке не служил опорой, скорее, это был символ власти над этим пространством. — А это, — она повела свободной рукой, охватывая пейзаж с желтой луной и туманным ущельем, — внешняя оболочка твоего вопроса. Архитектура отчаяния. Люди часто думают, что задают вопросы вселенной. Но обычно они обращаются внутрь себя. Просто делают это так громко, что эхо возвращается снаружи.

— Я ничего не задавал, — прохрипел Игорь, чувствуя, как липкий ужас начинает сменяться иррациональным гневом. Гнев был понятнее, заземленнее страха. — Я просто хотел спать! Я устал считать эти чертовы копейки! Верните меня домой! У меня завтра планерка в девять утра, если я опоздаю, Ковалев сожрет меня с потрохами!

Упоминание офиса, планерки и ненавистного начальника отдела продаж здесь, среди черных скал, прозвучало настолько жалко и неуместно, что Игорь осекся. Собственный голос показался ему писклявым писком мыши, попавшей в турбину самолета.

Ая посмотрела на свои босые ноги, затем перевела взгляд на его дырявые тапочки. В ее глазах мелькнуло нечто похожее на усталость веков. — Планерка отменяется, — ровно сообщила она. — Как и квартальный отчет. Как и выплата по кредитной карте «Эльдорадо». Как и твоя аренда. Пока ты здесь, твой мир поставлен на паузу. Время там течет иначе. Для них пройдет меньше секунды падения ручки, которую ты выпустил из рук, прежде чем оказаться тут. Хотя падение будет очень, очень долгим. Красивая метафора, кстати. Ручка падает дольше, чем длится человеческая жизнь, если смотреть на нее из правильной точки.

Она сделала еще один шаг. Теперь их разделяло расстояние вытянутой руки. От нее не пахло духами или мылом. От нее пахло озоном, старой бумагой и далекими снегами. — Вы сумасшедшая, — сказал Игорь, прижимаясь лопатками к валуну. — Или я. Это какая-то постановка? Розыгрыш? Скрытая камера? Я читал про такие секты, гипноз…

— Гипноз требует веры субъекта, — перебила Ая. — А ты сейчас веришь только в одно: в боль собственного копчика и в абсурд происходящего. Это хорошее начало. Вера в абсурд — первый шаг к пониманию настоящих законов физики. Те законы, по которым едет твое метро и капает кран на кухне — лишь частный случай, упрощенная версия для пользовательского интерфейса.

Она опустилась перед ним на корточки. Платье легло складками на черный песок. Она оказалась ниже его ростом, но смотрела так, что Игорь чувствовал себя насекомым под микроскопом.

— Ты спросил: «Зачем всё это?» — напомнила она тихо. — Ты швырнул этот вопрос в лицо мирозданию, как перчатку. Большинство людей умирают, так и не решившись произнести это вслух. Они жуют свою жвачку из обязанностей, боятся заглянуть за край, потому что знают — там нет ответа, который поместится в график платежей. Но ты посмотрел. Искренне. Без самообмана. И мост рухнул.

— Какой мост? — выдохнул Игорь. Холод пустыни пробирал сквозь тонкую ткань штанов.

— Тот, на котором ты стоял последние восемь лет. Иллюзия стабильности. Ты думал, что если вовремя вносить минимальный платеж, улыбаться клиентам и не перечить начальству, смерть и смысл обойдут тебя стороной. Но фундамент давно сгнил. Вопрос «зачем» работает как кислота. Он разъел последнюю скрепу. Вот почему мы здесь.

Игорь поднял голову. Желтая луна залив landscape мертвенным светом. Ветер, прилетевший из тумана, принес запах древнего пепла. — Я не хочу быть здесь, — сказал он тише. Агония борьбы начала отпускать, оставляя место звенящей пустоте. — Я хочу вернуться. Мне страшно. Я боюсь высоты. Я ненавижу море. Я просто хочу заварить доширак, включить телевизор и забыть обо всем этом. Я согласен бежать на месте. Я согласен быть функцией в таблице Excel. Только верните меня в мою тихую, серую тюрьму.

Ая долго молчала. Она смотрела мимо него, туда, где горизонт изгибался невозможной дугой. Когда она снова повернулась к нему, в ее темных зрачках на мгновение отразились обе луны — желтая сверху и красная, пульсирующая из бездны.

— Тихих тюрем не бывает, Игорь. Бывает только разная толщина стен. Твоя стена стала прозрачной. Тебе может казаться, что ты хочешь вернуться к своему дошираку, но твои легкие уже вдохнули настоящий воздух. Твоя кровь помнит ритм настоящего океана. Назад пути нет. Даже если я щелкну пальцами и перенесу твое тело обратно на ламинат, ты останешься здесь. Навсегда. Ходячий мертвец, запертый в живой оболочке. Ты будешь сидеть на совещании и видеть вместо лиц коллег черные провалы в тумане. Будешь есть свой ужин и чувствовать на зубах песок этой пустыни. Сумасшествие внутри матрицы — самый страшный вид пытки.

Она протянула руку. Ладонь была теплой, мозолистой, настоящей. Абсолютно материальный противовес всему этому космическому бреду. — Ты хотел правды? — спросила она, и ее голос впервые дрогнул, окрасившись нотками мрачного веселья. — Правда редко приходит в виде доброй вести. Чаще всего она выглядит как катастрофа. Как конец света в масштабах одной личности. Но катастрофы — это лучший способ очистки ландшафта. Придется идти.

Игорь смотрел на ее ладонь. Потом на зияющий провал слева. Потом на свои дрожащие руки. Вся его сущность кричала об опасности. Каждое животное воспоминание требовало сжаться, спрятаться, отрицать. Но вместе с животным ужасом пришло другое чувство. Странное, горькое облегчение. Ощущение человека, который часами держит на весу тяжеленную гирю и вдруг понимает, что имеет полное право разжать пальцы. Пусть лучше эта гиря раздавит его, чем мышцы сгорят окончательно.

Правда. Он действительно хотел правды. Самой грязной, самой убийственной, любой, лишь бы не эта серая анестезия.

Он вложил свою ледяную, влажную от страха ладонь в ее руку.

Кожа Аи была обжигающе горячей.

Как только контакт состоялся, пейзаж моргнул. Желтая луна погасла. Черная бездна справа исчезла. Рев ветра стих.

Они стояли на полосе мокрого песка, которую лениво лизала свинцовая вода. Никаких скал, никакой пустыни. Обычное северное море под низким, тяжелым небом цвета мокрого цемента. Мелкая, холодная морось оседала на лице. Волны накатывали с глухим, утробным стуком, выстраивая и тут же разрушая песчаные замки. Вода была черной, густой, в ней не отражалось ничего. Пахло гнилыми водорослями и солью так сильно, что першило в горле. Место выглядело абсолютно безжизненным, заброшенным концом географии.

Игорь вырвал руку и отскочил назад, поскользнувшись на мокрых водорослях. Сердце снова дало сбой, пропустив пару ударов. — Что это? Очередной уровень? — выплюнул он, кутаясь в промокшую насквозь футболку.

— Начало долгого путешествия, — ответила Ая. Она сняла с пояса небольшую флягу из темного стекла, открутила крышку и протянула ему. Внутри плескалась обычная пресная вода. — Здесь начинается путь. Отсюда расходятся тропы ко всем нерешенным вопросам твоей жизни. Мы будем идти пешком. Еды мало. Спать придется на земле. Иногда будет очень холодно. Иногда — невыносимо больно. Я не буду держать тебя за руку. Моя задача — следить, чтобы ты не свернул в ложную память, приняв комфортный самообман за выход. Пойдешь добровольно — получишь шанс найти ответ. Начнешь сопротивляться реальности — она начнет ломать тебя физически. Выбор за тобой.

Она кивнула головой вправо, вдоль берега. Там, километрах в двух, пляж сужался, превращаясь в узкую косу, за которой океан смыкался с таким же свинцовым небом. Линия горизонта была идеально ровной и безнадежной.

Игорь посмотрел в указанном направлении. Потом обернулся назад. Позади был только бескрайний, унылый берег, уходящий в сизую дымку дождя. Никаких следов. Никакого портала. Никакого дома.

Он остался один на один с фактом своего существования. Впервые за много лет никто не говорил ему, что делать, какую кнопку нажать и сколько процентов отложить на черный день. Не было системы мотивации, бонусов и штрафов. Была только мокрая одежда, сосущее чувство голода и женщина, предлагающая прогулку длиной в жизнь ради непонятно чего.

— Куда мы идем? — хрипло спросил он, засовывая руки в карманы спортивных штанов. Пальцы наткнулись на забытый там чек из супермаркета. Жалкий мусор из прошлой жизни.

— К тому мальчику, которого ты оставил на автобусной остановке двадцать лет назад, — спокойно сказала Ая и, не дожидаясь ответа, сделала первый шаг по направлению к косе. Вода обожгла ей стопы, но лицо осталось непроницаемым. — Ему до сих пор очень холодно стоять под тем дождем. Нам предстоит пройти через него, прежде чем двигаться дальше.

Игорь проводил ее взглядом. Сил ненавидеть ее больше не было. Страх никуда не делся, он засел глубоко в костях тупой, ноющей тяжестью. Но поверх него легла гранитная плита принятия. Он оттолкнулся от скользкого бревна, на которое опирался, поправил воротник мокрой футболки и пошел следом.

Песок чавкал под ногами. Морось заливала глаза. Первый шаг дался невероятно трудно, второй — легче, третий вошел в ритм тяжелого дыхания холодного моря. Он шел за женщиной в льняном платье прочь от единственного мира, который знал, в сторону полосы земли, заканчивающейся ничем.

Дождь усиливался, смывая с его лица последние следы той, прежней жизни. Серое небо опускалось все ниже, готовясь принять их в свои сырые объятия. Путешествие началось.

Первые сутки слились в сплошную полосу физического страдания, очищенного от всякой философии. Высокопарные речи о поиске истины разбились о банальную биологию.

Они шли вдоль линии прибоя. Идти по плотно утрамбованному водой песку было относительно легко, но каждые сто метров побережье выдавливало на берег новые препятствия: нагромождения острых камней, поля скользких, гниющих водорослей, источающих тошнотворный запах метана, или целые кладбища плавника — искореженные стволы деревьев, похожие на ребра исполинских левиафанов.

Небо не прояснялось ни на минуту. Низкие тучи цеплялись за макушку Игоря, пропитывая одежду влагой, которая моментально остывала на ветру. Северное солнце, бледное и плоское, как старая монета, иногда проглядывало сквозь марево на несколько минут, окрашивая воду в цвет разбавленного уксуса, но тепла не приносило. Температура воздуха вряд ли поднималась выше восьми градусов.

Игорь замерз. Замерз так, как никогда не замерзал в офисе под вечно работающим кондиционером. Холод проникал сквозь тонкие подошвы тапочек, вытягивая тепло из костей. Он продрог до самого нутра, до дрожи в жевательных мышцах. Зубы начали отбивать частую дробь уже через час пути, и вскоре челюсть свело судорогой так, что он боялся прикусить язык. Его модные городские кроссовки остались на ламинате съемной квартиры, и теперь каждый шаг по скрытой под песком острой ракушке отзывался вспышкой боли. Домашние штаны намокли от колен и болтались мокрой тряпкой, хлопая по икрам.

Ая шла впереди. Босиком. Она ступала по острым обломкам ракушек, битому стеклу и ледяным лужам так, словно гуляла по подогретому мрамору дворца. Ее шаги были бесшумными, движения — экономичными. Она ни разу не обернулась проверить, идет ли он следом. Эта уверенность раздражала Игоря сильнее, чем холод. Она вела себя не как гид, а как хозяйка этих мест, совершающая ежедневный обход владений.

Через четыре часа непрерывной ходьбы Игорь рухнул. Просто остановился, сделал очередной вдох соленого тумана, почувствовал, как предательски ослабели колени, и сел прямо там, где стоял, погрузив ладони в холодный ил.

— Привал, — констатировала Ая, останавливаясь в десяти шагах от него. Она не выглядела уставшей. Ни одышки, ни капли пота на висках. Лишь легкое покраснение стоп.

Игорь не ответил. Он подтянул колени к груди, обхватил их руками, пытаясь сохранить остатки тепла, и уставился в одну точку. Мир сузился до размеров пульсирующего пятна боли в промерзших ногах. Все мысли о смысле бытия, о брошенном автобусе и офисных интригах вымыло ледяной водой. Осталось только примитивное желание согреться. Живот подвело от голода — звериного, сосущего чувства, от которого темнело в глазах.

Ая достала из складок платья (которые оставались сухими, несмотря на ливень) плоский сверток. Развернула плотную вощеную бумагу. Внутри лежали два твердых, как камень, ржаных сухаря и кусок темного, прессованного сахара, какими пользовались геологи прошлого века.

Она бросила один сухарь Игорю. Он ударился о его колено и упал в песок. Игорь тупо посмотрел на комок хлеба, покрытый крупинками соли и песка. Есть не хотелось. Желудок спазмировался от вида твердой пищи. Но жажда сводила с ума. Во рту стоял вкус ржавчины и собственной желчи.

Ая села на перевернутый панцирь какого-то огромного морского членистоногого, прислонив посох к плечу. Она не притронулась к своей порции. Она смотрела на горизонт, где серое небо пожирало серую воду.

— Почему сахар? — просипел Игорь, с трудом разлепляя губы. — Могла бы создать стейк. Или теплую ванну. Ты же можешь управлять материей.

— Управление материей стоит дорого, — отозвалась Ая, не поворачивая головы. — Закон сохранения энергии действует и здесь, просто расчеты сложнее. Если я создам тебе горячий суп из пустоты, где-то в реальном мире лопнет труба отопления в детском саду. Если дам тебе крылья, у кого-то откажет парашют. Я могу менять декорации сознания, направлять твой фокус внимания, лечить раны наложением рук, используя резерв твоего же тела. Но создавать материю ex nihilo могут только демиурги начальных уровней творения. Я — проводник. Мой ресурс ограничен выносливостью путника. Хочешь комфорта — заработай его своим метаболизмом. Перевари сухарь — получишь каплю внутреннего тепла. Законы термодинамики священны даже для богов, Игорь.

Ее логика была безупречной и оттого бесчеловечной. Игорь подобрал сухарь. Попытался откусить — зубы едва не раскрошились. Пришлось размачивать его слюной, превозмогая рвотные позывы от вкуса плесени и морской воды. Сахар он грызть не смог — челюсти отказались сжиматься с нужной силой. Он просто рассосал кусочек, чувствуя, как дешевая глюкоза взрывается на языке фейерверком, отправляя в мозг короткие сигналы блаженства. На тридцать секунд стало теплее. Потом холод вернулся с удвоенной силой, наказывая за украденное счастье.