Волчок

Сергей Ярутич – невысокий мужчина лет пятидесяти пяти с крупной головой, сильными руками, широкими плечами, который привык скрывать свою значительность, если уж нельзя скрыться самому. Из серых глаз Сергея внимательно глядит затравленный хищник. При этом взгляд Сережи всегда кажется спокойным. Варварин отец нечасто выходит поздороваться, когда я приезжаю (а приезжаю я довольно редко). Он предпочитает одеваться подчеркнуто невыразительно, как если бы новизна или заметность одежды была признаком недостатка мужества.

Прежде, во времена первого замужества, Варвара жила в городе, отдельно от родителей. Разойдясь с мужем, она вернулась в Вяхири. Теперь Варварино положение в доме напоминало жизнь вольноотпущенника, который не смог жить на свободе и вернулся под хозяйский кров. Но, возвратившись к рабской жизни, вольноотпущенник ежеминутно помнит о своей свободе и постоянно напоминает о ней другим. Поэтому в Вяхирях вечным углем тлел дочерний бунт, превращающий родителей в невольных плантаторов-укротителей. Невольниками, впрочем, здесь были все, особенно с тех пор как исчезла прислуга.

О собачьем бассейне. Изначально бассейн устраивали для людей, а для собак построили отапливаемую псарню. Но псов стало слишком много, они ссорились, сражались за место вожака, пытались загрызть кого-то, кто был послабее: собак Ярутичей нельзя назвать домашними. Тогда большую часть поселили на закрытой террасе с бассейном. Некоторые из псов целыми днями лежали на бортах бассейна, некоторые подпирали двери, кое-кто спал на дне. Драчуна из маленьких, Бову, запирали в особой каморке.

Собачье переселенье на пользу бассейну не пошло, и каждые три-четыре дня с тех пор, как уволилась последняя домработница, Варваре приходилось его мыть. На террасе отменная акустика, и когда собаки принимаются выть хором, этот тягучий тоскливый аккорд слышно даже по ту сторону поля. Ольга уверяет, что наслаждается хоровым пеньем и разбирает голоса отдельных солистов: «Вот, Хват завел, слышите, какой у него церковный тенор?»

7

Наутро в самый день Праздника птиц Варвара Ярутич была изнурена, издергана и готова сменить человечью речь на лебединое шипенье. Но Дом сверкал, отряд расписных птиц-тотемов на древках ждал гостей, а на поляне вокруг сложенного высокого костра выстроились столы, кресла и узорчатые скамьи. В доме резались салаты, Ольга примеряла украшенье из перьев, а из летней кухни доносились потрясающие ароматы жарящегося мяса.

Праздник назначили на четыре часа, но первая птица прилетела только в шесть. Точнее, приехала. По сценарию и уговору это был дрозд, но, мило улыбнувшись, дрозд сообщил, что не успел ничего придумать, а потому явился в человеческом образе – ничего? Прибывшая в такси сорока с мужем тоже прострекотала про недостаток времени. На сорочьем муже красовались шорты и футболка с надписью: «Не Cola». Лебедю Варваре хотелось ущипнуть его в толстую руку.

8

Гости Праздника птиц, как и большинство коренных жителей старых Вяхирей, были потомками заслуженных, а то и знаменитых мастеров советской архитектуры, музыки, кино и искусства. Или наследниками выдающихся партийных деятелей и военных. Чтобы получить дачу в Вяхирях, нужно было отличиться перед государством. Здесь, к примеру, была дача известного скульптора, которому партия доверяла создавать памятники Ленину, Сталину, Кирову, Жданову. Здесь строили дома прославленные советские композиторы, скрипачи, кинорежиссеры, семья летчика-полярника, маршал, герой войны.

Сейчас в Вяхирях обитали их дети, внуки, правнуки, а чаще – новые хозяева, которым наследники продали дачу, навсегда уезжая из России или просто нуждаясь в деньгах. Часть потомков унаследовала ремесло именитых дедов, причем непременно в таком виде, какой дедам, взгляни они на творения внуков, был бы непонятен, а то и ненавистен. Например, внучка мраморных Сталиных создавала остроумные конструкции из смятых алюминиевых банок или подвижные композиции из палочек, ниток и пластыря. Кто-то оформлял детские книги, кто-то торговал недвижимостью, кто-то удачно выходил замуж.

Среди них встречались люди талантливые, обаятельные, даже легкие. Внучке скульптора-сталиниста в голову бы не пришло хвастаться дедовыми истуканами, равно как и стесняться их. Внук прославленного маршала, участвовавшего в венгерских событиях, не считал это ни пятном на своей репутации, ни орденской ленточкой по наследству. Все они жили собственной жизнью по своим правилам и обыкновениям. При этом, не испытывая ни гордости, ни стыда по поводу своих дедов, они неосознанно причисляли себя к избранным и вели себя как избранные. Иными словами, от отцов и дедов они соглашались принять положение, никак не связывая себя ни с историей, ни с ценой этого положения.

Вероятно, все новые вяхиревцы чувствовали это противоречие и бессознательно старались справиться с ним – кто экстравагантностью, кто капризным поведением, кто высокомерием. Только самые талантливые из них становились, наоборот, чрезвычайно просты, сердечны до святости. Но таких на Празднике птиц не оказалось.

Наверное, именно поэтому и случилось, что на Празднике нашлась только одна птица – Лебедь Варвара. Что касается алконоста Ольги, то, увидев гостей, всецело позабывших о своих птичьих ролях, она тоже отряхнула с себя театральные чары и делала вид, что просто нарядилась для летней вечеринки в саду.

9

Гостей собралось не менее сорока душ. В глубине сада там и здесь зажглись китайские фонарики, из открытых окон Дома курились звуки легкого джаза, а на столах поблескивали хрусталь и серебро. Множество лиц, в том числе незнакомых, приводило Варвару Ярутич в приподнято-поэтическое настроение. Хотя, конечно, жаль, что сова Лиза Папаникос с мужем-сычом Владиком не позаботились о малейшем совообразии, а Кристина Фогге пальцем не двинула, чтобы стать похожей на сойку, роль которой так выпрашивала неделю назад. Белая Лебедь сновала между гостями, светски, но немного нервно смеялась. Она была самой светлой птицей в темнеющем саду, и отсветы китайских фонарей бросались к ней на плечи, грудь, спину.

– Прохор, я запамятовала что-то: вы сокол? Ах вот как, стриж. Очаровательно. Стриж, подлейте-ка лебедю шампуня. Недостриж Прохор хмыкал и подливал Варваре шампанского. А вот Лиля Дульская оказалась не дрофой, а зрелой гадюкой, ибо ухитрилась всех оповестить, что лебедь есть символ порочности, на что и без того издерганная Варвара никак не рассчитывала. Она метнулась было к избушке, мечтая взрыднуть в уединении и переодеться, но передумала. Пожаловалась Герберту:

– Видишь, Герб, какая нынче птица пошла? Лилька – курица. Какая к черту порочность? Белый цвет, жемчуг, луна. Нет, Герберт! Я сказала «нет»! Не смей, у тебя руки грязные. Буду как марка гашеная. Ладно, маленький, не скучай.

Поправив макияж перед полуслепым зеркалом, Варваралебедь выплыла в посвежевший вечерний сад. Стая гостей распалась на крошечные компании. Дрозд с синицами пил бурбон, Сергей Ярутич, для которого птицу даже не выбирали, курил с дятлом кубинскую сигару, разделенную на небольшие толстенькие отрезки. Головы курильщиков покоились в голубом гнезде плотного дыма. Пора было возвращаться к сценарию. Каждый из приглашенных обещал выступить – кто с декламацией, кто с танцем, кто с пением. Прыснув лекарство из баллончика, лебедь вздохнул и направился к гостям.

– Пернатые! Просим всех пройти на берег бассейна. Летите в дом! Утка! Василий!

Запертые в псарне, глухо залаяли собаки. Вот-вот должно начаться космогоническое действо, круг птиц с минуты на минуту воссоединится. В сгустившихся сумерках китайские фонари казались планетами, плывущими среди листьев.

Однако журавль Дмитрий, в обычные дни работающий телепродюсером, слишком часто окунал клюв в бурбон и сейчас спал на скамье, сложив незримые крылья. Дрофа Лилька целовалась с соловьем Анатолием, хозяином фирмы, торгующей электронными системами безопасности. Щегол, овсянка и канюк ушли гулять на реку.

Космогоническое действо бездействовало. На берегах бассейна курили неведомые бескрылые существа, беседующие о рытье колодцев и об охоте в Заполярье. Даже алконост Оля, которую Варвара попросила спеть, сделала вид, что не расслышала и что она не алконост. В таинственно белеющем платье, расшитом жемчугами, лебедь Варвара зачем-то вскарабкалась на дуб, качалась на ветке, но не удержалась и полетела наземь, шурша тканью и листвой, рыдала у Свиного пруда, бродила одна-одинешенька в глубине сада, навещала Герберта и собак.

Вечеринка удалась, все были довольны, благодарили хозяев. Искали, кричали Варю, но та исчезла. Пока гости обнимались, приглашали к себе, рассаживались по машинам, белая лебедь у поленницы пыталась сломать древко с изображением дрофы, расправившей крылья. Тотем напоминал римский штандарт. Деревянная дрофа дергалась в темноте, как подстреленная, и шумно клевала листья сирени. Еловое древко оказалось крепче Варвариного колена, и после минутной борьбы непобежденная дрофа приземлилась в траву.

10

В доме пахло погасшим праздником и кошками. Лебедь зажгла высокую свечу, вышла на борт бассейна и звонко, почти не заикаясь, прочла:

Эта мука – проходить трясинойНеизведанного в путах дней —Поступи подобна лебединой.Смерть – конечное непостиженьеОснованья нашей жизни всей —Робкому его же приводненью.Подхватив его, речное лоноПостепенно, нежно и влюбленно,Все теченье снизу уберет,Лебедь же теперь, воссев на ложе,С каждым мигом царственней, и строже,И небрежней тянется вперед[1].

– Малыши! Домой! – пропел в глубине сада призрачный крик.

Через минуту раздался щелчок, дверь отворилась, и на бассейную террасу, рыча и сталкиваясь в дверях, ворвалась стая черно-рыжих псов: Федон, Хват, Рохля, Шум, Алмаз, Кручу, Полчаса, Кармен, Дикий, Цахал, Вальс, Бова, Чушь, Маска и Вихор. Глядя в их веселые невинные морды, Варя подумала, что это самая космогоническая часть провалившегося действа – великого вяхиревского Праздника птиц.

11

– Пусть тебе приснится целая роща борщевиков, причем у каждого в венчике будут десятки крошечных лампочек разного цвета. А еще там будут лопухи, где прожилки будут разделять неровные травяные стекла, как в витраже.

– А у тебя пусть вырастут огромные усы, они не будут помещаться даже на лице, а потянутся в разные стороны, так что в них будут летать разные птицы, бабочки… Птицы будут охотиться за бабочками, запутываться, потом распутываться. Целая жизнь!

– Прекрасно.

– (жалобно и возмущенно) Я же стараюсь!

Мимикрия пятая. Лишний день рождения

1

Герберт сидел на подоконнике – самом светлом месте в избе-мастерской. Из банки, в которой лежали цельные рябые скорлупы от перепелиных яиц, он пытался извлечь самую красивую. Или самую крупную. Или самую светлую. Или хоть какую-нибудь. Вид у Герберта, как и всегда в минуты тонкой кропотливой работы, был одновременно сосредоточенный и придурковатый. Варвары в мастерской не было – она ушла в большой дом. Наконец охота Герберту наскучила, и он направился ко мне.

– Если ты, уморительный кот, хочешь, чтобы я тебя гладил, убери свои чертовы когти, – сказал я, да разве он послушает?

На мольберте стояла недописанная картина с чайником и шахматной доской. В полумраке шахматные фигуры на доске казались настоящими. Особенно ладья. Изучив книгу о древнеегипетском орнаменте и утомившись от приставаний древнеегипетского Герберта, ненасытного коллекционера ласк, я вышел в сад. Облака расступились, и по стволам сосен стекало медленное солнце.

В разное время дня и при разном освещении некоторые части сада сплавляются в монолит, а другие выходят на авансцену, позволяя разглядеть себя по отдельности. Сейчас на летнем солнце млел светлый песчаник, на фоне которого особенно четко вырисовывались трефовые листья бордовой кислицы. По лбу камня глянцевым мазком пробежала ящерка и исчезла в траве. В цветах за перголой работала Ольга. На руках ее были резиновые перчатки лимонного оттенка. Вокруг танцевала пестрота: бледно-голубые гортензии, чернильные колокольчики, чайные и карминные розы и еще десятки цветов, названия которых мне не известны. В ответ на приветствие Ольга помахала мне рукой. Она казалась картиной той же палитры, что и растения.

Я не сразу увидел Варю. Она сидела на корточках перед скамьей и что-то мастерила. Стараясь ступать неслышно, я подошел поближе. На скамье стоял мозаичный фонарь, одна из стенок которого пока не была застеклена. Варвара размечала лист кальки, глядя то в траву, то на эскиз. Как ни прекрасна была эта картина, поражало другое. Дело в том, что перед скамьей сидела не Варвара, не совсем Варвара. Черты ее заострились, и вся она походила на значительный, загадочный иероглиф в узорчатых штанах и малахитовой рубахе. Вид у Вари был сосредоточенный и одновременно глуповатый. Иными словами, в траве над поблескивающими мозаичными стеклышками сидел еще один Герберт, который всем видом показывал, что ему нет до меня никакого дела. Впрочем, это был особый, садовый Герберт, узорный, надменный, безмолвный. Захотелось погладить умное животное по голове.

– Любой мало-мальски искушенный мужчина понял бы, что трудящегося художника лучше не баламутить, – прошипела Варвара.

Недовольство ее было законно, и, извинившись, я отправился прогуляться по саду. На берегу Свиного пруда покачивались лиловые гортензии. В карей, прогретой солнцем воде резвились черные запятые головастиков. Где-то за большим домом слышен был стук дятла, умножаемый эхом.

Немного кружилась голова. Я двинулся в сторону перголы. Солнце уже палило вовсю. Яркие круги (словно кто бросил в пруд камень) красками поплыли перед глазами. Навстречу мне во весь рост вставал огромный цветок львиного зева. Все лицо его волновалось пышными лимонными складками, локон челки накатывал на сияющий лоб, отвороты век завершались нарядными ресницами, львиный лик дышал, переливался, шевелил лимонными губами. Здесь всё было всем: тонкие ноздри, раздуваясь, смотрели на меня, щеки шептали, лоб улыбался, а потом оказывался подбородком, воздетым к солнцу. Водопад лиц катился сверху вниз, фонтан лимонных цветков взлетал в вышину, а меня опаляла вспышка чуда, красоты и жути. Вдруг цветок вздохнул и сказал голосом Ольги:

– Так жарко, не могу работать в перчатках.

Тут только я и увидел, что передо мной никакой не львиный зев, а Варина мать, которая стаскивает с руки лимонную перчатку. Может быть, у меня солнечный удар? Отведя взгляд, я случайно наткнулся на клумбу, над которой трудилась Ольга. С восточного края пестрого островка тянули головы светло-желтые каскады львиного зева.

Это все Сад. Он что-то делает с каждым, кто сюда попадает. Может быть, со мной тоже? Тут я вспомнил про день рождения в саду Ярутичей, возможно самый странный день рождения за всю мою жизнь.

2

Однажды придет благословенный год, и все чужие люди забудут про мой день рождения. А тех, кто забыл про мой день рождения, можно будет спокойно записать в чужие и не заботиться ни о них, ни о себе, не тратить на это ни единой мысли. Я сяду в поезд, где ни одна душа знать меня не знает, замру у открытого окна, буду слушать музыку, бодаться с ветром, влетающим в окно, и принимать движение за счастье. За три дня Варвара спросила, когда мой день рождения.

Точнее, я сам завел этот разговор. Она знала дату год на зад, но непременно забыла бы, к моему глупому огорчению. Утром в самый день рождения она позвонила и по-светски небрежно сообщила:

– Ты мог бы приехать к вечеру. Мы позвали Эмму и Эдуарда. Родители позвали. Ну заодно бы и тебя поздравили, касатик. Вот те на, думаю. Родители позвали Эмму и Эдуарда, которые недавно вернулись со съемок из Перу. Им хотелось повстречаться с друзьями, это вполне объяснимо. При чем тут я?

– Варя, может, ты ко мне приедешь? Пойдем гулять на реку, потом по крышам. В ресторацию закатим, хочешь?

– Мишуша, ну куда мне ехать? Тут гости, надо прибирать, принимать. Герберт ухо расцарапал, нужно лечить его.

«День рождения – обычная условность, не раздувай свое значение, ты не ребенок, не смей обижаться!» Так я быстробыстро, неслышно-неслышно говорю себе.

– Хорошо, я приеду, раз так всем удобнее. Только можно тогда никому не говорить про мой день? Эмма будет без подарка, поставим их в неловкое положение.

– Чушь!

– Так ты согласна?

– Миня, мне пора, приезжай часам к четырем.

3

Уже сидя в электричке, я понимал, что поездка и окажется лучшей частью дня. Была самая середина лета и середина летнего дня. Возможно, уже завтра лето начнет спускаться с горы, копя и теряя, но в мой день год за годом лето в самом зените, в самой поре и славе. За окном мелькали раскрашенные заборы, ржавеющие гаражи, кирпичные водонапорные башни, сверкнула чешуей Москва-река, город то заканчивался, то спохватывался и начинался заново. Наконец на плече холма вспыхивали розовые пагоды кипрея, и начиналась лучшая из свобод – свобода дорожная.

Иван-чай – прощальный цветок, не отпускающий сердце. Еще сжимают кулачки нераскрывшиеся бутоны, еще нежны новорожденные розовые шелковинки лепестков, а там, на нижних ярусах, уже седеет кольцами осенний ус, уже светятся солнцем дымы разлуки. Не за то ли так люблю тебя, кипрей, – за одновременность всех возрастов, за цветущую связь времен, за юную красоту близкого упадка?

Конечно, с таким настроем нужно было проехать станцию Вяхири и катиться дальше, дальше, светлея от праздничного огорчения. Господи, для чего снабдил ты меня таким терпким характером? Знаю, знаю зачем. А почему спрашиваю? Да из-за того же характера.

Когда я приехал, все давно уже сидели на берегу Свиного пруда. У подножья сосны на подстилке хвои светились две дыни, золотистые каждая на свой лад. Единственное свободное кресло занимала, свернувшись калачом, Рохля, одна из малых собак. При моем появлении Рохля вопросительно подняла голову, шевельнула хвостом и тут же снова впала в ленивую негу. Пирующие приветствовали меня, Сережа Ярутич велел дочери принести еще один стул. Согнать Рохлю никому в голову не пришло.

Эмма и Эдуард – самые частые гости Ярутичей. Наверное, мне никогда их не понять. Это люди, которых я ни разу не видел неулыбающимися. Людям идет улыбаться. Кого-то улыбка защищает, кого-то делает беззащитным, но в стране, где такая долгая зима, улыбки улучшают климат. У Эммы же с Эдуардом улыбка то ли ритуал, то ли политика. Словно если они на секунду перестанут улыбаться, их кто-то накажет – рублем или по попе, не знаю.

У Ярутичей на все лады повторяют, какие Эмма и Эдуард хорошие. Наверняка так и есть. Но почему время от времени кажется, что они не настоящие люди, а голограммы? Вероятно, я просто не умею ценить светской беседы, где главная прелесть – легкость интонации, а предметы избираются только такие, какие невозможно принять близко к сердцу: сорта бегоний, белая мебель, фестиваль провансальской кухни. Примерно через час беседы обнаруживаешь, что держать на лице приветливое выражение не так то просто, а еще через полчаса – что сам превращаешься в голограмму.

Мы с Варварой пошли за стулом для меня. По дороге стало ясно, что Варя выпила больше двух бокалов. Как только мой стул оказался у стола, Рохля спрыгнула с кресла, потянулась и ушла в сторону бани, а может прямо в нее.

К вечеру звуки ручья, впадающего в пруд, сделались чище и холодней. В чернеющей воде отражались облака голубых гортензий. Где-то далеко за полем стучал молоток, и стук этот, оголубленный расстоянием, казался небесным. Глядя на сосны, я наконец успокоился. Тут Ольга велела Сереже налить всем вина и подняла бокал за меня и мой день рожденья. У Эммы и Эдуарда на лицах проявилось приятное удивление, точнее к постоянной приятности прибавились дополнительные ноты. Вроде у них приподнялись брови, хотя этого и не было видно. Как жаль, что нас не предупредили, мы без подарка. А сколько тебе, если не секрет?

4

Выждав некоторое время, я предложил Варе прогуляться. Уходить из-за стола ей не хотелось. Будь у нее надежда сидеть со всеми, а не бегать в дом и из дому, никуда бы мы не пошли. К тому же Сергей вполголоса, но так, что все слышали, попросил Варю больше не пить. Она сверкнула волчьими глазами, ярко улыбнулась и потянула меня за собой. Мы вышли за ворота. Солнце уже окуналось в дальний лес, и борозды недавно вспаханного поля отливали фиолетовой глиной. Молча мы свернули с дороги в какой-то дачный проулок и стали спускаться между рядами сливающихся в мрачные монолиты елей. Дачи справа и слева, казалось, пустовали. Наконец впереди забрезжил зелено-золотистый просвет. Где-то впереди несла быстрые воды Пахра. Понемногу мы разговорились. Почему разговор зашел о ремонте моей квартиры? Ничто вокруг не могло навести на мысль о полах, обоях, краске и шпатлевке. Время от времени мы говорили о ремонте: Варвара подумывала переделать мой дом по собственному вкусу, я, насколько мог, показывал на словах воодушевление, но бессознательно старался отложить начало работы как можно дальше.

По дороге Варя любит меня приобнять. Ей хочется самой меня обнять, а не быть обнятой. Она ниже почти на голо ву, но обнимает меня за шею. Мне приходится слегка наклониться, идти при этом неудобно. Кажется забавным и милым, что Варвара не замечает разницы в росте. Иногда это объятье немного похоже на силовой захват. По-моему, этот жест многое объясняет в ее отношении ко мне. Не то что бы Варя хотела меня раз навсегда приручить, переделать под свои привычки, но ей важно быть главной, настаивать на своем, переучивать. Варя – дрессировщик, которому важна роль человека с хлыстом, а вовсе не результат дрессировки. Кот Герберт, которого Варя «воспитывает» ежедневно, сохранил полный набор своих пагубных привычек.

Река пряталась в широких травяных берегах, ее не было видно и за десять шагов. Уже мерцали там и здесь соцветья пижмы и осенне-солнечные метелки золотарника, напоминающие пух свежей мимозы. Горели бледным марганцем кипреевые костры. Прибрежные поляны были безлюдны, но при этом не казались пустыми. Цветы тянули шеи, пытаясь наглядеться на уходящее солнце.

Шагая к реке по розовеющему полю, я чувствовал себя то ли уменьшенной статуей Командора, то ли ходячим бревном, недобуратиной. Начав говорить о ремонте, Варвара уже не могла остановиться. Собственно, бормотала она о будущем ремонте в форме беспощадной критики нынешнего дома. И вместо того чтобы праведно наслаждаться красотой пахринских берегов, я каменел от глупой нарастающей обиды. Ведь это мой дом! Мой родной дом!

Возвращаясь с работы или из поездки, я слегка глажу по стене прихожей, словно это не обои, а спина любимого пса. Нет, это недостаточно точно. Я чувствую не просто любовь к дому, но почти суеверную благодарность за то, что он у меня есть.

Квартиру я получил в сорок лет. Большую часть жизни ждал, теряя веру, когда у меня появится свое жилье. Помню, в Новогирееве строили новую девятиэтажку. Тогда я жил в коммуналке, в десятиметровой служебной комнатенке. Каждый раз, глядя в пустые, незастекленные окна девятиэтажки, я слышал внутри себя голос, умоляющий: пустите меня домой, пожалуйста, пустите!

Что значит для бездомного обрести дом? Значит, есть где спастись от невзгод, существует место, где можно жить посвоему, например засидеться до середины ночи над книгой или плясать за закрытыми шторами, позвать гостей, скажем самую важную гостью, мою возлюбленную, которая сейчас идет рядом через буро-розовые травы и недовольным голосом поносит этот самый дом.

– Не обижайся, но когда я вижу твою кухню… – тут она скукожила такое личико, словно пыталась разглядеть мизерную, но смертельно опасную инфузорию. – Эти шкафчики двухкопеечные, этот фартук с узорчиком тюдюм-сюдюм, занавесочка эта – «ветер с моря дул»…

– Варя, послушай… Не могла бы ты описывать не то, как ужасна моя квартира, а, скажем, во что бы ты хотела ее преобразить?

Да, конечно, небрежно соглашалась Варвара и продолжала поднимать на смех то диванчик, похожий на «чемодан с салатом оливье», то люстру, напоминающую автодоилку. Она описывала мои домашние вещи с тем косноязычным юмором, который я так любил. Что еще огорчительнее, ее описания были узнаваемы. Варя говорила с нетрезвым раздражением, но при этом, как я заметил, ласково гладила рукой вихры травяных верхушек. Примерно раз в минуту она твердила: «Не обижайся», да и сам я про себя повторял то же самое. Тем не менее, когда мы подошли к воде, обида схватилась во мне, как добрая эпоксидная смола.

Завидев темные воды Пахры, Варвара наконец обнаружила предмет, более привлекательный для обсуждения, чем пятно на обивке кровати, напоминающее лысину Горбачева. Повернувшись ко мне, но глядя слегка мимо, она затараторила:

– Ну что, маленький, опять накуксился? Опять расхохлился? Ну не надо! Смотри, какие волны! – Язык у нее немного заплетался. – Там водоросли, черная музыка, там налалай, ту-ду-лай-рарарим-там. Садись со мной на бережку, ру-лу-лай, тири-рай.