Преданная. Хозяйка гиблого поместья

Элла кивает и сияет:

— Я могу пожарить! Если Грета к печи подпустит, конечно.

— Подпустит, ей лишние руки не помешают, — смеюсь. — Но ты следи за Пухлей. Вон она уже решила, что зерно только её.

Та самая курица с вылеченной лапкой гордо выпячивает грудь и отгоняет других кур. Элла ахает и шикает на неё, размахивая рукой.

Я уже собираюсь отправиться в сад, как вдруг Элла сжимает моё предплечье.

— Смотрите!

Я поворачиваю голову. Со стороны деревни, по главной дороге, в облаке пыли приближается экипаж.

Чёрный, лакированный, высокий, с гербом на дверце - золотая птица с расправленными крыльями. Кони темны, как ворон, сбруя блестит, а на козлах восседает возничий в форменной тёмной куртке.

По спине скользит холодок.

— Кто это?

Но она не отвечает. Смотрит настороженно, пожимая плечами.

Колёса экипажа замирают в паре десятков шагов от калитки. Пыль медленно оседает, и в наступившей тишине слышно, как лошадь бьёт копытом по булыжнику, недовольная остановкой.

Дверца открывается, и на землю выходит мужчина в расшитом синем камзоле с тростью в руке, у которой навершие в виде медной головы ящера.

И я с первого взгляда понимаю, что он мне неприятен.

Глава 17

Смотрю на него, а он на меня - изогнув кустистую бровь. Явно кого-то другого ожидал увидеть.

Мужчина широк в плечах, но тело рыхлое. Кожа красноватая, пятнистая, с пористой щекой и глубокими морщинами. В уголках глаз весёлые лучики морщинок, но в самих глазах - ни капли тепла. Только живой интерес, смешанный с хищной оценивающей искрой.

— Ну-с, доброе утро, доброе утро, — сипло проговаривает он вежливым тоном. — Какая прелесть… А где же милорд Маккензи?

Из окна экипажа выглядывают два лица - относительно молодых, но уже оплывших от праздного образа жизни. Один с прищуром крутит во рту соломинку, сквозь зубы, и так пялится на меня, будто на товар на сельской ярмарке. Второй покрупнее, почти полностью лыс и скалится уголком рта. Взгляд у обоих сальный, наглый, бестактный до тошноты.

— Милорд в отъезде, — отвечаю я ровным голосом. — Чем могу помочь? Простите, вы….

Он с важным видом склоняет голову.

— Грегор, наместник в этой славной деревушке. Для вас - просто Грегор. А это - мои сыновья, Ларс и Йоэль. А вы, миледи… — он снова прищуривается, небрежно оглядывая моё скромное платье и запылённый подол, — …должно быть, прислуга милорда?

Мои пальцы машинально сжимаются в складках юбки. Делаю полшага вперёд, приподнимаю подбородок.

— Я - его супруга. Леди Маккензи, — говорю отчётливо и спокойно, наблюдая за его реакцией. — А вы… пожаловали с визитом без предупреждения?

Возможно, я излишне дерзка, но он сам хорош! С манерами явно не дружит, мнит себя слишком важной персоной, чтобы их соблюдать.

Глаза Грегора чуть округляются, и он на миг теряет ту самую добродушную маску, но быстро её возвращает, приподнимая брови и улыбаясь.

— Ну что вы, неужели? Это… неожиданная новость. Не обижайтесь - наряд-то скромный. Я вовсе не хотел вас обидеть, — разводит примирительно руками.

— Всё в порядке, — коротко киваю. — Так вы хотели видеть моего супруга?

— Я прибыл с чисто дружеским визитом к новому владельцу поместья, так сказать, — морщится Грегор и издаёт тихий смешок. — Уж очень мне любопытно было, кто выкупил старое гнездо Северана. Не ожидал встретить такую прелестную… хм… хозяйку.

Я сдерживаюсь, чтобы не показать, как он мне неприятен и послать его к чёрту. Но в этом мире леди себя так не ведут. А зря!

— Вы опоздали на день. Милорд уехал по делам, — вдохновенно лгу с милейшим видом. — Но я распоряжусь, чтобы вас известили, когда он вернётся.

Грегор склоняет голову. Отмечаю, как сжимаются его пальцы на набалдашнике трости, и как в салоне экипажа сыновья переглядываются с интересом. Эти типы бандитской наружности даже не соизволили соблюсти приличия и выйти поздороваться с дамой. Может, и к лучшему. Меня от их вида оторопь берёт.

— Ну-ну… Что ж, добро пожаловать в Эйвендейл, леди Маккензи. У меня деловое предложение к вашему супругу, но раз здесь хозяйка - вы, мы могли бы договориться с вами и быть друг другу полезными. Поговорим об этом в следующий раз, — косится мне за спину на высыпавших на крыльцо слуг и отводит взгляд в сторону сада. — А пока, может быть, я всё же осмотрю окрестности? Любопытство, сами понимаете. Знаю, это не по протоколу, но у нас тут не столичная канцелярия.

— А у нас здесь хозяйство, а не выставка. Простите, но в ближайшие дни будет много работы. Курятник, сараи, кормушки, вы уж понимаете, — я сухо улыбаюсь и слегка всплескиваю руками.— Милорд, конечно, даст вам аудиенцию, когда вернётся из столицы.

Я уже готова солгать любую чушь, только бы он отстал. И его сыновья-братки не таращились на меня липкими взглядами. Чего им надо, а?

Грегор на мгновение замирает, потом смеётся - громким лающим смехом.

— А вы не промах, миледи. Со стороны лорда Маккензи... весьма неожиданно оставить тут даму одну. Опрометчиво.

— Он доверяет мне, — я бесхитростно улыбаюсь.

Замоей спиной раздаётся глухой стук - коса ударяется о ствол дерева. Я поворачиваю голову. Тарен отряхивает ладони и смотрит в нашу сторону настороженным взглядом.

Странно, но я улавливаю в нём некую схожесть с Ризандом. В повороте головы, в мимике. В том, как лоб морщит….

— Что вы, что вы! — тараторит наместник с воодушевлением. — Я ничего такого не хотел сказать. Только подумал предложить вам помощь. Такая хрупкая леди и столько работы по хозяйству…. А у меня есть работники. Могу прислать….

Останавливаю его жестом руки и сдержанно улыбаюсь. Улавливаю приближающиеся тяжелые шаги, шуршащие по траве. Но не оборачиваюсь. Знаю, кто идёт, и даже плечи расправляются.

— Прошу, не стоит беспокоиться. Мы справляемся.

Тарен пригибается под яблоневой ветвью, клонящейся под тяжестью плодов почти до земли. Он оставил косу на срезанной полосе и, не торопясь, идёт в нашу сторону.

Высокий, широкоплечий, в простой рубахе, мокрой от росы, с хищной походкой. Ему бы стражником быть….

Он приближается, не говоря ни слова. Просто встаёт чуть в стороне, за мной, но чётко в поле зрения гостей. Приваливается плечом к крыльцу и скрещивает мощные руки на груди.

Взгляд Грегора перемещается к его лицу, оценивает. Рука сжимается на набалдашнике трости.

Маленькие глазки быстро пробегаются по плечам Тарена, по широкой груди, по затянутой поясом талии. Лицо его при этом не меняется, но… я чувствую, что он взвесил и понял, что я тут вовсе не одна. Есть, за кого спрятаться.

Сын с соломинкой перестает улыбаться.

Я же поворачиваюсь к Грегору и, чуть склонив голову, произношу вежливо:

— Простите, но дела не ждут. Если хотите встретиться с милордом, я ему передам.

— Ну-ну, зачем же так официально?! — натянуто смеётся Грегор. — Я всего лишь познакомиться хотел. Надеюсь, мы ещё побеседуем… леди.

Я не отвечаю. Только улыбаюсь. Вот ещё! Не нужны мне такие собеседники.

Грегор делает шаг назад, подаёт знак кучеру. Замечаю, что сын с соломинкой задерживает на мне взгляд чуть дольше, чем следует, и улыбается так, что хочется поморщиться и сплюнуть в сторонку.

Провожаю их глазами, пока экипаж разворачивается. Колёса скрипят, пыль клубится в воздухе.

И только когда экипаж исчезает за поворотом, я выдыхаю.

— Элла, — говорю, не глядя. — Напомни мне повесить замок на воротах. И узнать, как часто они сюда заглядывают. Потому что эти ребята мне совершенно не нравятся.

Кажется, я нажила себе врага на ровном месте. Тьфу ты!

Глава 18

— Только не дышите глубоко, госпожа, — предупреждает Элла, открывая скрипучую дверцу в курятник.

Я делаю шаг внутрь и тут же смесь перьев, пыли и чего-то затхлого бьёт в лицо.

— О боги, — выдыхаю я, прикрывая рот ладонью. — Здесь курицы живут или стая гарпий?

— Хороший вопрос, — весело отвечает Элла.

Под ногами мягко шуршит слой старой соломы, перемешанной с помётом. Куры, как ни странно, не возмущаются - топчутся вокруг, щиплют зерно в пыли, вытягивают шеи, наблюдая за нами с явным недоверием.

— Ладно, — вздыхаю я, закатывая рукава. — Пора браться за работу. Глаза боятся, а руки делают.

Работа начинается с извлечения старой соломы. Я сгребаю её вилами, а Элла открывает заднюю дверцу, ведущую в загон, чтобы вытащить мусор. Сено хрустит, пыль поднимается столбом, и мы обе чихаем в унисон.

— Вам бы платок на голову, госпожа! — отмечает Элла, уже вся в пуху.

— Ничего страшного, переживу.

Куры путаются под ногами, одна особенно наглая лезет в угол, где мы только что освободили место.

— А ну, иди-ка погуляй, красотка! — машу рукой.

— Это Сивка, — шепчет Элла. — Упрямая, как осёл. Но хорошо несёт яйца.

Морщусь и против воли смеюсь. Ох, эта Элла!

Потом мы моем гнёзда - деревянные ящики, некоторые подгнившие, с застывшей грязью на дощечках. Я оттираю их щёткой, заливая водой с настоем золы и мыла.

Когда пол вычищен, мы подсыпаем свежую солому - жёлтую, колючую, пахнущую солнцем. Курочки тут же бросаются в неё, возятся, кудахчут и ведут себя так, будто ждали этого момента с самого начала.

— Ну вот, — вытираю лоб. — Ещё пару дней, и будет настоящий курорт. Осталось только табличку повесить: «Добро пожаловать, пернатые».

— А я могу нарисовать! — искренне загорается Элла. — С сердечками. И корону!

Я смеюсь и откидываюсь на дверь, ощущая приятную усталость.

— Пусть будет с короной. Полностью полагаюсь на твоё воображение и вкус.

Солнце поднимается выше, воздух теплеет. Мы с Эллой, вооружившись вёдрами, граблями и мотыгой, выбираемся в огород - настоящий зелёный хаос, в котором сорняки давно объявили себя полноправными хозяевами.

— Ну и заросли… — бормочу я, отводя в сторону пучок лопухов. — Здесь, похоже, можно ноги переломать.

— Или найти что-нибудь вкусное! — поднимает указательный палец вверх оптимистка Элла и, в два прыжка оказавшись у дальнего угла, визжит от восторга. — Госпожа! Здесь пастернак! И щавель! И... ой, да здесь хрен, да какой толстый!

— Это не может не радовать, — усмехаюсь я, качая головой.

На самом деле - логично. Некоторые овощи и травы легко дичают - пастернак, щавель, хрен, топинамбур, ревень, а кое-где даже дикая морковь - всё это могло расти здесь годами, никто не выкапывал и не пропалывал.

Корни толстые, жёсткие, но живые, пахнут терпко и пряно. Почва сухая сверху, но рыхлая чуть глубже. Мотыгой прореживаю пространство вокруг, руками вытаскиваю сорняки, с удовлетворением сваливаю их в кучу рядом с проступающей грядкой.

Элла, стоя по щиколотку в зелени, наклоняется к кусту щавеля:

— Я люблю такое с яйцом, с молоком и мукой - мама пекла лепёшки! Кстати, можно и пирог испечь, только сахара побольше добавить, чтобы перебить кислинку.

Выпрямляюсь и задумываюсь над её словами. И ведь правда! Какой простор для фантазии и вкуса! Беру на заметку. Ещё рано загадывать, но я нет-нет, да подумываю о лавке с пирогами. Здорово же было бы! И средства к существованию нам необходимы. Но где взять начальный капитал, чтобы вложиться в бизнес? Пум-пум-пум.

Хороший вопрос, а вот хорошего ответа на него у меня пока нет.

Что, если козье молоко продавать? Ещё бы найти - кому. И, разумеется, его нужно простерилизовать, иначе пропадёт. Или… использовать в выпечке!

На ум сразу приходит рецепт кахеты - молочного десерта из козьего молока, похожего на мягкую карамель. Её, в свою очередь, можно использовать в выпечке и в качестве начинки.

Так-с! Беру на заметку.

— О, госпожа! А что это за… листочки такие? — Элла вдруг приседает и касается широкого глянцевого зелёного листа.

Подхожу и осторожно трогаю край. Лист плотный, тянется, на изломе выделяется чуть слизистая капелька. Запах - мягкий, свежий, с намёком на лук, но с чем-то ещё чуть чесночным, почти маслянистым.

— Это лук… какой-то странный, — говорю, нахмурившись.

— Лук-слизун! — вспоминает Элла и радостно хлопает в ладоши. — У нас в деревне при школе такой рос. Учительница срывала его и клала в лепёшки с сыром. Он нежный, совсем не жгучий!

Поднимаю один из листочков, скручиваю его в пальцах - он упругий, как водоросль, с тонким соком, чуть холодящим кожу.

— Интересно… — шепчу. — Он ведь многолетний?

— Ага, — кивает Элла. — Говорят, если посадить его один раз, то потом он будет расти сам. Его даже пересаживать не нужно.

Осторожно выдергиваю один кустик с корнем. Корневая система крепкая, но рыхлая. Он легко вынимается, и в руках остаётся густая куртина пряных листьев.

— Что ж, всё не так плохо, как могло показаться, — улыбаюсь я. — Надо оставить его, прополоть вокруг. Может, ещё что-нибудь съедобное найдётся.

— А потом я сделаю с ним пирожки! — Элла сияет, уже явно представляя вкус. — Или с яйцом… или с мягким сыром…

— И в пирог, и в салат, и в соус - универсальное растение, — бормочу я, складывая пучок в корзину. — И у меня уже есть несколько рецептов для его применения.

Присаживаюсь и освобождаю нежные, чуть кисловатые листья щавеля от пучков крапивы. Он приятно холодит пальцы и пахнет кисло и свежо. Я глубоко вдыхаю и на мгновение закрываю глаза.

А в памяти всплывает образ Грегора.

Его сытая морда, приторно-вежливая улыбка, словно натянутая нитками на уши. И эти сынки, словно из подпольной шайки…. Один облизывает зубы и пялится, второй явно привык получать то, что хочет. Ему плевать, кто перед ним. От них надо держаться подальше. И уж точно не заводить никаких дел.

Снова выпрямляюсь и сильнее втыкаю мотыгу в землю.

— Госпожа?.. — Элла смотрит на меня, тревожно прищурившись.

— Всё в порядке, — отмахиваюсь я. — Просто вспомнила о сегодняшних незваных гостях.

— Наместник с сыновьями, — угадывает она.

Я киваю. Секунду раздумываю и всё же спрашиваю:

— Он часто ездит сюда?

— Нет… — Элла запинается. — Раньше не видела их. Но… ходят слухи. Говорят, он потихоньку скупает всё в округе. Фермы, лавки, таверны. Только не напрямую - через кого-то.

Вот оно что! Опускаю взгляд на пальцы в земле, на листья щавеля.

Неужели ему интересна земля? Дом? Или всё вместе?

Ох, чую, он ещё покажется. Если положил глаз на поместье, то не угомонится, пока не добьётся своего. Надо быть начеку.

Э-эх, не так я себе жизнь с чистого листа представляла, но не бывает легко, верно же? Справлюсь. Вон, какие у меня помощники!

Губы сжимаются. Аккуратно складываю пучок щавеля в корзину и поворачиваюсь к Элле:

— Слушай… А Тарен. Ты его давно знаешь?

Она сразу замирает. Щёки заливаются румянцем, волосы выбились из-под чепца и колышутся на ветру, а взгляд живой и озорной.

— Мы с ним познакомились здесь. Он приехал в поместье, когда я уже приступила к работе. И, если хотите знать… — она засовывает в рот стебель ревеня, грызёт его и шепчет с заговорщической улыбкой: — Если бы он был из моей деревни, у него было бы не счесть поклонниц. Вы бы видели, как он держит косу! Красавчик! Я бы… за него замуж вышла! Но он не зовёт…. Оно и понятно, мы знакомы совсем ничего.

— Косой, значит, очаровал тебя? — посмеиваюсь я.

— И плечами! — Элла заливается смехом, пряча пылающее от смущения лицо.

Я смеюсь вместе с ней. Но в голове снова всплывают герб с птицей, соломинка, торчащая из зубов, глазки поросячьи и хитрющие. И мерзкое «Ну-с, доброе утро».

Нет, так дело не пойдёт. Нужно обезопасить себя от подобных визитёров. Такие люди не имеют чести. А мне не нужны проблемы.

Но у проблем на мой счёт своё мнение.

Глава 19

Утро начинается с молока. Элла ещё до рассвета сдаивает коз, а через полчаса Грета уже ставит на плиту пузатую кастрюлю. В ней начинает колыхаться белое озеро - густое, почти бархатное, с пенкой по краям.

Когда молоко остывает, она отливает часть в большую керамическую миску, добавляет ложку сыворотки и оставляет на полке возле печи. Через день жидкость начинает густеть, и в ней проступают сгустки.

Грета переливает массу в мешочек из марли, подвешивает над кувшином, чтобы стекла лишняя влага, и через сутки выходит мягкий сыр - белый, с нежной текстурой и лёгкой кислинкой. Он ещё не зрелый, но как раз то, что нужно в пироги или сдобу.

— Через три-четыре дня будет нежнее, — говорит Грета, переворачивая сыр и посыпая его щепоткой соли. — А если оставить дольше, станет плотным. Но, думаю, столько он не проживёт.

Киваю и отправляюсь во двор. Выхожу с ведром в одной руке и лукошком с зерном в другой. Воздух влажный от ночной росы, но тёплый, обещающий ясный день.

Козы приветствуют меня громким блеянием, а куры - недовольным кудахтаньем. Всё как всегда.

У загона трудится пожилой мужчина в выгоревшей серой рубахе и жилете, подпоясанном бечёвкой. Волос почти не осталось, лишь тонкий венок сединывокруг головы, а лицо смуглое, в морщинах.

Он ловко укладывает доски на козий загон, вдумчиво и не спеша. Его руки мозолистые, а движения уверенные - видно, работал с деревом не один десяток лет.

Оказалось, что нам не нужен наёмный плотник. Один из слуг, нанятых Ризандом, справляется без чужой помощи. Я видела его лишь однажды, в день приезда. Он занимался восстановлением прохудившейся крыши, потому мы не пересекались. И вот, вчера за ужином познакомились, наконец.

— Доброе утро, мастер Горан, — приветствую его, подходя ближе. — Приятно видеть вас снова. За ужином нам не довелось пообщаться. Так вы у нас плотник, оказывается?

Он выпрямляется, прислоняет к изгороди молоток и кивает.

— Доброе утро, госпожа. Работаю с деревом столько, сколько себя помню. Милорд нанял подлатать крышу к вашему приезду, так я и остался. Руки-то у меня ещё не дрожат, да и глаз цепкий.

— Это точно, — улыбаюсь я. — А руки вам сегодня пригодятся. Козы уже начали подумывать, как сбежать из старого загона.

Он усмехается, глядя в сторону рогатых мятежниц.

— Я с козами давно договорился. Доски не любят, когда их подгрызают. А я их специально пропитаю, чтоб и не пахло вкусно, и зубы не пообломали.

— Звучит… устрашающе. Надеюсь, они оценят. А что на счёт беседки в саду? Сможете соорудить?

— Для вас, если что, и скамеечку сколочу, и забор починю. И беседку. Только скажите, — подмигивает он.

Киваю с благодарностью и продолжаю путь к кормушкам.

Последующие дни проходят в заботах. Каждое утро Грета кипятит свежее козье молоко. Аромат густой, почти сладкий, наполняет кухню.

Элла переливает остывшее молоко в бидоны, вытирая ладонью испачканный подол. Тарен уносит их в погреб.

А я... а я пеку. По вечерам, когда огонь в печи уже лениво потрескивает, и за окнами сиреневая тишина, я вывожу тесто - на молоке, яйцах и капельке мёда, который Эдита где-то раздобыла.

Мука просеивается, тёплое молоко стекает в миску, пальцы разбивают яйца с жёлтыми, как солнце, желтками. Замешиваю тесто. Мысли вертятся где-то рядом: о том, как пахнет сырой лук, как ляжет начинка, как сложится край пирога. И, как обычно, я поглощена процессом.

Но мои руки будто живут отдельно от головы. Пальцы двигаются так, словно знают, что делать. Каждое движение, как дыхание. А в груди - тихое, тёплое ощущение. Уют. Желание, чтобы этот дом стал настоящим.

И, кажется, что-то из меня переходит в тесто. Нечаянно. Без усилий. Магия ли это?

Из того, что растёт в огороде и лежит в корзинах на кухне, выходит не так уж и мало. Пусть нет ни изюма, ни ванили, но воображение - лучший ингредиент.

Сегодня я пеку два пирога.

Первый - сладкий, с пастернаком. Второй - с зеленью, топинамбуром и мягким сыром.

Тру пастернак на крупной тёрке, слегка припускаю на сковороде, добавляю ложку мёда, немного сушёной мяты и мускатный орех. Начинка становится тёплой, орехово-пряной, чуть терпкой. Запах... как у карамели с нотками лета и солнца.

Щавель тушу в сливках с горстью дикого чеснока, добавляю топинамбур тонкими слайсами, обжаренными до золотистой корочки. Сыр выкладываю последним, чтобы чуть расплавился и смешался с начинкой. Всё на дрожжевом тесте, румяном, пышном.

Ставлю в печь, и вся кухня наполняется ароматом: тёплого молока, пряной зелени, карамелизованного корня. Элла, просунув голову в кухню, тут же замирает с расширенными глазами.

— Госпожа… я... я только посмотрю! Ну, и понюхаю! И, может, если уголок вдруг сломается…

— Уголок сломается тебе в тарелку, если досмотришь до конца ужина, — смеюсь я, и чуть раньше времени вынимаю пробную порцию.

На ужин собираемся все. Элла, конечно, не дожидается - успевает откусить кусочек, пока я разрезаю. Грета молча пробует, потом вдруг замирает с ложкой в руке.

— Как будто голова прояснилась… — говорит она и задумчиво хмыкает. — Утром такая тяжесть была, а сейчас прямо легко.

— Это сыр, — тихо посмеивается Тарен и отпивает из чашки липовый чай. — Я же говорил, он у тебя чудодейственный.

Я улыбаюсь, но в груди появляется незнакомое ощущение - как щелчок или толчок изнутри. Я что-то вложила в тесто? Это была действительно она, магия?

Мы доедаем ужин, болтаем, Элла смеётся, Грета возмущённо шипит на неё, чтобы не говорила с полным ртом. Впервые за долгое время я чувствую себя почти… счастливой.

И тут Эдита, аккуратно накладывая себе ещё один ломтик пирога, говорит:

— На выходных в Астренбурге состоится ярмарка. Все местные туда съезжаются - кто с вареньем, кто с сыром, кто с пряжей.

Я поднимаю глаза.

— Ярмарка?

— Она самая, — кивает она. — Даже наместник туда ездит. Торговля, сделки, вся округа съезжается. Кто сообразительный - хорошо зарабатывает.

Я откидываюсь на спинку стула и смотрю на пирог. На тарелке остался один кусочек.

И внутри меня вдруг вспыхивает мысль. Яркая. Чёткая. Гениальная, как мне в этот момент кажется.

— Кто же может в ней участвовать?

— Да все желающие, — небрежно бросает Эдита, попивая чай. — Кому есть, чем торговать.

Подаюсь вперёд, складывая локти на столе.

— А что, — говорю, прищуриваясь. — Почему бы и не попробовать?! Кто сказал, что у наснечем торговать?

Глава 20

Ризанд

В кабинете царит тишина, слышно только потрескивание поленьев в камине. Толстые стены, плотные шторы, начищенный до блеска дубовый стол. Вечернее небо затянуто тучами, в окне отражаются свечи. Я сижу в кресле, и Милена опускается передо мной без команды. Как всегда.

Её колени касаются ковра, руки скользят по моей талии. Она знает, что я не остановлю её.

Тонкие пальцы играют с пряжкой ремня. Расстегивают его. Голова наклонена, густые чёрные волосы ниспадают на бледные плечи. Она выучила каждое движение, каждую позу, каждую интонацию, которые могут вызвать во мне хоть искру желания.

— Ты молчалив сегодня, — говорит она, и опускается ниже. Губы едва касаются кожи.

— Замолчи и используй рот по назначению, — отвечаю я хрипло и запрокидываю голову на спинку кресла.

Это не ласка. Не близость. Это - выпускание пара. Когда-то я думал, что с ней можно будет отдохнуть. Спрятаться от политики, от магии, от брака. Но в последнее время Милена стала нервировать.

У неё хороший рабочий ротик. Бесполезные разговоры ей даются хуже. Способная девочка, но годится только для забавы.

Грубо хватаю её за волосы, направляя движения. Это её только заводит. Она выгибается и запрокидывает голову, выкатывает глаза, чтобы видеть, сколько удовольствия доставляет мне.

«Думает, что у неё есть власть надо мной, раз в койку запрыгнула. Думает, я забываю, чья она дочь и зачем её мне подсунули».

Видела бы Мишель, чем мы тут занимаемся. Окончательно слетела бы с катушек и проредила волосы сводной сестре. Заодно огребли бы служанки, попавшиеся под горячую руку.

В постели с ней было до банальности скучно. Один только её мученический взгляд в потолок и закушенная губа весь настрой сбивали. Но дракону она нравится, по-своему вкусная. Есть в её неопытности какой-то свой шарм. Но мне всегда хочется больше, ярче.

В памяти всплывает аромат кожи Мишель - одурманивающий, пьянящий до гнева. Тепло ванили, вплетённое в терпкий, живой шлейф лесных ягод. Сладость, от которой хочется отвернуться… и вдохнуть поглубже.

Пахнет, как искушение.