Унесённые ветром

Контрабандистам вменялось в обязанность ввозить в страну предметы первой необходимости, а роскошь дозволялось брать лишь как попутный, второстепенный товар. Однако теперь именно дорогостоящие излишества заполняли трюмы, вытесняя вещи, в которых Конфедерация нуждалась для самого выживания. Люди лихорадочно тратили те деньги, что имели сегодня, на покупку этих роскошных товаров, в страхе, что завтра цены взлетят еще выше, а бумажки Конфедерации окончательно потеряют ценность.

Положение усугублялось тем, что из Уилмингтона в сторону Ричмонда вела всего одна железнодорожная ветка. В то время как тысячи бочек муки и ящиков с беконом портились и гнили на промежуточных станциях из-за нехватки вагонов, спекулянты, торговавшие винами, тафтой и кофе, каким-то загадочным образом всегда ухитрялись доставлять свой товар в Ричмонд уже через два дня после разгрузки в порту.

Слухи, которые прежде передавались шепотом, теперь обсуждались открыто. Люди поговаривали, что Ретт Батлер не только управляет своими четырьмя судами, продавая их содержимое по неслыханным ценам, но и скупает грузы на других кораблях, удерживая их в ожидании выгоды. Рассказывали, будто он возглавляет объединение с капиталом более миллиона долларов и штаб-квартирой в Уилмингтоне, созданное специально для выкупа блокадных товаров прямо на причалах. Утверждали, что у этого синдиката имеются десятки складов в Уилмингтоне и Ричмонде, и эти помещения ломятся от одежды и продовольствия, припрятанных до нового скачка цен. И солдаты, и мирные граждане уже начали ощущать на себе тиски нужды, и ропот против него и подобных ему дельцов становился всё более ожесточенным.

«В службе флота Конфедерации есть много храбрых и преданных родине людей, прерывающих блокаду, – гласили заключительные абзацы письма доктора Мида. – Есть бескорыстные души, которые рискуют жизнью и всем своим состоянием ради того, чтобы Конфедерация выжила. Их имена навсегда запечатлены в сердцах всех верных сынов Юга, и никто не станет завидовать тем скромным денежным выгодам, которые они получают за столь страшный риск. Это благородные джентльмены, и мы чтим их. Не о них веду я речь.

Но есть и другие – мерзавцы, которые прикрываются званием контрабандиста лишь ради собственной наживы. На этих стервятников, ввозящих атласы и кружева, когда наши солдаты умирают в муках из-за отсутствия хинина; нагружающих свои суда чаем и изысканными винами, когда наши герои корчатся от боли без морфия, – на них я призываю праведный гнев и месть народа, сражающегося за самое справедливое из Дел! Я проклинаю этих вампиров, высасывающих кровь из людей, идущих в бой под знаменами Роберта Ли. Эти люди сделали само имя контрабандиста зловонием для всякого истинного патриота. Как можем мы терпеть среди нас этих падальщиков в лакированных сапогах, когда наши мальчики идут в атаку босиком? Как можем мы сносить их шампанское и паштеты, когда наши воины дрожат у походных костров, пытаясь разгрызть заплесневелый бекон? Я призываю каждого верного конфедерата изгнать их из своей среды».

Атланта прочла эти строки. Атланта поняла: оракул высказал свое суждение. И как верные сторонники Конфедерации, жители города поспешили объявить Ретту Батлеру бойкот.

Из всех домов, где его радушно принимали осенью 1862 года, в 1863 году для него остались открыты только двери дома мисс Питтипэт. И если бы не заступничество Мелани, его, по всей вероятности, не приняли бы и там. Тетя Питти впадала в состояние настоящего смятения всякий раз, когда он появлялся в городе. Она прекрасно осознавала, что говорят о ней подруги из-за того, что она продолжает пускать его на порог, но ей по-прежнему не хватало твердости духа, чтобы отказать ему в приемах. Каждый раз, как только он возвращался в Атланту, она упрямо поджимала свои пухлые губы и объявляла девушкам, что на сей раз лично встретит его у дверей и не позволит войти. Но всякий раз, когда он являлся с небольшим свертком в руках и с изысканным комплиментом её красоте, она мгновенно таяла.

– Я просто не представляю, как мне поступить, – жаловалась она. – Он только посмотрит на меня, и я… я до смерти боюсь того, что он может предпринять, если я объявлю ему, что его присутствие нежелательно. У него такая пугающая репутация. Как вы полагаете, он способен меня ударить? Или еще что-то… Ах, Боже мой, если бы только Чарли был жив! Скарлетт, ты должна сама сказать ему, чтобы он больше не приходил, но постарайся сделать это как-нибудь помягче. Ах, какая беда! Я совершенно уверена, что ты его поощряешь, а весь город уже вовсю сплетничает. Если твоя мать когда-нибудь узнает об этом, что она скажет мне? Мелли, перестань быть с ним такой приветливой. Будь холодна и сдержанна, и тогда он сам всё поймет. Ах, Мелли, как ты думаешь, не стоит ли мне написать Генри и попросить его серьезно переговорить с капитаном Батлером?

– Нет, я так не думаю, – отвечала Мелани. – И я не намерена проявлять к нему грубость. Мне кажется, люди ведут себя с капитаном Батлером, словно куры с отрубленными головами. Я просто отказываюсь верить, что он может быть тем ужасным человеком, каким его рисуют доктор Мид и миссис Мерривезер. Он не стал бы утаивать пищу от голодающих. Подумать только, он ведь даже пожертвовал мне сто долларов для сирот. Я убеждена, что он предан нашему Делу и патриотичен не меньше любого из нас, просто он слишком горд, чтобы опускаться до оправданий. Вы же знаете, какими упрямыми становятся мужчины, когда их заденут за живое.

Тетя Питти ничего не смыслила в мужчинах – ни в том, что их задевает, ни в том, что им по нраву, – и ей оставалось лишь беспомощно всплескивать ручками. Что касается Скарлетт, то она давно уже смирилась с привычкой Мелани видеть в каждом человеке только хорошее. Мелани была наивной дурочкой, но поделать с этим было ничего нельзя.

Скарлетт отлично видела, что Ретт вовсе не руководствуется патриотизмом, и, хотя она скорее умерла бы, чем призналась в этом вслух, ей было по большому счету всё равно. Гораздо важнее для неё были те маленькие подношения, которые он доставлял ей из Нассау – приятные мелочи, которые леди могла принять без ущерба для чести. При нынешних ценах где еще можно было достать иголки, шпильки или сладости, если захлопнуть перед ним дверь? Нет, было куда удобнее переложить всё бремя ответственности на тетю Питти, которая оставалась полноправной хозяйкой дома, компаньонкой и официальной блюстительницей приличий. Скарлетт знала, что городские сплетни касаются и визитов Ретта, и её самой, но она также понимала: в глазах Атланты Мелани Уилкс не способна на дурной поступок, и пока Мелани защищает Ретта, его посещения еще сохраняют видимость благопристойности.

И всё же жизнь была бы куда спокойнее, если бы Ретт перестал высказывать свои еретические мысли. Тогда ей не приходилось бы терпеть неловкость в те моменты, когда с ним на Пичтри-стрит открыто переставали здороваться.

– Даже если вы и в самом деле придерживаетесь таких взглядов, зачем заявлять об этом во всеуслышание? – выговаривала она ему. – Думайте себе что угодно, но держите язык за зубами – тогда бы всё было куда приятнее.

– Это ведь ваш собственный жизненный принцип, не правда ли, моя зеленоглазая лицемерка? Скарлетт, Скарлетт! А я-то рассчитывал на большее мужество. Мне казалось, что ирландцы всегда говорят то, что думают, не заботясь о последствиях. Признайтесь честно: разве вас саму порой не распирает от необходимости молчать?

– Ну… да, – нехотя соглашалась Скарлетт. – Я и вправду смертельно скучаю, когда все кругом твердят о Деле с утра до ночи. Но, Боже милостивый, Ретт Батлер, если бы я хоть раз осмелилась произнести это вслух, со мной бы никто больше не заговорил и ни один мужчина не пригласил бы меня на танец!

– Ах да, танцы – это то, ради чего стоит идти на любые жертвы. Что ж, я восхищаюсь вашим умением владеть собой, но сам, боюсь, к такому не способен. Я не желаю маскироваться плащом романтики и патриотизма, каким бы удобным это ни казалось. Есть предостаточно глупых патриотов, которые ставят на кон всё во время блокады и в итоге выйдут из этой войны нищими. Мое присутствие в их рядах не требуется ни для того, чтобы украсить список героев, ни для того, чтобы увеличить число бедняков. Пусть нимбы остаются им. Они их заслужили – на сей раз я говорю это совершенно искренне. Кроме того, через год-другой этот самый нимб, вероятно, и останется их единственным достоянием.

– Я нахожу ваши слова о таких вещах просто чудовищными, ведь вы отлично знаете, что Англия и Франция со дня на день выступят на нашей стороне и…

– Ах, Скарлетт! Надо же, вы, оказывается, заглядывали в газету! Я поражен. Больше не делайте этого: чтение газет пагубно сказывается на женском разуме. К вашему сведению, я был в Англии меньше месяца назад и могу сообщить вам следующее: Англия никогда не станет помогать Конфедерации. Англия никогда не делает ставок на того, кто обречен на проигрыш. Именно поэтому она и остается великой державой. Более того, почтенная дама на троне весьма богобоязненна и не питает сочувствия к рабству. Пусть английские рабочие страдают от голода без нашего хлопка, но Англия никогда не возьмется за оружие ради сохранения рабовладельческого строя. А Франция? Тот бледный подражатель Наполеона слишком поглощен укреплением своих позиций в Мексике, чтобы заботиться о наших делах. Более того, эта война ему даже на руку: она держит нас в таком напряжении, что мы не можем выдворить его войска из Мексики… Нет, Скарлетт, все эти мечты об иностранной помощи – не более чем газетные вымыслы, призванные поддерживать дух на Юге. Конфедерация обречена на гибель. Сейчас она существует за счет накопленных ресурсов, подобно верблюду, живущему благодаря своему горбу, но даже самый внушительный запас не вечен. Я отвожу себе еще около полугода на занятия блокадой – и этого будет достаточно. Потом риск станет неоправданно велик. Тогда я продам свои корабли какому-нибудь недогадливому англичанину, который вообразит, что сможет прорваться сквозь кольцо окружения. Но как бы там ни сложилось, меня это не беспокоит. Я уже заработал достаточно, и мои средства хранятся в английских банках в золоте. Никаких этих ваших обесцененных бумажек я у себя не держу.

Он, как всегда, говорил удивительно убедительно. Другие могли бы назвать такие речи изменой, но для Скарлетт в них всякий раз звучал здравый смысл и правда. Она понимала, что это ужасно неправильно, знала, что должна была бы ужасаться и кипеть возмущением. На самом деле она не испытывала ни того, ни другого – но вполне могла притвориться. Это помогало ей чувствовать себя более приличной женщиной и настоящей леди.

– По-моему, доктор Мид был совершенно прав в том, что написал о вас, капитан Батлер. Единственный способ для вас искупить свою вину – это продать суда и записаться в армию. Вы ведь выпускник Вест-Пойнта и…

– Вы говорите как баптистский проповедник, агитирующий за новый набор, – усмехнулся он. – А если я вовсе не желаю искупать себя? С какой стати мне воевать за систему, которая однажды выбросила меня вон? Я, напротив, с удовольствием посмотрю, как её разнесут в щепы.

– Я никогда не слышала ни о какой «системе», – сердито отозвалась она.

– Нет? А между тем вы и есть её часть – точно так же, как был и я. И бьюсь об заклад, она вам нравится не больше, чем мне. Почему, по-вашему, я стал паршивой овцой в благородном семействе Батлеров? По одной-единственной причине – я не пожелал подчиниться Чарлстону, да и не мог этого сделать. А Чарлстон – это и есть Юг, только в концентрированном виде. Интересно, понимаете ли вы уже, какая это смертная скука? Существует столько вещей, которые нужно делать лишь потому, что так заведено веками. И столько совершенно безобидных вещей, которые делать нельзя по той же причине.

Он замолчал на мгновение, глядя на неё своим пронзительным взглядом.

– Всё это настолько бессмысленно, что сводило меня с ума. История с той молодой дамой, о которой вы, должно быть, уже слышали, стала лишь последней каплей. Почему я обязан был жениться на скучной дурочке только потому, что случайность помешала мне доставить её домой до наступления темноты? И почему я должен был позволить её сумасбродному брату застрелить меня, если я стрелял лучше? Будь я истинным джентльменом в их понимании, я, разумеется, позволил бы убить себя, и этим было бы смыто пятно с герба Батлеров. Но, видите ли, мне нравится жить. И потому я остался в живых и, надо сказать, неплохо проводил время… Когда я думаю о своём брате, который прозябает среди «священных коров» Чарлстона и благоговейно их почитает; когда вспоминаю его степенную супругу, их чопорные балы святой Цецилии и бесконечные рисовые поля – тогда я в полной мере осознаю, какова награда за разрыв с этой системой.

Ретт наклонился чуть ближе, и голос его стал серьезнее.

– Скарлетт, наш южный уклад столь же устарел, как феодальный строй Средневековья. Удивительно уже то, что он продержался так долго. Он был обречен на гибель – и погибает теперь. И вы при этом ожидаете, что я буду с благоговением слушать ораторов вроде доктора Мида, уверяющих меня, будто наше Дело свято и праведно? Что я, опьянев от грохота барабанов, схвачу мушкет и помчусь в Виргинию проливать кровь за генерала Ли? За какого же дурака вы меня принимаете? Целовать розгу, которая меня же и высекла, – это не по моей части. Мы с Югом давно в расчёте. Юг однажды выгнал меня умирать с голоду. Я не умер – и теперь наживаю на его предсмертных судорогах достаточно денег, чтобы возместить потерянное право первородства.

– По-моему, вы просто низкий и корыстный человек, – произнесла Скарлетт, но скорее по привычке. Большая часть его рассуждений пролетела мимо её сознания, как и всё, что не касалось её лично. Однако кое-что в его словах всё же казалось разумным. В жизни людей из хорошего общества и правда было множество нелепостей. Например, необходимость изображать, будто её сердце лежит в могиле, когда это совсем не так. Или то, каким шоком для всех стал её танец на благотворительном базаре. Её раздражало это вечное вскидывание бровей всякий раз, когда она делала или говорила что-то не по правилам.

Ей было неприятно, тем не менее, слышать от него прямые нападки на условности, которые её саму тяготили больше всего. Слишком долго она жила среди людей, искусно скрывающих собственные мысли, чтобы не почувствовать смущения, когда кто-то произносил вслух именно то, что порой мелькало и в её собственной голове.

– Корыстный? Нет, всего лишь дальновидный, – парировал Ретт. – Хотя, возможно, это просто иное имя для корысти. По крайней мере те, кому не хватило проницательности, обязательно назовут это именно так. Всякий верный конфедерат, имевший в шестьдесят первом году тысячу долларов наличными, мог бы поступить так же, как я, – но как немногие оказались достаточно «корыстны», чтобы использовать свой шанс! К примеру, сразу после падения Форт-Самтера, пока блокада ещё не стала столь плотной, я скупил несколько тысяч кип хлопка по бросовой цене и отправил их в Англию. Они до сих пор лежат на складах Ливерпуля. Я так и не продал их. Я приберегу их до тех пор, пока английские фабрики окончательно не задохнутся без сырья и не согласятся платить столько, сколько я потребую. Не удивлюсь, если получу доллар за фунт.

– Вы получите доллар за фунт тогда же, когда слоны начнут ночевать на деревьях! – фыркнула Скарлетт.

– Я полагаю, что получу. Хлопок уже теперь стоит семьдесят два цента за фунт. Когда война закончится, я стану очень богатым человеком, Скарлетт, потому что был дальновиден – прошу прощения, корыстен. Я уже говорил вам однажды: для огромных состояний существует два идеальных времени – время созидания страны и время её разрушения. На созидании деньги делаются медленно, на крушении – стремительно. Запомните мои слова. Быть может, когда-нибудь они вам пригодятся.

– Я всегда чрезвычайно высоко ценю хорошие советы, – ответила Скарлетт с максимально возможной язвительностью. – Но ваши наставления мне ни к чему. Неужели вы полагаете, что мой отец беден? У него достаточно денег, чтобы мне хватило на всю жизнь, да ещё и состояние Чарльза осталось у меня.

– Полагаю, французская аристократия думала примерно то же самое – до той самой минуты, когда ей пришлось взойти на телеги, везущие их к гильотине.

Ретт не раз указывал Скарлетт на странность её поведения: она носила вдовий чёрный траур и при этом активно участвовала во всей светской жизни города. Он обожал яркие краски, и её траурные наряды, как и тяжелая креповая вуаль, свисавшая со шляпки до самых пят, одновременно и смешили, и раздражали его. Но она упрямо держалась за свои унылые чёрные платья и за вуаль, прекрасно понимая, что если снимет их и вернётся к цветным тканям раньше положенного срока, весь город зашумит еще сильнее прежнего. И потом – как бы она сумела объяснить это матери?

Ретт откровенно заявлял, что креповая вуаль делает её похожей на ворону, а чёрные платья прибавляют ей лет десять. Это неджентльменское замечание мгновенно гнало её к зеркалу: проверить, неужели она и впрямь выглядит двадцативосьмилетней, а не восемнадцатилетней.

– Я полагал, у вас больше гордости, чем стремление походить на миссис Мерривезер, – поддразнивал он её. – И уж, конечно, вкуса у вас должно быть больше, чем требуется для того, чтобы носить эту вуаль и на каждом шагу рекламировать скорбь, которой, я уверен, вы никогда не испытывали. Давайте держать пари. Я сниму с вашей головы эту нелепую шляпку и заменю её парижским чудом не позже, чем через два месяца.

– Ни за что, и не будем больше возвращаться к этой теме, – отвечала Скарлетт, злясь всякий раз, когда он упоминал Чарльза.

Ретт, собиравшийся в очередной рейс – теперь в Уилмингтон, а оттуда за границу, – только ухмыльнулся в ответ и ушел.

И вот, несколько недель спустя, в одно погожее летнее утро он возвратился с нарядной картонной коробкой в руках. Убедившись, что в доме никого нет, кроме Скарлетт, он открыл её. Среди слоёв тончайшей бумаги лежала шляпка, столь очаровательная, что у Скарлетт невольно вырвался возглас восхищения:

– Ах, какая прелесть!

Она с жадностью потянулась к подарку. За годы войны, когда она почти не видела новых нарядов и тем более не прикасалась к ним, это творение показалось ей самым дивным из всего, что она когда-либо видела. Шляпка была сшита из тёмно-зелёной тафты, с подкладкой из муарового шёлка бледно-нефритового оттенка. Ленты, которые завязывались под подбородком, были шириною в ладонь и тоже нежно-зелёные. А вокруг полей кокетливо завивалось самое задорное зелёное страусовое перо.

– Наденьте её, – предложил Ретт, улыбаясь.

Она почти подлетела к зеркалу, водрузила шляпку на голову, откинула волосы, чтобы были видны серьги, и завязала ленты пышным бантом.

– Ну, как я выгляжу? – воскликнула она, крутясь перед ним и задорно встряхивая головой так, что перо заплясало.

Но даже не глядя ему в лицо, она уже знала, что выглядит великолепно: зелёная подкладка делала её глаза густо-изумрудными, а весь облик – дерзким и обворожительным.

– Ах, Ретт, чья это шляпка? Я куплю её у вас. Отдам всё до последнего доллара!

– Это ваша шляпка, – ответил он. – Кто ещё мог бы носить такой оттенок зелёного? Неужели вы думаете, что я плохо запомнил цвет ваших глаз?

– Вы правда велели отделать её специально для меня?

– Да. И, если это вам о чем-то говорит, на коробке значится адрес: : «Рю де ла Пэ».

Ничего особенного ей это не говорило. Она лишь счастливо улыбалась собственному отражению. Сейчас во всём мире имело значение только одно: она была обворожительна в первой по-настоящему красивой шляпке за последние два года. Сколько всего можно будет добиться, имея такой наряд!

И вдруг улыбка её медленно померкла.

– Что, неужели вам не нравится?

– Ах, это просто мечта, но… Ох, как я ненавижу мысль, что придется покрыть этот дивный зеленый цвет траурным крепом и выкрасить перо в черный!

Он мгновенно оказался рядом и ловкими пальцами развязал широкий бант у нее под подбородком. Через секунду шляпка снова покоилась в коробке.

– Что вы делаете? Вы же сами сказали, что она моя!

– Моя дорогая, но уж никак не для того, чтобы вы превращали ее в погребальное украшение. Я найду другую очаровательную даму с зелеными глазами, которая сумеет оценить мой вкус по достоинству.

– Ах, нет, не найдете! Я умру, если она мне не достанется! Ну, пожалуйста, Ретт, не будьте столь жестоки! Отдайте ее мне.

– И смотреть, как вы превращаете ее в такое же пугало, как и остальные ваши шляпки? Нет, исключено.

Она мертвой хваткой вцепилась в коробку. Чтобы эта прелесть, делающая ее такой юной и обворожительной, досталась кому-то другому? Ни за что! На мгновение она представила себе ужас Питти и Мелани. Подумала об Эллен и о том, что бы та сказала, и невольно вздрогнула. Но тщеславие в этот раз оказалось сильнее совести.

– Я не стану ее переделывать. Обещаю вам. Ну же, отдайте.

Он протянул ей коробку с едва уловимой насмешливой улыбкой и принялся наблюдать, как она вновь водружает шляпку на голову и любуется своим отражением.

– Сколько она стоит? – вдруг осведомилась она, и лицо ее вмиг омрачилось. – У меня есть лишь пятьдесят долларов, но в следующем месяце…

– Обошлась бы она вам примерно в две тысячи долларов ассигнациями, – ответил он, явно забавляясь ее растерянностью.

– Ох, Пресвятая Дева… Ну, тогда я отдам вам сейчас пятьдесят, а когда получу остальные…

– Мне не нужны за нее деньги, – отрезал он. – Это подарок.

Скарлетт так и застыла с открытым ртом. Правило касательно подарков от мужчин было почти священным и соблюдалось в обществе с неукоснительной точностью.

«Конфеты и цветы, милая, – не раз наставляла ее Эллен, – и, быть может, скромная книжица стихов, альбом или маленький флакон одеколона – вот единственное, что леди вправе принять от джентльмена. Никогда, никогда не принимай дорогостоящих даров, даже от нареченного жениха. И уж тем более – украшений или предметов гардероба, будь то перчатки или простой платок. Если ты позволишь себе подобное, мужчины сочтут, что ты не леди, и непременно попытаются позволить себе лишнее».

«О Господи, – размышляла Скарлетт, переводя взгляд то на собственное отражение, то на непроницаемое лицо Ретта. – Я просто не в силах сказать ему, что не приму ее. Она слишком прекрасна. Я… я почти готова позволить ему и вольность, если только совсем крошечную».

И тут же она устыдилась собственной мысли и густо покраснела.

– Я… я всё-таки дам вам эти пятьдесят долларов…

– Если вы это сделаете, я немедленно выброшу их в канаву. Или, что еще лучше, оплачу на них мессы за спасение вашей души. Уверен, вашей душе это пошло бы на пользу.

Она невольно рассмеялась, и смеющееся отражение под зелеными полями мигом развеяло последние сомнения.

– Что вы вообще намерены от меня добиться?

– Я соблазняю вас прекрасными дарами, пока все ваши девичьи идеалы не обратятся в прах и вы не окажетесь всецело в моей власти, – ответил он. И, передразнивая нравоучительный тон, добавил: – «Принимай от джентльменов только конфеты и цветы, душенька».

Она не удержалась и расхохоталась.

– Вы хитрый, черносердечный мошенник, Ретт Батлер, и прекрасно знаете, что от такой шляпки отказаться невозможно.

Его темные глаза насмешливо поблескивали, даже когда в них читалось искреннее восхищение.

– Разумеется, вы можете наплести мисс Питти, будто дали мне отрез зеленой тафты, кусок шелка и собственноручно нарисовали фасон, а я, как истинный вымогатель, взял с вас за работу пятьдесят долларов.

– Нет. Я скажу – сто. И она тут же разнесет это по всему городу, и все дамы позеленеют от зависти, а заодно примутся судачить о моей расточительности. Но, Ретт, вы не должны больше привозить мне ничего столь дорогого. Это ужасно мило с вашей стороны, но я, правда, не могу принимать подарки снова и снова.

– Вот как? А я, напротив, намерен привозить вам подарки до тех пор, пока это будет доставлять мне удовольствие и пока я буду встречать вещи, способные подчеркнуть вашу прелесть. Я привезу вам темно-зеленый муаровый шелк на платье к этой шляпке. И предупреждаю: я вовсе не так добр, как кажется. Я искушаю вас этими безделушками и потихоньку заманиваю в западню. Запомните хорошенько: я никогда ничего не делаю беспричинно и никогда не даю ничего, не рассчитывая на взаимность. Я всегда получаю плату.

Его темный взор задержался на ее лице и скользнул к губам. Скарлетт опустила ресницы, и всё её существо наполнилось томительным, сладким волнением. «Вот теперь-то, значит, он и попытается позволить себе лишнее – в точности как предрекала мама. Он собирается её поцеловать, или хотя бы сделает попытку», и она в эту мгновенно закружившуюся минуту никак не могла решить, как ей поступить.

Если она ответит отказом, он, чего доброго, прямо сейчас заберет шляпку и подарит другой. А если позволит хотя бы один маленький, целомудренный поцелуй, то, быть может, он и впредь станет баловать ее обновами в надежде на повторение. Мужчины придавали поцелуям такое значение – один Бог знает, почему. Да и к тому же, нередко после одного-единственного поцелуя мужчина окончательно терял голову, и с ним можно было творить что угодно – при условии, конечно, что девушка была достаточно умна и более не давала ему спуску.