Шрам Мира. Дети Пепла

— Возможно, наёмник, — ответил Освальд, уже отворачиваясь. — Но ошибка, за которую отвечу я, лучше, чем катастрофа, за которую придётся отвечать всему королевству. Уведите их.

Кёрн не сопротивлялся, когда его и остальных повели прочь из зала — только на мгновение обернулся, встретившись взглядом с Гастом, и в этом взгляде читалось не обвинение, а нечто гораздо более тяжёлое: усталое, горькое понимание того, что даже самая честная попытка договориться порой разбивается о страх, которым нельзя управлять словами.

Гаст стоял посреди опустевшего зала, чувствуя, как внутри закипает решение, которое ещё несколько минут назад казалось немыслимым.

— Мира, — сказал он вполголоса, — Эйнар. Нам нужно поговорить. Наедине.

Глава 15. Равнина за перевалом

К тому времени, как последние отряды покинули мёртвый город, Каменный Перевал успел повидать больше народу, чем за всю свою историю с начала времён.

Они шли непрерывной, растянутой на много дней вереницей — лагерь за лагерем, клан за кланом, — спускаясь с горных троп на равнину, раскинувшуюся за перевалом широким зелёным простором, каким она, должно быть, не казалась ни одному Ребёнку Пепла прежде. Здесь останавливались, разбивали временные стоянки, ждали отставших, хоронили тех немногих, кто не пережил перехода через горы, — а затем двигались дальше, к линии дальних холмов, за которыми, по слухам, начинались настоящие людские земли.

Мален, старейшина, оставшаяся во главе лагеря Кёрна на время его разведки, стояла у края одной из таких временных стоянок, глядя туда, куда несколько дней назад ушёл Кёрн — и откуда до сих пор не было вестей.

— Ещё ничего? — спросила она у разведчика, только вернувшегося из передового отряда.

Тот покачал головой, избегая её взгляда.

— Тишина, — сказал он. — Ни весточки. Ни от Кёрна, ни от Илы и остальных, ни от тех троих людей, что были с ними.

Мален плотнее закуталась в плащ. Молчание Кёрна тревожило её сильнее любых плохих вестей — плохие вести хотя бы можно было понять. Тишина не говорила ничего.

Хуже вестей о молчании Кёрна были другие — те, что расходились по равнине быстрее, чем кто-либо мог их остановить.

— Одгар взял ещё одно поселение, — сказал разведчик, тот же самый, понижая голос. — Третье за эти дни. Говорят, оставил только пепел.

Мален закрыла глаза.

— Куда он движется?

— К большому городу-крепости. Гонцы, добравшиеся сюда после встречи Кёрна с местным лордом, называли его Старый Брод.

Название она слышала впервые, но по тому, как о нём говорили — тяжело, со значением, — сразу поняла: крупный город, важный узел на пути дальше на восток. Если Одгар возьмёт его силой, дорога назад к миру станет закрыта не метафорически, а буквально — целой линией трупов, которую уже не объяснить никакими переговорами.

— Кто-нибудь пытался его остановить? — спросила она.

— Пытались, — мрачно ответил разведчик. — Двое вождей, что держались стороны Кёрна. Одгар не стал их слушать. Сказал, что нерешительность уже стоила нам одной войны, и он не намерен смотреть, как история повторяется из-за чужой доброты.

Мален долго молчала, глядя на восток, туда, где равнина терялась в дымке, а за ней, судя по слухам, уже разгоралось то самое пламя, которое она так надеялась оставить позади вместе со своим погибшим миром.

Старый Брод готовится

Старый Брод помнил, что такое страх. Не понаслышке — на собственной шкуре, ещё в те дни, когда тьма Шрама подступала ближе, чем кому-либо хотелось признавать, а стены города укрепляли в спешке, наспех, ожидая беды, которая тогда, к счастью, обошла его стороной. С тех пор прошло не так много времени, чтобы бдительность успела выветриться окончательно, — и теперь, когда беда наконец пришла, город встретил её не полной неожиданностью, а мрачной, отработанной готовностью человека, однажды уже смотревшего в лицо страху и не забывшего этого урока.

Стены, укреплённые ещё в те дни, стояли крепче, чем в большинстве соседних городов, — но крепче не значило неприступнее, и градоначальник знал это лучше многих.

К полудню второго дня после первых вестей о разорённых поселениях, ворота Старого Брода почти не закрывались — сквозь них непрерывным потоком шли беженцы. Крестьяне с телегами, гружёными всем, что успели спасти. Матери с детьми на руках, слишком испуганные, чтобы плакать. Старики, идущие из последних сил, потому что молодые уже ушли вперёд, торопя их. Город принимал всех — не столько из милосердия, сколько из простого расчёта: чем больше людей за стенами, тем меньше остаётся снаружи, беззащитных перед тем, что надвигалось с запада.

На сигнальных башнях у городских ворот уже третий день не гасли костры — яркие, тревожные столбы дыма днём и огня ночью, видимые, как надеялся градоначальник, достаточно далеко, чтобы соседние города поняли: Старому Броду нужна помощь. Гонцы были отправлены во все стороны сразу — к Белому Клыку, к южным лордам, и на север, к Бернланду и Варгарду, откуда, если помощь и придёт, то нескоро. Никто не знал наверняка, придёт ли она вообще. Белый Клык, по последним слухам, был занят собственными заботами — теми самыми чужаками, что уже сидели у него в темнице, — и вряд ли готов был снаряжать войско ради ещё одного далёкого гарнизона.

— Мы не можем рассчитывать на подмогу, — сказал градоначальник капитану стражи, стоя на надвратной башне и глядя, как внизу, во дворе, кузнецы разгружают телегу с наспех откованными наконечниками копий. — Значит, будем готовиться так, будто её не будет вовсе.

Капитан кивнул, окидывая взглядом двор. Ополчение собиралось быстрее, чем он смел надеяться, — но вооружение оставалось скудным. Не у каждого нашёлся настоящий меч; многие держали в руках то, что смогли раздобыть у себя дома: топоры для рубки дров, отточенные до боевого блеска, тяжёлые молоты кузнецов, косы, перекованные из земледельческого орудия в подобие копья. Немолодой охотник, всю жизнь бивший оленей в окрестных лесах, теперь стоял в одном ряду с городскими лучниками, деловито проверяя свой охотничий лук, — оружие не для войны, но в его руках способное разить не хуже иного арбалета.

— Копья, — велел капитан подошедшему сержанту. — Как можно больше метательных, не только для строя. Если они полезут через стены, лучше встречать их сталью в воздухе, чем в рукопашной.

— Уже заготавливаем, милорд, — ответил сержант. — Плотники режут древки день и ночь.

— Вода, — добавил градоначальник, вспомнив ещё одну заботу. — Все колодцы, все бочки, что найдутся в городе, должны быть полны. Не только для питья.

— Для огня, — понял капитан.

— Для огня, — подтвердил градоначальник. — Если они попытаются жечь стены или крыши, у нас должно быть чем тушить, прежде чем пламя доберётся до складов с провизией.

Работа продолжалась без остановки — от рассвета до глубокой ночи, а затем снова от рассвета: чинили стены там, где годы и погода успели их ослабить, укрепляли ворота, разбирали старые баллисты, простоявшие без дела не один десяток лет, проверяя, годятся ли ещё их механизмы для настоящего боя. Дети, слишком юные, чтобы держать оружие, таскали воду и точильные камни. Женщины, чьи мужья ушли в ополчение, шили мешки для песка, которыми предполагалось укреплять слабые места на стенах.

Никто в городе толком не знал, с кем именно им предстоит сражаться. Слухи расходились противоречивые — одни говорили о чудовищах из легенд, другие о людях, но не вполне людях, третьи путали приближающуюся угрозу с самими Растерзанными, будто тьма Шрама снова вырвалась на свободу. Но страх, вне зависимости от того, насколько точны были подробности, действовал одинаково на всех: город готовился так, словно на кону стояло само его существование, — и, если верить донесениям разведчиков, был не так уж далёк от истины.

К вечеру третьего дня, когда последний свет угас за дальними холмами, а на сигнальных башнях снова разгорелись сторожевые костры, градоначальник в последний раз обошёл стены, вглядываясь в темноту на западе.

— Сколько у нас времени? — спросил он снова, хотя уже задавал этот вопрос сегодня утром.

— Может, день, — ответил капитан. — Может, меньше.

Градоначальник медленно кивнул, чувствуя, как тяжесть предстоящего оседает на плечи вместе с ночным холодом.

— Тогда молитесь, — сказал он тихо, повторяя собственные слова, сказанные несколькими днями раньше, — чтобы то немногое, что мы успели сделать, оказалось достаточным.

Глава 16. Побег

Они втроём отошли в один из полутёмных боковых коридоров крепости — тех самых, где Гаст мальчишкой-учеником бегал с поручениями наставников, задолго до того, как стал мастером меча, зная в этих стенах каждый закоулок лучше, чем собственную ладонь. Именно это знание сейчас оставалось их единственным настоящим преимуществом.

— Темница под западной башней, — сказал он приглушённо, пока Мира и Эйнар слушали, не перебивая. — Один коридор, одна лестница вниз. Стражи немного — Освальд не ждёт побега, он ждёт покорности.

— Значит, и не готовился к обратному, — заметил Эйнар.

— Именно.

Мира стояла, прижавшись спиной к холодному камню стены, и по её лицу Гаст видел, что она уже просчитывает не столько путь, сколько последствия.

— Если мы это сделаем, — сказала она тихо, — назад дороги не будет. Ни для нас, ни, возможно, для всего Ордена. Это будет не побег пленника. Это будет предательство человека, которому Орден когда-то доверял меч и имя мастера.

— Знаю, — ответил Гаст, и в этом коротком слове было куда больше, чем простое согласие. — Но я предпочту быть предателем, спасшим невиновных, чем верным слугой, промолчавшим, пока их казнят за чужую ложь.

Эйнар коротко кивнул — не как согласие с тяжестью решения, а просто как готовность действовать.

— Как проникнем в темницу?

— Есть один способ, — сказал Гаст, и по его тону Мира поняла, что план родился только что, прямо здесь, в этом коридоре, — рискованный, полагающийся больше на удачу и знание крепости, чем на продуманную стратегию. — Ночью стражу у западной башни меняют раз, ближе к третьей страже. Между сменами — короткое окно, когда пост держит один человек, а не двое.

— Один человек, — задумчиво повторил Эйнар. — Придётся его вырубить, не убивая. Иначе мы не лучше тех, кого обвиняем.

— Именно поэтому пойду я, — сказал Гаст. — Он меня узнает — и, может быть, помедлит на долю секунды дольше, прежде чем поднять тревогу. Этого хватит.

Ночь опустилась на крепость плотная, безлунная — как будто сама природа решила подыграть их замыслу. Гаст, Мира и Эйнар двигались по знакомым Гасту коридорам, минуя редкие посты стражи там, где путь позволял обойти их стороной, и однажды — когда обойти не удалось — Мира негромко заговорила с уставшим караульным, отвлекая его достаточно долго, чтобы Эйнар бесшумно проскользнул мимо в тени за его спиной.

У лестницы, ведущей в темницу западной башни, действительно стоял только один страж — молодой, не старше самого Гаста в те годы, когда он ещё носил этот же плащ с гербом Белого Клыка.

— Родик, — тихо позвал Гаст, выходя из тени.

Молодой страж вздрогнул, узнавая.

— Гаст? Тебе нельзя здесь быть, магистр приказал…

— Знаю, что приказал, — ответил Гаст мягко, приближаясь. — И знаю, что ты хороший солдат, Родик. Слишком хороший, чтобы стоять в стороне, пока невиновных судят за чужие грехи.

Родик заколебался — и этой доли секунды колебания хватило. Эйнар, зайдя со спины, зажал ему рот и аккуратно, без лишней жестокости, опустил обмякшее тело на пол — оглушённое, но живое, целое.

— Прости, — вполголоса сказал Гаст, глядя на бесчувственного стража. — Ты был хорошим солдатом.

Они спустились по узкой лестнице в сырую темноту темницы. Кёрн поднял голову при первых звуках шагов — настороженно, готовый к худшему, — и, узнав Гаста, медленно поднялся на ноги.

— Вы пришли, — сказал он через решётку, и хотя язык оставался несовершенным мостом между ними, интонация не нуждалась в переводе.

— Не время объяснять, — быстро сказал Гаст, уже отыскивая на поясе оглушённого стража связку ключей. — Уходим сейчас, пока не сменилась стража.

Ила, Дрен и Торн один за другим выходили из своих камер, тихие, настороженные, готовые двигаться быстро и бесшумно — годы партизанской войны сделали своё дело: никто из них не задавал лишних вопросов там, где промедление стоило свободы.

Обратный путь оказался труднее — крепость медленно просыпалась вместе с приближением утра, и дважды им пришлось замирать в тенях, пропуская патрули. Один раз Торн одним движением обезвредил часового, оказавшегося слишком близко, — быстро, без звука, тем же бесшумным движением, каким привык снимать дозорных в разведке.

Наконец впереди показались очертания старой сточной решётки — тот самый путь, которым Гаст мальчишкой сбегал из крепости в город, когда наставники были слишком заняты, чтобы заметить его отсутствие. Решётка проржавела, но всё ещё держалась крепко; Дрен без особых усилий вырвал её одним рывком, и один за другим они выбрались наружу, в предрассветную темноту за стенами Белого Клыка.

— Дальше? — тихо спросила Мира, когда они, наконец, остановились перевести дух в укрытии дальнего леса, а крепость позади так и не подала признаков тревоги.

Гаст посмотрел на восток, туда, где, по последним слухам, уже собиралась армия Одгара, и на запад — туда, где оставался Орден, отныне считавший их беглецами и предателями.

— Дальше, — сказал он тяжело, — нам некуда возвращаться. Только вперёд. К Старому Броду — предупредить, пока не стало слишком поздно.

Кёрн, слушавший его слова через ломаный перевод Илы, медленно кивнул — не как пленник, обретший свободу, а как человек, окончательно осознавший, что теперь его судьба и судьба горстки чужаков, ставших ему друзьями против его собственной воли, связаны крепче любой клятвы.

Они тронулись в путь на восток, оставляя позади крепость, которая больше не была для двоих из них домом, — навстречу городу, который, сам того не зная, ещё нуждался в них больше, чем когда-либо.

Глава 17. Огни впереди

Первым огни заметил Торн.

Он остановился на гребне пологого холма, не говоря ни слова, — просто смотрел, и этого хватило, чтобы вся группа подтянулась следом и замерла рядом с ним.

Далеко впереди, там, где темнеющее небо смыкалось с линией дальних стен, горели костры — не один и не два, а целая цепь, ровная, слишком ровная для случайных огней. Сигнальные башни.

— Живы, — выдохнул Эйнар, и в его голосе прозвучало что-то похожее на облегчение, недолгое, тут же сменившееся другим чувством. — Но…

Он не договорил. Договаривать не требовалось. Гаст и сам уже читал этот узор огней — не праздничный, не обычный вечерний дозор. Частые, тревожные, расставленные так, чтобы просматривать все подступы разом.

— Они уже знают, — сказал он тихо.

— Знают что именно — вот в чём вопрос, — заметила Мира, не отрывая взгляда от далёких стен. — Что грядёт беда — да. Что не все, кто идёт с запада, одинаковы — вряд ли.

Кёрн, слушавший через ломаный перевод Илы, долго молчал, разглядывая те же огни с той стороны холма.

— У нас было время добраться сюда первыми, — сказал он наконец. — Мы его не удержали.

Никто не стал спорить. Побег из Белого Клыка, петляющий путь в обход патрулей, две ночи почти без сна — цена за свободу оказалась именно такой: временем, которое теперь работало против них.

Они спускались к городу всю ночь короткими перебежками от укрытия к укрытию — не потому что боялись самого Старого Брода, а потому что не представляли, чего ждать от людей, увидевших на подходе смешанный отряд из беглого наёмника Ордена, женщины со славой Хранителя и пятерых существ, которых любой дозорный на стене примет за первый отряд врага.

Рассвет застал их на опушке леса, в паре миль от городских стен — и именно тогда Дрен, шедший чуть впереди, вскинул руку, останавливая всех разом.

— Там, — сказал он одними губами.

По дороге, тянущейся от соседнего тракта, двигался отряд — не крупный, десятка два вооружённых людей верхом и втрое больше пеших, в разномастной броне ополчения, но идущих строем, целенаправленно, туда же, куда лежал путь беглецов. Подкрепление. Одно из тех немногих, что откликнулись на сигнальные костры.

Гаст почувствовал, как внутри что-то отчётливо, холодно щёлкнуло — не страх, а понимание.

— Вот наш шанс, — сказал он тихо.

— Войти с ними? — уточнил Эйнар, явно не в восторге от идеи.

— Не спрятаться среди них, — поправил Гаст. — Показаться рядом с ними. Разница огромная. Если стража увидит, что мы идём вместе с людьми, которых сами позвали на помощь, — у неё будет причина сперва спросить, а не сразу бить тревогу.

Мира окинула взглядом отряд ополчения, затем — своих спутников.

— Это сработает только если мы подойдём открыто, — сказала она. — Не крадучись. Крадущихся встречают стрелой.

Кёрн выслушал перевод и медленно кивнул — не с восторгом, но с тем спокойным согласием человека, который давно понял: иного выбора почти никогда не бывает, есть только менее плохой из нескольких плохих.

Они дождались, пока отряд подкрепления поравняется с опушкой, и лишь тогда вышли — не бегом, не украдкой, а размеренным, открытым шагом, Гаст впереди, с поднятой пустой ладонью, за ним — Мира и Эйнар, а следом, чуть поодаль, но на виду, Кёрн и его трое.

Голова колонны ополчения замерла разом — резкий, нестройный лязг оружия, вскинутого одновременно доброй дюжиной рук.

— Стоять! Кто такие?!

— Свои, — крикнул Гаст, не замедляя шага, но и не ускоряя его. — Направляемся в Старый Брод. С важными вестями для градоначальника. И с помощью, если он захочет её принять.

Немолодой всадник во главе отряда — судя по потрёпанному, но настоящему гербу на груди, младший офицер городской стражи, отправленный со своим десятком на сбор подкреплений, — подъехал ближе, не опуская меча, и его взгляд задержался сначала на гербе Ордена на плаще Гаста, а затем, дольше, тяжелее, — на пятерых позади.

Разговор занял весь оставшийся час пути — трудный, дважды прерывавшийся, когда офицер натягивал поводья и долго молчал, глядя то на Гаста, то на Кёрна, будто взвешивая, не проще ли было бы просто связать их всех и разбираться уже за стенами. Гаст не пытался рассказать всё — только самое необходимое, самое проверяемое: имя Ренарда, имя магистра Освальда, слово «побег», которое он не стал смягчать. К тому моменту, как впереди показались стены Старого Брода, офицер так и не опустил тяжести в лице, но меч наконец вложил в ножны — не доверие, а лишь готовность выслушать ещё раз, уже перед теми, кто вправе решать.

Стены поднимались выше, чем Гаст помнил их по слухам, — свежеукреплённые, ощетинившиеся кольями и наспех сколоченными помостами для лучников. Между зубцами двигались силуэты дозорных, слишком много для обычного дня, слишком напряжённые для ложной тревоги. Над воротами колыхалось знамя города, а под ним, у самой надвратной башни, уже собиралась толпа — не праздная, а встревоженная, привлечённая видом приближающегося подкрепления и тем, что шло рядом с ним.

Первый крик донёсся со стены, когда до ворот оставалось меньше сотни шагов.

— Там… там не только наши!

Толпа у ворот качнулась разом — не в панике ещё, но на самой её грани, — и Гаст почувствовал, как за спиной напрягся Дрен, как Торн чуть сместился, инстинктивно прикрывая Илу плечом. Офицер поднял руку, останавливая колонну, и обернулся к Гасту с выражением человека, вдруг осознавшего, что решение, которое он откладывал весь час пути, откладывать больше некуда.

— Дальше, — сказал он тяжело, — говорить будете вы. Я лишь скажу, что довёл вас живыми. Остальное — не в моей власти.

Ворота Старого Брода, тяжёлые, свежеукреплённые, начали медленно открываться — и по обе стороны от них, на стенах и во дворе, сотни глаз повернулись к тем, кто приближался следом за долгожданным подкреплением.

Глава 18. Ворота

Ворота открылись не полностью — ровно настолько, чтобы отряд подкрепления мог пройти в два ряда, не больше. За ними, во внутреннем дворе, уже выстроилась стража, вдвое многочисленнее той, что встречала обычных гонцов, — не парадный строй, а настороженная стена из копий, готовая сомкнуться в любой момент.

Толпа у ворот гудела — не криком, а тем низким, тревожным ропотом, который страшнее любого крика, потому что в нём слышны сразу сотни разных страхов.

— Это они? Те самые, что жгут деревни?

— Не похожи на солдат…

— А если это ловушка?

Гаст шёл вперёд, не замедляя шага, хотя каждый шаг давался тяжелее предыдущего под весом сотен взглядов, впившихся в его спину, — а ещё больше в тех, кто шёл следом за ним. Кёрн держался ровно, лицо спокойное, руки на виду, пустые, — тот же жест, что сработал однажды на пепелище, единственный язык, понятный без перевода.

На верхней площадке надвратной башни появился человек — немолодой, в добротном, но не парадном плаще, с тяжёлой цепью на груди, знаком должности, а не украшением. Градоначальник. Гаст узнал его манеру держаться раньше, чем успел разглядеть лицо, — та же смесь усталости и упрямой решимости, что была у Ренарда, только помноженная на груз целого города за спиной.

— Стоять! — голос градоначальника разнёсся над двором, и толпа мгновенно стихла, будто эту тишину держали наготове, ожидая лишь приказа. — Кто ведёт этих людей?

— Я, — отозвался офицер, всё ещё сидевший в седле у самых ворот. — Встретил их на подходе. Говорят, у них вести. И помощь.

— Вести от кого?

— От меня, — Гаст поднял голову, встречая взгляд градоначальника прямо. — Меня зовут Гаст, наёмник. Я был рядом с Тиреном у Шрама, когда всё случилось. Пришёл предупредить вас о том, чего вы ещё не знаете о войске, что движется на ваш город.

Ропот в толпе взметнулся снова, громче.

— А они? — градоначальник качнул подбородком в сторону Кёрна и остальных, и в его голосе не было того, что Гаст слышал раньше от Ренарда, — ни капли готовности слушать сначала, спрашивать потом. Только настороженность, отточенная неделей чужих слухов и разорённых поселений.

— Те, кто пришёл с миром, — сказал Гаст. — В отличие от тех, кто уже идёт к вашим стенам.

— Легко сказать, — бросил градоначальник резко. — Труднее доказать.

Он долго молчал, глядя вниз, во двор, — и Гаст видел, как в этом молчании взвешивается судьба не только их отряда, но и того самого хрупкого шанса, ради которого они бежали через полстраны, почти не смыкая глаз.

— Оружие на землю, — сказал наконец градоначальник. — Все. Без исключений.

Гаст медленно потянулся к поясу.

— Ты первый, — тихо сказал он Кёрну на ломаном, но уже достаточном для таких слов языке.

Кёрн выдержал взгляд градоначальника долгую секунду, затем медленно, демонстративно опустил на землю нож. За ним, один за другим, — Ила, Дрен, Торн. Металл глухо стукнул о камень мостовой, и этот звук эхом разнёсся по внезапно затихшему двору.

Градоначальник смотрел на это дольше, чем требовалось, — не на оружие, а на то, с какой готовностью, без единого протеста, оно легло на землю.

— Впустите их, — сказал он наконец, и в голосе его не было ни тепла, ни доверия — только тяжёлое, взвешенное решение человека, у которого не осталось иного выхода, кроме как рискнуть. — Но под стражу. Не в темницу — в надёжное место, под присмотром. Пока я сам не услышу всё, что они хотят сказать.

Ворота разошлись шире. Толпа расступалась перед отрядом неохотно, шаг за шагом, провожая взглядами, в которых смешались страх, любопытство и то особое, недоверчивое любопытство, с каким смотрят на нечто, способное в любой момент оказаться либо спасением, либо новой бедой.

Кёрн, проходя сквозь эту толпу, поймал взгляд ребёнка — маленькой девочки, выглядывающей из-за материнской юбки, — и она не отвела глаз, просто смотрела, широко раскрыв их, без страха, только с детским, не омрачённым ничем любопытством. Он не знал почему, но именно этот единственный взгляд среди сотен враждебных и настороженных запомнился ему больше всего, когда тяжёлые городские ворота сомкнулись за спиной отряда.