Волчок

Конечно, я продолжал упрямо стоять столбом. Давно следовало развернуться и уйти. Но рюкзак с ключами, паспортом и деньгами остался на даче, куда без Варвары попасть невозможно. И позвонить Ольге с Сережей нельзя – телефон в кармане все того же рюкзака. Оставалось ждать момента, когда мы вернемся, можно будет полноценно оскорбиться и уехать домой. Господь, как это было глупо!

Река несла почти невидимые воды под облаками нависающих ив, и ночной воздух, настоянный на луговых травах, расступался от бодрых криков:

– Успокойся, я тебя прошу! Смотри, какие звезды! Можешь ты сесть и обнять меня сию же секунду? Мишуша! И хрен с тобой. Привела чмыря на свое детское место. Раз ты такой, ты мне не нужен! Сволочь! Хочешь, я разденусь догола и буду плескаться в реке, как дриада? Кретин ты, и я, я кретинка! Бедный я, злосчастный осел!

Наверняка есть люди, чье чувство красоты от воплей и оскорблений только обостряется. Пока такому человеку не скажешь, что он паскуда, он хризантему от вантуза не отличит. Признаться, я не из их числа. На обратном пути я слышал, как пахнет ночная полынь и звенят в траве цепочки цикад, но наблюдения, которые в другое время обратились бы в чуткое счастье, сейчас происходили как бы помимо меня. Текла над головой пыльца созвездий, мелькали леденцы редких фонарей, а я все думал: как же можно так испортить человеку его чертов день рождения? Нахохлившийся ребенок лет десяти, приученный к тому, что хотя бы день в году все договорились его радовать, прощать и ни в коем случае не огорчать, чувствовал себя, то есть меня, обманутым. Разве я требовал подарков, хороводов и песни «Каравай, каравай»? Между тем не сам ли я пытался договориться с этим мальчиком, чтобы он принимал день рождения, как всякий другой день?

Странно, невзирая на свою безупречную правоту, я чувствовал, что даже в этой ужасной ситуации Варвара Ярутич ухитряется оставаться восхитительной, непостижимо талантливой, и хотелось запомнить, любовно сохранить все, что она делает и говорит.

Наконец мы дотащились до ворот. Сладкую мысль о перебрасывании рюкзака через ограду в четыре часа ночи, о прогулке до станции я утомленно отверг, улегся на узкой кушетке в кошачьей комнате и уснул.

5

Вскоре утреннее солнце вошло в комнату, точно многоцветный звон. На окнах не было штор. Проспав каких-нибудь три часа, я не узнал места пробуждения, попытался вернуться в сон, но допущен не был. Потом собрался с духом, вспомнил события вчерашнего вечера и ночи.

Солнце просвечивало белые шлемы лилий, валялось в траве, грело стволы сосен. Сад цвел по-райски щедро и пояпонски тонко. Ужасные сцены минувшей ночи больше не ужасали, боль обиды оказалась многослойно увернута во что-то мягкое, и распаковывать ее не хотелось. Мысли притупились, и единственное, что я чувствовал напрямую, – красоту. Сейчас я был теплым замшелым камнем из летнего сада, ощущая мир и свою прежнюю жизнь на каменный лад.

В дверь тихонько поскреблись. Вошла Варвара, улыбаясь, точно ведьма эпохи Возрождения. Как ни хотелось мне оставаться нагретым камнем посреди июльского сада, пришлось посмотреть на веселую злодейку. Она, похоже, думать забыла о вчерашних неприятностях, щебетала о Герберте, который – вот дундук! – грыз несъедобный утеплитель. Она хотела было залезть в постель, но кушетка неожиданно взяла мою сторону и застонала с такой ревматической силой, что Варя кротко уселась на край и вместе со мной воззрилась на солнце, гуляющее по саду.

– Хочешь, я приготовлю завтрак и мы сядем под дубом? – спросила она, нежно разглядывая листья на перголе. Вместо того чтобы спросить про ближайшую электричку или на худой конец потребовать извинений, я просто кивнул и закрыл глаза. От недосыпа веки двигались мешковато, к тому же с закрытыми глазами я видел все тот же сад с танцующим солнцем, только нарисованный немного подругому.

6

На круглом столе под огромным дубом лежала сухая веточка со скрученными листьями. С дуба спускался на четырех цепях граненый фонарь, внутри серел оплывший свечной огарок. Усевшись в складное кресло, я слушал журчание воды, бегущей в Малый пруд, и следил за отсветами на листьях и цветах. Казалось, ритм ручейных звуков и колышущихся бликов – две стороны одного и того же ленивого счастья.

Счастье сада состояло в том, что в мире не было событий. Значит, никто ни перед кем не был виноват, никто никого не мог обидеть, а самое важное – это витражный блеск стрекозьих крыльев, сетка дрожащей серебряной ряби на боку камня, птичьи голоса высоко в листве.

Проснулась Ольга, завтрак пришлось отложить до тех пор, пока она не будет готова к нему выйти. Впрочем, время в саду все равно отменилось, а где нет времени, нет ожиданий, а если и есть, то они легки, точно тень прозрачного облака. Полуспя под дубом, я думал о том, что Варя вечно заставляет меня сравнивать ее с матерью. Трудно понять, откуда взялась эта игра, причиняет ли она дочери терзания или щекочет какими-то соблазнами. Во всяком случае я не подавал для такой игры ни малейшего повода. Время от времени Варвара с вызывающей игривостью спрашивает:

– Как по-твоему, кто красивее: я или мама?

Этот вопрос вызывает недоумение. Зачем она его задает? Что хочет услышать? Мои предпочтения – если, конечно, это слово вообще уместно в ситуации, когда никого ни с кем не сравнивают, – очевидны: я встречаюсь с Варей, у нас роман, возможно однажды мы поженимся. Впрочем, разве мы всегда выбираем лучшее? И всегда ли мы вообще выбираем? Ответ «Люблю одну тебя» Варвару не успокаивает и даже слегка раздражает.

В шаге от меня промчались одна за другой две собаки и скрылись в кустах по ту сторону перголы. Они исчезли так скоро, словно их и вовсе не было. Но колокольчики продолжали тревожно качаться, выходит, собаки мне не померещились. Наконец Ольга закончила прихорашиваться и вышла из дому. Тень дуба не приглушала ее сияния. Ольга – женщина, которая явилась из древних языческих преданий и однажды непременно воцарится в новых легендах, если наш век еще способен что-то слагать и помнить. Внешность Вариной матери древнерусская, из тех веков, когда в степные славянские крови уже вторгалась северная, варяжская. Высокая статная Ольга светла, величава, и красоту ее трудно отделить от здоровья: чтобы восхититься, достаточно посмотреть на ее румянец, белозубую улыбку или младенчески яркие белки глаз. К тому же у нее великолепный голос, она прекрасный гончар и керамист, а также поэт, чьи книги восхищают многих понимающих людей. Ольга была мечтой, запретным видением мальчиков и мужчин с тех пор, как стала солисткой школьного рок-ансамбля, где пела, танцевала и играла на дудочке, название которой я забыл.

Сейчас она шествовала в длинной светло-серой тунике с простым черным рисунком по краю, радушно приветствовала нас и милостиво согласилась выпить с нами кофе. Варя, отказавшись от моей помощи, сновала между домом и садом, доставляя на бамбуковом подносе кофейник, молочник, чашки, хлеб, деревенское масло в керамической масленке Ольгиной работы. Рваные и путаные тени накатывали на стол, солнечные пятна катились туда-сюда беззвучными монетами. Было хорошо, причем удовольствие ощущалось как-то шире меня, я был только одним из его орудий, одной клавишей, одной нотой его садовой партитуры.

Потом переместились на берег Свиного пруда, куда постепенно стали стягиваться псы, уваливаясь черно-рыжи ми шубами, копнами и кочками вокруг наших кресел. Тут открылось удивительное, причем не сразу, а шаг за шагом. Мне всегда казалось, что Ольга гораздо выше Вари, крепче, сильнее, что мать – из эпоса, а дочь – из песни. Прежде я думал, что они даже не слишком похожи. А теперь, пока мы беседовали на берегу Свиного пруда, выяснилось, что мать и дочь одного роста, у них похожи фигуры, лица, волосы, они одинаково двигаются, хмурятся и смеются. Причем оставалось категорически непонятно, кто из них подстраивается под другого, кто подражает и мимикрирует. Вроде бы обе женщины оставались самими собой, они не менялись относительно собственного узнаваемого образа. Однако вчера у них не было ничего общего, а сегодня они казались чуть ли не двойняшками.

Из воды торчит круглый камень, совсем маленький, словно сгиб указательного пальца, притом детского. Вдруг на камень садится бабочка, несколько раз складывает-раскладывает темно-пастельные крылья и наконец замирает, греясь на солнце. Камня под ней вовсе не видно, и кажется, что бабочка сидит прямо на глади карей воды. В это так же трудно поверить, как в хождение человека по зеркалу волн. Стоит бабочке немного замочить крылья, и она не сумеет взлететь. Можно было выбрать камень побольше, где она оказалась бы в полной безопасности. Но, видимо, бабочке как раз приятно очутиться под горячими лучами солнца и одновременно в близости прохладной воды. Все наслаждения разом – это и есть максимальный риск. Меньше риска – меньше удовольствия.

Из медвяной дрожи полусна слышу, как Ольга и Варвара рассказывают о какой-то женщине, соседке, что ли. Голоса их сделались одинаковыми, у меня было полное ощущение, что один и тот же голос перелетает с восточного берега пруда на западный. Правда, с дальнего берега он разговаривал со мной на вы, а с ближнего – на ты.

– Вы не знаете, кто такая Арина. Она в доли секунды ухитряется вычислить, как вас поставить в неловкое, в немыслимое положение.

– И не просто вычисляет, но сразу и ставит. Оглянуться не успеешь, как тебе хочется под землю провалиться. Хотя ты прежде с Ариной не встречался, ничего худого не делал…

– И сразу, как втопчет в грязь, она станет вам лучшим другом.

– Глазом не моргнешь, а она тебя обожает.

Они болтали, насмешничали, щебетали, а я лениво плыл в этом солнечном, птичьем мелькании, таял в плавном покачивании на причале полусна. Сегодня – если к безвременью приложимо слово «сегодня» – у меня не было ни малейшего сомнения в том, что день пройдет мирно и обе женщины, мать и дочь, заботятся о блаженстве беседы и о моем счастье – не искупая вчерашнюю вину, этого они чувствовать не могли, а только отдаваясь течению момента. Мне же казалось, что в эдемском саду все сговорились ласково покачивать мою душу в прогретом покое и неубавляемой красоте.

7

– Пусть тебе привидится шахматная доска: темные клетки – водоемы (шахты, пруды, колодцы). Светлые – пустыни, деревянные полы, спина льва. Ты перескакиваешь с бархана на паркет, видишь кораллы и камешки в воде. А потом оказывается, что ты королева, которая всех победила.

– А тебе пусть приснится пруд с игривыми зеркальными карпами. Они плавают у самой поверхности, шевелят своими хвостами-плавниками, а ты капаешь цветной тушью. От ударов хвостов тушь принимает разные формы, складывается в образы, а ты бумагой снимаешь с пруда готовые картины.

Мимикрия шестая. Улучшенное отражение

1

Конец особой редакции близился с каждой неделей, по мере того как последний том «Курантов» двигался в сторону типографии. Каждый сотрудник понимал, что с последним ударом «Курантов» прикроют и саму редакцию.

Мне нравилась работа над «Курантами» – никогда нельзя было угадать, в какое измерение попадешь в очередной раз. Беседа с человеком, который мальчиком ехал на отцовских плечах в толпе, идущей к Новочеркасскому горсовету. Он помнил, как раздались выстрелы, как люди падали, как скинул его наземь и прикрыл телом отец.

Звонок в городок на Западной Украине, где десятки лет собирали велосипеды, мопеды и мотороллеры. Секретарша директора завода встревожена. Антон Степанович здесь, но она не знает… нет, у него нет посетителей… просто… хорошо, сейчас она спросит. Через минуту я слышал в трубке усталый растерянный мужской голос:

– А я тут последний день. Закрывают нас, мил человек, вон как.

И сразу представлял я его кабинет, где еще недавно не умолкал телефон, толпились посетители, проводились совещания, а сейчас столы и стулья закрыты тряпками, телефоны трещат безответно, сам же хозяин кабинета, постаревший, убавивший в росте, разговаривает со мной, точно самозванец или призрак.

С каждого билета в кино, с каждой пачки старинных сигарет, с каждого значка, изображавшего герб переименованного города, начиналось путешествие по стране и во времени. Голоса, письма, шум трассы за тысячи километров от Москвы, теплоходный гудок или колокольный звон, ненароком пролитый в телефонную трубку во время беседы…

Я столько раз думал о поисках нового смысла, нового места работы, но теперь чувствовал, что привязался к «Курантам», к своим товарищам и даже к Крониду Кафтанову.

2

Помню, сидел в полутемной комнате и разглядывал синюю лампу, которую когда-то нашли для «Курантов». Лет сорок назад такими лампами с вогнутым отражателем на деревянной рукояти лечили насморк в домашних условиях. Считалось, что обычная электрическая лампочка, если покрасить ее синей краской, начинает испускать целительные ультрафиолетовые лучи.

Все разошлись по домам, я остался в редакции один. Почему-то захотелось включить это допотопное приспособление. Сухое синее тепло легло на лицо, сквозь прикрытые веки поплыли сказочные узоры, запахло металлом нагревающегося отражателя, и я вспомнил маленькую комнату, где мы жили с бабушкой, дверь шкафа с зеркалом, куда однажды смотрел, пытаясь представить себя сорокалетнего, потрескивание пластинки, которую мне включили, пока я грею нос синей лампой.

Стоило выключить лампу и открыть глаза, как все цвета и запахи на минуту изменились. Да что там запахи! Пока я грел нос и летал в детство, пришло письмо от Кронида Кафтанова. Мы можем рассказать историю последних пяти лет, писал Кафтанов. А пока мы будем ее рассказывать, она успеет стать прошлым. Такое же письмо Кронид отправил и Олегу Борисовичу. Выходит, еще года на полтора, а то и два, пока будет готовиться книга, особая редакция продолжит путешествовать во времени, нас ждут новые чердаки, барахолки, чудаки и чудовища, новые тупики, подкопы и погони. Хотя я столько раз думал об увольнении, сейчас мне сделалось легко и беззаботно. Откладывание неизбежного на денек-другой – что еще нужно для чувства полной свободы?

3

Лицо Варвары надменно и прекрасно. Гордая холодность идет этим твердым линиям губ и носа: ее высокомерие и красота как-то связаны друг с другом. Сегодня у гордыни имеется причина: бабушка Николь Григорьевна сшила внучке новую шапку, надев которую, Варвара законно превознеслась.

Все лучшее в Варином гардеробе сшито бабушкой: длинные узкие платья, пышные юбки, щегольские английские бриджи с матерчатыми пуговками. В каждой такой вещи светлело или темнело бабушкино видение Вариной красоты. Это видение, при всей выверенной точности, не было холодным знанием. Конечно, можно сказать, что оно происходило из всегдашней бабушкиной любви, и это чистая правда. Однако у правды (как и у самой любви) множество оттенков. Так, в длинном платье синего бархата было нежное назидание, зеленой юбкой бабушка подбадривала внучку, а флорентийским шелковым жилетом говорила, что Варваре не стоит увлекаться чрезмерной строгостью.

Что до новой боярской шапки, с ее помощью Николь Григорьевна напоминала внучке о благородстве и высоком понимании себя. Надо сказать, черная горлатная шапка отлично справлялась со своей миссией. Надев горлатную шапку, Варвара Ярутич не просто вспомнила о своей царственной гордости, но забыла обо всем остальном.

4

Время от времени Варвара Ярутич напоминает о своих превосходных качествах, имея в виду внушить к себе надлежащее почтение. Эти разрозненные напоминания в форме коротких похвал я записываю в блокнот, где понемногу формируется список того, чем Варвара в себе гордится:

Краткий список достоинств Варвары Ярутич, перечисленных ею самой

– Я прекрасный орнаменталист.

– Я отменный лудильщик.

– У меня самое крепкое здоровье, я не пью никаких лекарств.

– Я разбираюсь в медицине лучше всяких врачей и всегда сама подбираю идеальное лекарство.

– Я отличный декоратор.

– Я несравненный прораб.

– Я оригинальный танцор.

– Я прекрасная хозяйка, умею находить самые лучшие вещи по самой низкой цене.

– Я лучше всех справляюсь с собаками. Они меня слушают, как дети.

– Я отлично умею обращаться с детьми. Они у меня ходят как шелковые.

– Я прекрасно обращаюсь с рабочими. Они у меня ходят как по струнке.

– Меня сложно позабыть.

4

Морозный ветер бежит через город, заливает формы улиц и дворов колючей водой, валит набок ветки неживых деревьев. В такие дни хорошо сидеть дома, ворошить огонь в очаге, глядеть задумчиво за окно или на бок бронзовой вазы, в котором отплескивает тепло отраженного огня. Вместо этого я еду в парк Сокольники, потому что обещал навестить Варвару.

Новая шапка явилась неспроста. Сегодня в Сокольниках открытие «Ярмарки мастеров», где будут выставлены два или три Варвариных зеркала. Ради таких зеркал стоило надеть не то что горлатную шапку, а расшитый жемчугами кокошник или парчовый княжий сарафан.

Византийские зеркала с улучшенным отражением пришли на смену драгоценным фонарям. Драгоценные фонари в семье Ярутичей возненавидели сразу и навсегда, точно в этих фонарях горело все Варварино безумство. Варвара начинала делать десять фонарей, но каждый раз останавливаясь в нескольких шагах от завершения. Пока недоделанные фонари множились, семья выражала неудовольствие всеми доступными способами, а у творческих талантливых людей нет недостатка в выразительных средствах, особенно когда речь о неудовольствии.

В октябре Варвара решила сделать Ольге подарок на день рождения. Подарок она могла сделать только своими руками: руки-то хоть и крюки, да золотые. Варвара подумывала о новом фонаре, но у этой затеи имелись недочеты. Во-первых, Ольга не так давно обещала развесить фонари на дереве, где живут дятлы, и насыпать в них семечек. Во-вторых, для подарочного фонаря был нужен провод в золотой оплетке, на который не было денег.

Поэтому Варя Ярутич решила изготовить зеркало. Главное в зеркале была рама. Варвара дни напролет наклеивала на основу кусочки смальты, лудила оловом окантовку, впаивала вставки. Задыхалась, кашляла от канифольного дыма, то и дело вынимая из кармана баллончик с аэрозолем от астмы. Руки ее были в ожогах, а пуще всего донимал Герберт, который хотел участвовать в каждом технологическом процессе, но непременно в роли лазутчика-диверсанта. Даже в Большом доме можно было расслышать Варварины возмущенные вопли. Впрочем, Герберта воплями не удивить, он прекрасно знает, как быстро хозяйка меняет гнев на милость и обратно.

Последние штрихи Варвара вносила утром дня Ольгина рождения, так что зеркала я не видел. Выехав из Москвы уже под вечер, я думал в дороге про Варин подарок. В вагоне было натоплено, свет ярких ламп отгораживал едущих от темного пространства, бегущего за окнами. Поэтому поездка казалась почти призрачной, пока за слезящимся стеклом не вспыхивали смазанно станционные фонари или прожектор на железнодорожном мосту.

На платформе Вяхири не было ни души, если не считать одинокого пса. Пегий худой старик сидел навытяжку и со спокойным вниманием смотрел вслед разгоняющейся электричке. Он ждал терпеливо и, похоже, готов был ждать бесконечно долго, при этом понимая, что ждать ему некого.

5

Гости были в сборе, и с первого взгляда было видно, что настроение в доме на редкость прекрасное. Глаза у сидящих за столом теплели иронической нежностью, у Сергея и новорожденной Ольги лица были распарены добротой, оба смотрели на меня и Варю милостиво. Разговор шел о зеркалах и Варвариной судьбе.

– Теперь я вижу, – взволнованно говорила Ольга, – что зеркалами моя дочь прокормится, если с нами, не дай бог… Гости протестующе зашумели, но тему зеркал не оставили.

– В такое зеркало, Варюша, посмотришь и чувствуешь себя императрицей, – сказала Эмма.

– В таком зеркале красотой любуешься, уж и не знаешь, чья она, то ли твоя, то ли зеркала, – прибавила Надя, кандидат филологических наук.

– А я бы, Варенька, на таком зеркале женился, – сообщил Надин муж Вика, Викентий, известный режиссер, – раз уж на тебе нельзя.

Варвара, похожая в бухарском халате на звездочета, цвела и алела. Все, впрочем, посмотрели на меня. А я вертел головой, ища глазами то самое зеркало. Зеркала не было. Тут все принялись обсуждать рыбу, которую Сергей приготовил по секретному афонскому рецепту. Рыба благоухала греческими травами и таяла во рту, как тает утренний туман при виде розоперстой Эос. Сергей – повар высшего класса, но Варвара пригорюнилась: ей хотелось, чтобы еще немного поговорили про нее.

Только когда настало время десерта и мужчины направились в оранжерею курить сигары, я смог увидеть то, о чем было столько разговоров. Зеркало убрали в Белую спальню, чтобы никто из гостей или котов ненароком его не задел. Зеркало было прислонено к шкафу, и в нем отражались гранаты, которые лежали на комоде. Увиденное меня поразило. Овальный колодец тишины придавал отражению нездешнюю глубину и затягивал в ненынешнее время. Как получалось, что отраженные предметы превращались в зеркале в совершенную картину? Словно там, в завороженном пространстве, кто-то расставлял их в наилучшем, наиспокойнейшем порядке, углублял тени, раздувал одни цвета и приглушал другие.

Я огляделся по сторонам. Теперь и сама комната выглядела иначе. Потягиваясь, из угла вышла черная Клеопатра, прошла мимо зеркала и отразилась в нем. На миг в зеркале сверкнули два желтых глаза, хвост порхнул мазком черной туши. От глади стекла нельзя было оторвать взгляд. Здесь таилась какая-то загадка. Возможно, озеро амальгамы стало волшебным благодаря своим берегам. Раму застилала мозаика – ячейки топленого молока разной степени топлености. От нее переливами исходило мягкое тепло. Кое-где в мозаичных полях темнели стеклянные озерца, из кото рых выглядывали неподвижные цветы. Это были настоящие цветки сухой герани, остановленные в полыньях стеклянных мгновений.

Таких зеркал не видел никто и никогда. Это был шедевр: вещь, которая улучшала мир вокруг себя и доказывала, что совершенство существует. Но вот что не укладывалось в моей голове: как Варвара Ярутич, нервное, неуравновешенное, до болезненности дисгармоничное существо, смогла создать вещь, наполненную такой тишиной и таким спокойным совершенством?

Идя к воротам через ночной осенний сад, я продолжал чувствовать озерную чистоту Вариного зеркала. Сама Варя с посохом вышагивала впереди, напевая одну из своих бессмысленных старушечьих песенок без мелодии и без слов: та-ира-рам-ти-титирам-ти-ра-рам. Это означало, что Варвару обуяло вдохновение и редкое довольство собой.

На ночной платформе не было ни души. Пес тоже куда-то исчез. Может, дождался того, кого встречал?

6

Подбадриваемая мечтами и домашними, Варвара принялась за работу. Дни и ночи она резала стекло, плавила олово, гладила утюгом узорные лоскутки, вкладывала в толстый словарь римского права лепестки цветов. Лудила, пела, кашляла, плясала, ругала Герберта, паяла, кашляла. На этот раз она готова была немедленно представить каждое новое зеркало зрителям и покупателям. Похвала стала ее кофеином, ее алкоголем, ее едой. Варвара звонила ближе к ночи и говорила:

– Ты обязан узнать себя в новом зеркале.

– Вдруг не узнаю?

– Может и к лучшему, касатик.

Ткань зонта царапали холодные коготки дождя, когда я ждал на вокзале вяхиревскую электричку. Нужно было ловко закрыть зонт, успев войти в тамбур сухим из воды. К тому же я вез прямоугольник тонкого стекла, завернуто го в газеты. Когда везешь стекло, все привычки отменяются. Когда едешь к Варваре Ярутич, о привычках лучше вообще позабыть. Словом, я отлучен от всех прежних привычек, не привыкая ни к чему новому.

Варя встречала меня у ворот, и мы шли через мокрый сад, ежась от частых капель. В избе-мастерской нас встречал Герберт с видом благосклонного вельможи, готового обласкать, обскакать, прикогтить и помиловать. Он карабкался на руки, заглядывал в глаза, и электричество кошачьего блаженства согревало мастерскую узорами мурлычущего уюта. Каждый раз по дороге я гадал, каким будет новое зеркало. Угадать было невозможно. Одно вытягивалось в человеческий рост, и подо льдом вставок горела золотом церковная парча. Тот, кто в нем отражался, выглядел средневековым святым. У другого стекло обступали изразцы, к ним хотелось приложить ладони, чтобы согреться. Еще одно зеркало напоминало фантастический орден, которым стоило украсить мундир какого-нибудь заслуженного великана. На торжественных аудиенциях приглашенные могли бы, разглядывая награду, видеть в ней собственное лицо: орден Самопознания первой степени.

Осень – лучшее время делать зеркала. Я поискал глазами, куда бы сесть, но увидел только голубое обшарпанное креслице, поэтому остался стоять. На плечах мурчал горячий Герберт, боа и констриктор в одном лице, точней в одной бесцеремонной морде. Время капало с крыши на поленницу и переливалось полосками мехового мурлыканья.