Преданная. Хозяйка гиблого поместья

— Он правда добрый, — шепчет Элла. — Просто кажется, что сварливый. На самом деле, Тарен всегда чем-то занят, а Эдита считает, будто он лодырь. Но он не такой!

— Я тебе верю, Элла, — говорю я, тихо усмехаясь.

В сарае пахнет пылью, старым деревом, сеном и… заброшенностью.На крюках висят грабли с обломанными зубьями, лопаты с трещинами, ржавые вёдра, в углу - разваливающаяся тачка, одно из колёс которой покоится в паутине.

Мы обходим сарай и бредём к постройке, где держат скот. Навес полуразрушен, одна стенка наполовину осела, стойла пусты, засыпаны старым, пересохшим навозом. На крюках остались обрывки верёвок. В углу - истлевшая солома, немного сена сложено в шаткий стог, который рассыпается при малейшем дуновении ветра.

Козы сейчас ютятся где придётся. И я всё больше убеждаюсь: без капитального ремонта здесь не обойтись. Кормушки в щепках, перегородки между стойлами наполовину сгнили.

Козы с интересом наблюдают за нами, одна чешет бок о расшатанный столб, и тот жалобно поскрипывает.

— Нам нужно всё это укрепить. И корма нет, — вздыхаю, отступая к выходу.

— Я могу спросить у Бренни в деревне, — подхватывает Элла. — Её муж возит сено в Астренбург. Может, они поделятся тюком-другим.

— Нет, Элла. Нам нечем расплачиваться. Придётся самим косить сено и запасать. Смотри, у нас же луга вокруг заросшие и сочные! Осталось только… косу найти и заточить.

Уже собираюсь вернуться в сарай и попросить Тарена косу подготовить, когда где-то в стороне, за старым рядом яблонь, раздаётся пронзительное кудахтанье. Похоже, кому-то из пернатых нужна помощь.

Щурюсь на солнце и оглядываюсь, иду на звук. Шаг за шагом по высокой траве, по забытым тропинкам сада. Эллы семенит следом. Слышу, как вдалеке лает собака, и над деревьями проносится ветер, такой холодный, будто вот-вот дождь ливанёт.

Курица кудахчет всё ближе. Я почти бегу, придерживая подол платья, цепляющийся за траву. Отталкиваю ветки, продираюсь сквозь ежевичный куст и замираю.

Ну и ну!

Прикладываю ко лбу ладонь “козырьком”, гляжу в сторону дальнего края владений. За рощицей, где ограда давно развалилась, прямо за линией старых яблонь, земля уходит в серо-чёрное пятно. Что бы это могло быть?

Делаю пару шагов вперёд, всматриваясь. Передо мной чёрное выжженное пятно земли.

Почва потрескалась, зола сереет в траве, как старый пепел. Трава вокруг будто обожжена - редкие клочки, ломкие, рыжеватые, а в самом центре - обугленный ствол дерева, скрюченный и жуткий.

Курица бьётся у самого забора, отделяющего сад от того самого места. Застряла лапкой между досками и рвётся наружу, отчаянно хлопая крыльями. Покусываю щеку изнутри.

Нечего раздумывать! Надо птицу выручать.

— Элла… что это? — тихо спрашиваю я, подойдя ближе к покосившемуся забору.

Но она не отвечает. Хмурюсь и оборачиваюсь, а девушка пятится. На ней лица нет.

— Элла?! — настороженно переспрашиваю.

Глава 14

— Госпожа-а… — тянет испуганно Элла. — Давайте уйдём отсюда.

— Уйдём, как только курице помогу. Не могу я её бросить вот так, понимаешь?

На девчонке лица нет. Чего она так напугалась? А-а, не важно! Не могу я оставить птичку вот так, в беде.

Направляюсь к покосившемуся забору, у которого мечется курица. Одна её лапка застряла в щели, и она бьётся, вырывается, хлопает крыльями.

— Тише, милая… — шепчу я, подходя ближе. Колени подкашиваются от вспышки страха, но я не останавливаюсь.

Невольно посматриваю в сторону подозрительного чёрного пятна. За покосившимся, поросшим мхом забором - мёртвое поле. Почва чёрная, с трещинами, будто её высушило до хруста. Ни травинки, ни соринки.

И поверх неё ползёт серый туман, тягучий, неспешный, стелющийся точно по границе забора, будто его что-то сдерживает.

Ну и жуть! В страшном сне такое не приснится….

Наклоняюсь и вытаскиваю курицу. Лапка у неё горячая, кожа под перьями почернела. Будто опалённая.

Сердце колотится, в ушах гул. Прижимаю курицу к груди и спешу прочь, оглядываясь через плечо. Туман шевелится, словно поворачивается вслед за мной.

Быстро перебираю ногами, ощущая липкий холодок между лопаток. Эта чернота будто смотрит мне вслед. Брррр.

На крыльце дома нахожу ведро со свежей колодезной водой. Сажусь, держу курицу на коленях и аккуратно окунаю в воду лапку. Она дёргается, но не вырывается. Элла подаёт мне чистый носовой платок, выуженный из кармана платья.

С благодарностью киваю и смачиваю его в ведре. Аккуратно промакиваю кожу на лапке. Курочка ни бьётся, ни кудахчет, только дышит - медленно, глубоко. Смиренно терпит мою заботу.

Провожу по её спине ладонью, и чувствую, как тело под пальцами перестаёт дрожать. А внутри меня зарождается неясное тепло. Успокаивающая тишина и просто… желание, чтобы её боль ушла.

Лапка под моими пальцами становится снова жёлтой, здоровой на вид, ожог сходит, как плёнка.

Курица прикрывает глаза.

— Так ты расскажешь, что здесь происходит? — обращаюсь к Элле, притихшей у двери.

Она испускает осторожный вздох и садится рядом на ступеньки, поджимает под себя ноги и крепко обнимает колени. Пальцы сжаты так, что костяшки побелели. Она смотрит на курицу, которая уже спокойно дремлет у меня на руках, и, сглотнув, говорит:

— Госпожа… вы ведь знаете, чьё это место было раньше?

Я бросаю на неё взгляд исподлобья и сдуваю свесившуюся прядь.

— Старый барон?

— Да, да. Барон Северан. Он жил здесь лет тридцать, с женой и сыном. Жена умерла, когда сын был ещё подростком… А потом - вот это… — Элла махнула рукой в сторону сада, за которым скрывается чернота. — Это случилось всего несколько месяцев назад.

Я молчу, продолжая гладить курицу. Элла дышит чаще, словно сама пугается собственных слов, но уже не может остановиться.

— Его сын, Хенрик, — она произносит имя, понизив голос до шёпота, — был уже взрослым, лет под тридцать, вроде как. Косил траву для скота… ближе к вечеру. И не вернулся.

Я замираю. Элла кивает, по-прежнему глядя прямо перед собой, словно рассказывает страшилку у костра.

— Барон пошёл искать его, когда стемнело. Думал, что он где-то уснул, свалился с ног от жары или что-то в этом роде. Но нашёл только пустое поле. Всю землю охватила чернота. А сына не видать. Ни тела, ни следов, ни косы. Даже ботинок не нашлось.

Она вздрагивает, стискивает край фартука.

— Барон сразу же обнёс всё забором. Люди говорили, что после того дня он не подходил к тому месту. Никогда. И… не смог больше жить в этом доме. Переехал к племяннице в город, а поместье продал лорду Маккензи. За бесценок.

— Из-за выжженной земли?

— Да не только… — Элла понижает голос и наклоняется ближе ко мне. — Поговаривают, это был не первый случай.

Я напрягаюсь.

— Что ты имеешь в виду?

— За рекой, у южной границы деревни… лет шесть назад. Пропала пожилая супружеская пара. И на их месте тоже чернота и пепелище. Сначала люди думали, будто это пожар от дома перебросился на поляну. Но потом заметили, что огонь не тронул соседний сарай.И даже сухая трава вокруг осталась.

— То есть, дом сгорел - но только он? И поляна чуть поодаль?

— Ага. Точно как у барона - чёрное пятно и туман. Всё исчезло… А всю их скотину увезли на ферму наместника.Он велел, чтобы подальше от той земли держались люди. А у него… — Элла мнётся, — говорят, ферма его стоит под артефактами, под защитой.

Я молчу. Да и что тут скажешь?! Курочка на коленях дышит ровно. А у меня в груди - ледяной комок.

Чувствую, как холод ползёт по спине. Пальцы сжимаются на шероховатых перьях. А в голове мысли всякие крутятся. Что за чертовщина здесь творится, а?

Не так я представляла жизнь с чистого листа. Только мути потусторонней мне не хватало. Я же ничего не смыслю в магии….

Глава 15

К тому моменту, как я захожу в столовую, запах тушёных овощей и домашнего хлеба уже уютно витает в воздухе. Вкуснотища!

Комната совмещена с кухней - большой деревянный стол, длинные скамьи, окошко с выцветшей занавеской в цветочек. У плиты хлопочет женщина в белом фартуке - крепкая, плотная, с седыми волосами, собранными в сетку. Она поглядывает на меня, словно не решаясь заговорить.

— Добрый вечер, госпожа, — здоровается, суетливо поправляя фартук. — Я - Грета, ваша кухарка.

— Рада знакомству, Грета, — вежливо улыбаюсь.

Рядом Эдита с отработанной точностью раскладывает ложки и тарелки, подкладывает сложенные полотняные салфетки. Слышен треск поленьев в очаге, где что-то медленно томится в чугунке.

— Не стоит накрывать для меня отдельно, Эдита, — говорю, приближаясь. — Я буду ужинать здесь. Со всеми.

Эдита поднимает на меня взгляд. Она не удивлена, но, кажется, немного… растеряна.

— Разумеется, госпожа, — ровным голосом отвечает. — Стол почти готов.

— Отлично, — я улыбаюсь и сажусь на скамью, разглаживая подол простого платья.

Элла вбегает в столовую с детской радостью на лице, тут же хватается за кувшин с водой, потом за хлеб. Она явно голодна как волк, но останавливается, вспомнив о приличиях. Да ещё Эдита на неё зыркает с осуждением.

Девушка откашливается и выпрямляется, точно школьница перед учительницей.

— Я, э-э, отнесу ужин Тарену! — выпаливает она. — Он… он в мастерской, чинит решётку у кладовой.

Эдита кивает. Элла хватает деревянный поднос с миской и ломтём хлеба и убегает, оставляя за собой шлейф ароматов.

Я, Эдита и кухарка садимся за стол. Искоса наблюдаю за Гретой. Строгая женщина, но с лицом, на котором слишком много морщин от смеха, чтобы быть по-настоящему суровой.

— Приятного аппетита, госпожа, — говорит она, пододвигая ко мне тарелку. — Овощи в пряном отваре и хлеб с травами. А на десерт - яблочные лепёшки. Просто, но сытно.

Я киваю с благодарностью.

— То, что надо.

Мы ужинаем в тишине, но это не неловкая тишина - тёплая, с хрустом корочки хлеба и тихим звоном посуды.

Когда Элла возвращается, взъерошенная и румяная, и начинает быстро уплетать свою порцию, я отставляю миску в сторону и оглядываю всех.

— Завтра займёмся сараями. Там всё разваливается, но, думаю, с чего-то надо начать. Привести в порядок кормушки, разобраться с заготовками сена.

Также нужно проверить, в каком состоянии кладовая. Погреб вроде держит, но мы в нём ещё не копались. Пока есть провизия, надо подумать, как организовать хранение в долгую.И понять, что можно пустить в дело из сада, пока не опало.

Эдита сухо кивает, Грета бросает взгляд на меня, прищуривается и, кажется, впервые улыбается уголками глаз.

— Серьёзный подход, госпожа.

— Лучше начинать сразу, — отвечаю, склоняя голову к плечу. — Дом слишком долго стоял без должного ухода. Не позаботимся - развалится.

Элла облизывает ложку и с восторгом подаёт голос:

— А ещё у нас есть курица, которой вы лапку спасли! Она, кстати, пошла к остальным и ведёт себя как ни в чём не бывало! Я её назвала Пухля.

Я усмехаюсь, покачивая головой:

— Прекрасно. Но если каждый раз давать имена скотине - потом никого не поднимется рука пустить в… хм-м-м пищу.

— Я не буду есть Пухлю! — заявляет Элла с решимостью.

Все за столом тихо смеются. Отчасти неловкая и напряженная обстановка разряжается.

После ужина не могу усидеть на месте. То поглядываю в окно, то кручу в пальцах салфетку, то ловлю себя на том, что снова мысленно перебираю список дел. В конце концов, встаю, закатываю рукава и говорю, обращаясь скорее к самой себе:

— Ладно. Кто, если не я?

Элла успевает только пискнуть:

— Госпожа?..

Но я уже направляюсь к заднему выходу, на ходу накидывая простую рабочую кофту.

Сумерки ещё тёплые, воздух пахнет влажной землёй и яблоками, что глухо падают где-то в саду. В загоне для скотины грязь вперемешку с остатками сена, корыта перевёрнуты, одна кормушка наполовину сгнила.Ветер проносит по двору парочку рыжих перьев.

Сквозь щели в покосившемся сарае видны груды слежавшегося сена, почерневшего от влаги, а где-то за ним - заваленный хлам: полусгнившая деревянная стремянка, обломанные вилы, сломанная колесная ступица. Всё нужно разобрать.

— Ну ничего… — шепчу я. — Главное - начать.

Захожу в загон, отталкиваю в сторону старую скрипучую дверь. Беру метлу, старое ведро, начинаю откидывать гниль и грязь, скоблить, выносить хлам.

Вскоре появляются трое коз, что пасутся у загородки. Сначала наблюдают издали, потом начинают подходить, топая копытцами по вытоптанной земле.

— А вы чего? Помочь пришли?

Одна - рыжеватая, с ухом, что смешно торчит в сторону, встает рядом, наблюдает с важным видом. Вторая - белоснежная, пытается лизнуть мою кофту. Третья - молодая, смешно чихает и путается у меня под ногами.

— Если бы вы умели держать метлу, дело бы пошло быстрее, — фыркаю я, отгоняя самую любопытную. Та тихонько блеет и довольно поднимает хвостик.

Увлечённо тру старую кормушку, когда за спиной раздаётся звук торопливых шагов.

— Госпожа?!

Эдита! Да что ж ей неймётся-то всё?!

Обернувшись, смотрю на неё, наморщив лоб. Экономка стоит, чуть приподняв подбородок, глаза горят. Даже в сумерках видно, что её щёки пылают, а пальцы вцепились в подол фартука.

— Что вы делаете?! — Она не кричит, но голос дрожит на грани сорваться. — Это… это загон! Вы… вы в грязи! С вилами! Среди скотины и навоза!

— А что? — я вытираю лоб рукавом, при этом ощущаю на носу пыль и, вероятно, сено в волосах. — Надо с чего-то начинать, разве нет?

— Вы - не работница! Вы - хозяйка поместья! — Эдита шагает ко мне, ее голос все-таки срывается. — А если лорд Маккензи узнает?! Он... он спросит, почему я допустила, чтобы вы возились в грязи, как деревенская девка! Он же меня уволит и выгонит без жалования! Я... я отвечаю за вас, госпожа!

Я молча смотрю на неё. Нет, подумать только! Поставил надо мной надсмотрщицу!

Муженёк считает, будто мне вышивального станка за глаза и за уши хватит для комфортного существования?! А разруха вокруг дома - гори всё синим пламенем?! Ха!

У Эдиты дрожат губы, а в глазах читается вовсе не злость, а страх. Страх за свою шкурку и… стыд. За меня. Или за себя?

Я опускаю вилы, выпрямляюсь, медленно подхожу ближе.

— Эдита, — говорю мягко, но твёрдо. — Я не собираюсь быть фарфоровой куклой и сидеть, сложа руки. Этот сарай того и гляди прогниет и сложится на ветру. И если я хочу, чтобы он ожил - должна начать с того, что могу сделать своими руками. Своими - понимаете? Никого нанимать для этого мы не станем. Муж отправил меня сюда без средств к существованию. И неизвестно - на сколько. Вероятнее всего - навсегда.

Она не отвечает сразу. Только переводит взгляд на коз, которые с интересом смотрят на нас обеих, будто что-то понимают.

— Завтра я разберусь с курятником. Он почти развалился, — продолжаю, вздыхая. — И нужно косить траву для коз - вон той косой у стены. Только пусть Тарен её как следует заточит. А ещё нужно починить навес для сена и собрать доски для новых кормушек. Вы сможете найти плотника в деревне?

Эдита поджимает губы. На секунду кажется, что она сейчас позволит себе заплакать от отчаяния - какая хозяйка непутёвая попалась, а?! Но нет. Она справляется. Вдох. Выдох.

— Да, госпожа. Смогу.

— Отлично, — я улыбаюсь. — Тогда пусть он осмотрит сарай. У нас с ним впереди долгая история.

— Но что я скажу милорду? — с нажимом говорит экономка и хмурится. — Как объясню?

— Значит так, — говорю я, выпрямившись и сдувая прядь волос со лба. — Если вы правда боитесь, что милорд узнает, чем я тут занимаюсь, тогда есть только один способ спасти и меня, и вас.

Эдита, и без того бледная, становится еще белее.

— Простите… какой?

— Какие у вас с ним договоренности о денежном снабжении? Он средства вам даёт на обслуживание дома? На восстановление хозяйства, на кормушки, на сарай, на плотника, на хотя бы одну нормальную лопату нужно золото.

Она сжимает губы, тяжело выдыхает и, кажется, решается.

— У нас… есть определённая договорённость, — начинает она тихо. — Когда милорд приобрёл это поместье, он... понимал, в каком состоянии оно находится. Поэтому перед отъездом он поручил, чтобы я раз в неделю составляла перечень необходимого. Продовольствие, инструменты, одежда для слуг, расходные материалы. Я… составляю список, передаю его посыльному, он приходит по утрам, забирает - и к вечеру следующего дня всё доставляется. Так было единожды перед вашим приездом и без лишних вопросов.

Внимательно смотрю на неё. Эдита опускает взгляд, потом снова поднимает и добавляет чуть строже:

— То же самое касается финансовых нужд. Если требуется серебро - на оплату труда местным, закупку дров, сезонные нужды - я прошу определённую сумму, обосновываю это письменно. Он не отвечает письмами, просто пересылает средства через посыльного. Так мы договорились в день моего приезда в поместье.

— Прекрасно, — я киваю. — Тогда с завтрашнего дня вы будете вносить в список всё, что я назову. В полном объёме. Если милорд вдруг захочет узнать, зачем это нужно - вы говорите ему: поместье в плачевном состоянии, постройки угрожают обрушиться. Поняли?

Эдита молча кивает. Щёки у неё всё ещё пылают, но теперь в её позе и взгляде меньше паники, больше сосредоточенности.

— И ещё одно, — добавляю, вытирая ладони о подол. — Попросите плотника на завтра к обеду. Пусть осмотрит курятник и загон. А посыльному утром приложите перечень: доски, инструменты, гвозди, полотно для крыши. И… крупу. Яблоки у нас есть, но пироги на одних яблоках не испечёшь.

— Вы хотите… печь?

— Я хочу, чтобы дом пах не только пылью и прогнившим деревом, Эдита. И чтобы фрукты не пропадали. И есть у меня одна идея по их утилизации. А завтра вы поведаете мне о местном населении и…. слухах.

Глаза Эдиты на миг округляются, но она быстро берет себя в руки. И коротко кивает. Что ж, начало положено! А завтра я составлю полный перечень необходимых материалов и буду потихоньку подсовывать его экономке, чтобы не вызвать подозрений у Ризанда и её не подставить.

Но утро начинается совсем не так, как я рассчитывала.

Глава 16

Ночью лежу под тяжёлым, но тёплым одеялом, в большой кровати с высокими изогнутыми спинками. В комнате прохладно. Пахнет деревом, что долгое время вбирало в себя дым и сырость дождя, сухими цветами и пылью, несмотря на усилия Эллы. Она настолько глубоко въелась, что одной влажной уборкой не обойтись.

Дом издаёт звуки - где-то на чердаке трещит оконная рама, в коридоре ветер перебирает занавески, а подоконник скребёт ветка вишни. Ночной мотылёк бьется о стекло. Первая ночь в новом мире, в новом теле….. В чужом доме.

И пока мне нравится. Не то, чтобы прям всё, есть один нюанс…. Но и с ним я справлюсь, уверена. Всему своё время.

В голове столько идей крутится! Привести двор в порядок, навести красоту в саду и огороде. Не заскучаешь в деревне. А ещё… так хочется заняться выпечкой! Фрукты и ягоды повсюду, на любой вкус. А рецептов пирогов и тортов я знаю уйму.

Не замечаю, как засыпаю, вдыхая запах, сочащийся в приоткрытую форточку, сотканный из смеси спелых яблок, воска и чистого полотна.

Будит меня тихий стук по стеклу. Поначалу не понимаю, где нахожусь. Но, приоткрыв глаза, вижу: за ставнями золотится рассвет, и одинокая ветка вишни легко касается окна. Я в поместье, ничего не исчезло, не приснилось.

Тянусь и сладко зеваю, аромат свежей выпечки щекочет ноздри и пробуждает аппетит. Но не просто хлеб - что-то с яблоками, с корицей, с тёплой кислинкой компота, с масляной ноткой.

Точно, яблоки! Ими нужно заняться. Компот закрыть, пироги испечь, насушить - да что угодно! Только бы банки нашлись с крышками.

Встав с кровати, иду к умывальнику. Прохладная вода сразу бодрит. Волосы заплетаю в косу, затягиваю тёмной ленточкой. Надеваю простое, льняноеплатье с поясом, гладкое и аккуратно отутюженное заботливыми руками Эллы.

Спускаюсь в кухню. Грета колдует у плиты, где на медленном огне запекается что-то в большой глиняной форме, а рядом подрумяниваются пшеничные лепёшки на чугунной поверхности.

На столе стоит глиняный кувшин с компотом, рядом - маленький горшочек с мёдом, сливочное масло в резной мисочке, и ещё тёплый хлеб с хрустящей коркой, на которую ложится золотистое масло и тает.

Делаю шаг к столу и меня будто молнией поражает. Козы! Их же доить надо! Охватываю себя руками, взгляд мечется по кухне. К горлу подкрадывается паника.

— Проснулись, госпожа, — улыбается Грета, бросая в печь щепотку укропа для пряной картошки. — Не успеете глазом моргнуть, а уже полдень будет. Садитесь, пока горячее.

— Ага! А я уже стол накрыла, пока Эдита занята в погребе, — гордо сообщает Элла.

Оборачивается, смотрит на меня, и ее улыбка мрачнеет.

— Что случилось, госпожа? — у девушки уже глаза влажно поблескивают. — Я что-то не так сделала?

Улыбаюсь уголками рта и качаю головой, расплетая руки.

— Нет, милая. Ты - настоящая умничка! Но вот я…. Я забыла про коз. Их же надо доить. А я никогда этого не делала.

Элла громко выдыхает и прикладывает ладони к груди.

— Напугали вы меня, — посмеивается, заливаясь румянцем. — Не беспокойтесь, госпожа! Я всё сделала. Матушка держит коз, так что я умею с ними обращаться. Свежее молочко уже в погребе.

С облегчением опускаю плечи и улыбаюсь искреннее.

— Спасибо, милая. Что бы я без тебя делала?!

Сажусь за стол и тянусь к чашке с чаем. Делаю глоток - чай душистый, с мятой и чабрецом.

— Спасибо, Грета, — говорю кухарке и кусаю тёплую лепёшку.

А она ещё и с начинкой из тушёных яблок с медом, орешками и корицей! Ничего себе, вкуснота какая!

Элла жуёт рядом, вытирая руки о подол, и вполголоса щебечет про то, что сегодня нужно налить козам свежую воду, потому что Пухля, видите ли, плескалась во вчерашней, а ещё - надо перебрать яйца, вдруг есть с трещинами.

Я смеюсь, допиваю чай и встаю из-за стола.

— Пошли. Пора и делом заняться.

Во дворе свежо, роса ещё поблёскивает в траве, как просыпанные бриллианты. С каждым шагом подол моего платья намокает, цепляя капли.

Воздух пахнет сырой землёй, скошенной травой, дымом от печей в деревне и чем-то смутно сладким - спелыми сливами, наверное, в глубине сада.

Вчера мне так и не удалось его полностью осмотреть и оценить количество пропадающих фруктов. Надо заглянуть к Тарену. Надеюсь, он уже наточил косу.

Мы с Эллой идём по тропинке, вымощенной булыжниками, к загону. Ведро тяжелеет в руке, вода плещется на пальцы - прохладная, свежая, набранная из колодца.

Козы уже ждут у ворот - одна подпрыгивает, другая тянет шею, третья бодает старую кадку, требуя внимания.

— Сейчас, сейчас, — бормочу я, отвечая на их протяжное блеяние. — Терпение, дамы.

Ставлю ведро у первой поилки, беру черпак и начинаю сливать старую мутную воду, в которой барахтается перо и какой-то дохлый жучок.

— Похоже, кто-то ногами в поилке стоял? — возмущённо отмечаю и отгоняю самую деловую от своих ног.

Коза в ответ фыркает и настойчиво тычет мне носом в бедро. Элла с другой стороны двора уже щебечет:

— А эта, с серым пятном, только что вылила воду из корыта! Прямо носом! Умная, но вредная.

Коза в ответ фыркает на Эллу и трясёт бородой.

Мы хохочем. Я вытаскиваю старое корыто, переворачиваю, вытряхиваю донце - оно скользкое, пахнет сыростью и терпкой землёй. Что ж, придётся немного повозиться.

Отправляю Эллу в дом за горячей водой и тканевыми перчатками. Других же здесь не водится….

Ополаскиваю корыто, заливаю успевшим остыть кипятком, тру дно крапивой, не дело в грязное наливать. И наполняю свежей водой. Козы тут же сбегаются и, не дожидаясь разрешения, тычутся мордами в поилку.

— Потерпите, ну! — качаю головой. — Шустрые наши.

На лугу, в отдалении, мерно движется коса. Я выпрямляюсь и оборачиваюсь на звук. Вытягиваю шею и сразу узнаю Тарена. Он работает уверенно, шаг за шагом, оставляя за собой ровные полосы свежего, влажного сена.

— Ну вот, опередил меня, — улыбаюсь. — Ну ничего, дел на всех хватит.

Идём с Эллой к курятнику. Деревянная калитка скрипит, где-то в соломе хлопает крыло.

Курочки уже несутся к нам. Впереди - самые наглые, за ними едва поспевает чернушка, переваливаясь с лапки на лапку. Другая крупная курочка возмущённо кудахчет, будто мы опоздали. Пухля замыкает процессию. Выглядит бодрой и здоровой, лапка целёхонькая. Хм-м-м-м.

— Вот, держите, — Элла берёт из мешочка зерно, смешанное с кукурузой, и бросает горстями на землю. Курочки кидаются к еде с деловитым азартом.

Я проверяю гнёзда, осторожно заглядываю внутрь - одно яйцо, два, ещё... С отколотой скорлупкой. Откладываю в сторону.

— Прогресс, — улыбаюсь. — Завтра, глядишь, будет на завтрак омлет на всех. И на выпечку останется.