Шрам Мира. Дети Пепла

Но когда дошло до тел Рваных, работа замедлилась.

— Глянь сюда, — позвал один из солдат, присевший над телом молодого нападавшего.

Подошедший товарищ долго молчал, разглядывая лицо мёртвого — бледное, почти сероватое, с пятнами полного отсутствия пигмента у виска, будто кожа местами выцвела на солнце неравномерно. Глаза, всё ещё приоткрытые, оказались настолько светлыми, что радужка едва не терялась на фоне белка.

— Это не человек, — сказал он вполголоса.

— Человек, — возразил другой солдат, подошедший ближе. — Просто… не такой. Смотри на руки — обычные руки. Пальцы, ногти, всё как у нас.

— А глаза?

Никто не смог ответить сразу. Слух быстро расходился по лагерю — от одного тела к другому, от одной группы солдат к следующей, — и с каждым новым телом росла не только тревога, но и то особое, суеверное беспокойство, которое всегда сопровождает встречу с чем-то, что почти похоже на знакомое, но не совсем.

— Растерзанный? — спросил кто-то шёпотом, и это слово, произнесённое вслух, заставило вздрогнуть даже тех, кто до этого держался спокойно.

— Нет, — коротко ответил лорд, подошедший к телам вместе с Гастом. — Растерзанные не истекают кровью так, как истекают эти. И не хоронят своих раненых — а эти уносили с собой, пока могли.

Он присел на корточки рядом с одним из тел, разглядывая незнакомую броню — пластины тёмного металла, пригнанные с точностью, какой не знали здешние кузнецы, ремни и застёжки, сочетавшие грубую практичность с деталями, назначения которых лорд не мог даже предположить.

— Это работа не наших рук, — сказал он наконец. — Ни оружейников Ордена, ни южных мастеров. Я такого металла прежде не видел.

Гаст, стоявший рядом, невольно вспомнил свой собственный первый взгляд на Кёрна там, на пепелище сожжённой деревни, — то же самое смешение узнавания и странности, тот же холодок вдоль позвоночника при виде лица, почти человеческого, но неуловимо, неправильно другого.

— Как и мы для вас, наверное, — заметил он тихо.

Лорд поднял на него взгляд — острый, оценивающий.

— Вот об этом я и хотел поговорить, — сказал он. — Ты назвался путником. Но ты, женщина и лучник — вы тоже не из этих земель. Я достаточно повидал гербов на своём веку, чтобы узнать герб Ордена Белого Клыка — и у вас его нет, хотя меч у тебя, — он кивнул на клинок Гаста, — я узнаю. Это оружие Ордена. Не купленное, не украденное — такое дают, а не продают.

Гаст не стал отрицать очевидное.

— Мы были в Ордене, — сказал он. — Давно уже сами по себе. Долгая история, милорд, и я расскажу её вам честно — но не здесь, не среди тел.

Лорд долго смотрел на него, затем медленно кивнул, поднимаясь на ноги.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда у костров. Когда мы похороним своих — и решим, что делать с телами тех, кто, судя по всему, не совсем чужие вашим новым спутникам.

Он бросил взгляд в сторону Кёрна, стоявшего чуть поодаль со своими — все пятеро молча наблюдали за тем, как разбирают тела Рваных, и по лицу Ясны было видно, что даже она, при всей своей живости, не находит в себе сил шутить над увиденным. Разница между их клановой враждой у себя дома и этим — трупами соплеменников, разложенными на чужой, безразличной к их горю земле, — была слишком велика, чтобы её не почувствовать.

К полудню погребальные костры для солдат лорда были сложены и подожжены — высокие, аккуратные, с должными словами, произнесёнными усталым, охрипшим голосом капеллана. Тела Рваных лорд велел сжечь отдельно, чуть в стороне, без слов и почестей, но и без осквернения — практичное, немилосердное, но не жестокое решение человека, у которого не было ни времени, ни желания решать более сложные вопросы прямо сейчас.

Когда оба костра — большой и малый — разгорелись, а солнце начало клониться к вечеру, лорд наконец обернулся к Гасту и, чуть помедлив, к Кёрну.

— Ну, — сказал он, садясь на поваленное бревно у самого края лагеря и жестом приглашая остальных сделать то же самое. — У нас впереди целая ночь, а сна, боюсь, никому из нас всё равно не видать. Рассказывайте. Оба.

Глава 12. Разговор у костров

Костёр перед ними горел невысоко, экономно — не для тепла, ночь выдалась не такой уж холодной, а для того привычного, почти обрядового ощущения, с которым люди издавна садятся вести трудные разговоры.

Лорд — представившийся, наконец, как Ренард, вассал земель Северного Предела, — сидел напротив, положив меч на колени, не как угрозу, а как то, с чем не расстаются даже в минуту относительного покоя. По обе стороны от него расположились двое офицеров, ещё не оправившихся от ночи, но слушавших внимательно.

— Начну я, — сказал Гаст, — потому что мою историю проще всего проверить. Спросите в Белом Клыке про отряд, вышедший месяцы назад на запад и не вернувшийся почти в полном составе. Спросите про оруженосца по имени Тирен.

Ренард нахмурился, вороша палкой угли.

— Слышал что-то. Погибший отряд, идущий к Шраму. Легенда уже начала расползаться по трактам — то ли героическая, то ли трагическая, смотря кто рассказывает.

— И то, и другое — правда, — сказал Гаст приглушённо. Он говорил долго — не всё, не каждую деталь, но достаточно, чтобы Ренард понял главное: Шрам запечатан, ценой одной жизни, и мир, каким его знали последние две тысячи лет, только что изменился так, что ещё никто толком не осознал масштаба.

— Значит, Шрам закрыт, — медленно произнёс Ренард, когда Гаст закончил. — Это должно быть хорошей новостью.

— Была бы, — ответил Гаст, — если бы вместе с ним не открылось что-то ещё.

Он кивнул в сторону Кёрна.

Дальше пришлось труднее — не из-за содержания, а из-за самого разговора, который приходилось вести через два несовершенных, ещё не до конца сложившихся моста: Мира переводила то немногое, что уже понимала из языка Детей Пепла, а Ила — то немногое, что уже понимала из языка людей, и оба перевода сходились где-то посередине, неполные, приблизительные, но достаточные, чтобы основной смысл долетал до обеих сторон.

Кёрн говорил медленно, давая Иле время подбирать слова.

— Наш мир умер, — сказала Ила, повторяя за ним, запинаясь на непривычных словах. — Не от Шрама. От нас самих. Война. Огонь, который никто уже не мог остановить.

Один из офицеров лорда невольно перекрестился — древний жест, значение которого давно стёрлось, но привычка осталась.

— Мы жили в пепле, — продолжала Ила голосом Кёрна. — Долго. Потом — тьма. Не наша. Ваша. Забрала нас — не спрашивая.

Гаст медленно поднял взгляд.

— Откуда ты знаешь, что она наша? — спросил он тихо.

Кёрн долго молчал, прежде чем ответить через Илу.

— Серебро, — сказал он наконец. — Молнии по земле, как змеи. Без грома. Без дождя. Так было, когда всё случилось. Я думал, это конец нашего мира во второй раз. Но потом… — он помедлил, подбирая слово, которого не было в новом, ломаном словаре. — Потом узнал этот свет здесь. В городе, где мы очнулись. В его стенах.

Гаст почувствовал, как что-то внутри него медленно, тяжело сдвигается с места, — не удивление, скорее подтверждение того, что он давно подозревал, но не решался произнести вслух.

— Это Тирен, — сказал он тихо, ни к кому конкретно не обращаясь. — Мой друг. Он занял место Хранителя у самого Разлома — там, где рвётся сама ткань мира. Запечатал тьму, что вырывалась оттуда две тысячи лет. Серебряный свет, молнии без грома — это она. Была она.

Ренард нахмурился.

— Занял место Хранителя. Значит, он теперь там… заперт?

Гаст покачал головой.

— Нет. Он свободен. Шёл с нами первые недели — живой, обычный, ел у того же костра. А потом однажды утром сказал, что не пойдёт дальше на восток. Не сейчас.

— Почему? — тихо спросил Кёрн через Илу.

— Огни, — ответил Гаст. — На разрушенных постах у Разлома горят те же символы, что и в самом Замке. Он увидел их в день, когда всё закончилось, и не смог отвернуться. Ушёл искать ответы среди этих руин — один, потому что не хотел рисковать никем, кроме себя.

Мира, до этого молчавшая, тихо произнесла, скорее для себя:

— Значит, в тот самый миг, когда Тирен запечатывал Разлом… тьма, державшая их взаперти в их собственном мире, дёрнулась в последний раз. И вырвала их с собой. Не отпустила — а забрала, прежде чем закрыться навсегда.

За столом повисло молчание — тяжёлое, совсем другое, чем прежде. Ренард переводил взгляд с Гаста на Кёрна, не до конца понимая всех слов, но прекрасно понимая перемену в лицах.

Кёрн долго смотрел в огонь.

— Значит, ваш друг, — сказал он наконец через Илу, — спас свой мир. И этим же самым действием сломал наш второй раз.

Гаст не нашёл, что ответить. Не было слов, которые сделали бы эту правду легче — ни для него, ни для человека, только что узнавшего, что жертва, которой он до сих пор гордился, обернулась для кого-то ещё новой, невольной раной.

— Он не знал, — сказал Гаст наконец. — Не мог знать.

— Это ничего не меняет, — тихо ответил Кёрн. Но в его голосе не было ни ярости, ни обвинения — только усталое, горькое узнавание того, что в этом сломанном мире, кажется, у каждого спасения есть своя, никем не выбранная цена.

— Значит, вы не враги нам, — медленно произнёс Ренард, — а такие же жертвы обстоятельств, как и мы сами узнали только вчера.

— Не все из нас думают одинаково, — сказал Кёрн через Илу, и по тому, с какой тщательностью он подбирал следующие слова, было видно, что этот момент для него особенно важен. — Те, кто напал вчера. Не мы. Но — наши. Одной крови. Одной беды.

Ренард долго молчал, глядя на огонь.

— То есть, — сказал он наконец, — если я правильно понимаю, вас, чужаков из другого мира, — не горстка, а много. И среди вас есть те, кто хочет мира с нами. И те, кто уже сжёг деревню на моей земле.

— Да, — просто ответил Кёрн, не пытаясь смягчить правду.

— Это, — сказал Ренард с невесёлым смешком, — самая честная вещь, которую мне сказали за последние два дня.

Он поднялся, прошёлся вдоль костра, обдумывая услышанное, затем снова сел, на этот раз ближе.

— Вот что я скажу вам обоим, — произнёс он. — Я не могу написать в столицу и в Белый Клык, что на моей земле объявились мирные чужаки из другого мира и всё в порядке. Мне не поверят, а если поверят — пришлют войско, и оно не станет разбираться, кто из вас друг, а кто враг. У меня есть немного времени, прежде чем весть дойдёт дальше моих собственных земель. Не много. Может, несколько дней.

— Что вы предлагаете? — спросил Гаст.

— Предлагаю, — сказал Ренард, глядя то на него, то на Кёрна, — использовать это время с умом. Прежде чем весь мир услышит про Детей Пепла из уст перепуганных крестьян и разгневанных лордов, кто-то должен рассказать эту историю первым — так, как рассказали её мне сейчас. Спокойно. У костра. С правдой, а не со страхом.

Мира, до этого молчавшая, впервые заговорила сама, обращаясь напрямую к Ренарду.

— А как насчёт тех, кто уже выбрал войну? — тихо спросила она. — Клан, что напал вчера — что вы будете делать, если они снова нападут раньше, чем кто-то успеет рассказать правду?

Ренард долго не отвечал.

— Тогда, — сказал он наконец тяжело, — правда придёт слишком поздно для очень многих. И это будет уже не моя земля решать, чем всё закончится.

Огонь угасал медленно, а разговор продолжался далеко за полночь — не решая всех вопросов, но заложив то немногое, без чего ни один мир, ни человеческий, ни пришедший из пепла другого, не может двигаться дальше: хрупкое, неполное, но настоящее понимание того, с чем каждая сторона теперь имеет дело.

Глава 13. Ложь, которая громче правды

Гаррок вернулся к мёртвому городу спустя несколько дней после налёта — путь через перевал в обе стороны дался тяжело, — исхудавший, с перевязанной рукой, но с той тяжёлой, мрачной уверенностью в шаге, какая появляется у человека, унёсшего с собой больше, чем он рассчитывал получить.

Весть о возвращении его отряда разнеслась по руинам быстрее, чем сам Гаррок успел дойти до центральной площади, где всё ещё теплилось хрупкое временное согласие между кланами, ожидающими своей очереди уйти на восток.

— Рваные вернулись, — передавали из уст в уста. — С добычей.

К тому времени, как Гаррок и его люди достигли площади, вокруг них уже собралась толпа — усталая, голодная, изверившаяся в мёртвом городе настолько, что любая новость воспринималась жадно, как долгожданная пища.

Он не стал скромничать.

— Зерно, — сказал он громко, указывая на мешки, которые несли за ним уцелевшие бойцы. — Соль. Кожа. Металл, какого вы здесь ещё не видели. Целая деревня — и никто не успел даже толком защититься.

По толпе прокатился гул — не восторга, но того особого, голодного внимания, с каким слушают о еде те, кто давно её не видел.

— А люди? — спросил кто-то из старейшин соседнего клана. — Что с людьми этого мира?

Гаррок помедлил лишь мгновение — ровно настолько, чтобы решить, какую версию рассказать. Правда — что его собственная разведка спровоцировала испуганных часовых первым появлением у стен, что кровь пролилась из-за паники с обеих сторон, — была слишком неудобной, слишком похожей на то, в чём его самого можно было бы обвинить. Ложь давалась куда естественнее, куда выгоднее.

— Напали первыми, — сказал он, и голос его прозвучал твёрдо, без тени сомнения. — Едва завидели нас — стрелы полетели без единого слова. Не спрашивали, кто мы. Не искали мира. Просто стреляли, как в зверьё.

Ила, стоявшая неподалёку среди тех, кто дожидался вестей от разведгруппы Кёрна, невольно напряглась, услышав эти слова, — но её здесь не было рядом, чтобы возразить, а те немногие, кто мог бы знать правду, ещё не вернулись с перевала.

— Значит, — медленно произнёс один из вождей — крупный мужчина по имени Одгар, чей клан давно славился скорее силой, чем терпением, — этот мир встречает нас так же, как встретил бы любой чужак чужую землю. Мечами и стрелами.

— Именно так, — подтвердил Гаррок, и по толпе снова прошёл гул — на этот раз темнее, тяжелее прежнего.

— А ведь мы надеялись, — с горечью сказал кто-то из молодых, — что здесь можно будет начать заново. Без крови.

— Начать заново можно только там, где тебя не встречают стрелой в спину, — жёстко ответил Одгар. — Мы уже потеряли один мир, слушая тех, кто верил в мирные решения слишком долго. Я не намерен терять и этот.

Слова расходились по мёртвому городу быстрее пожара — от клана к клану, обрастая по пути новыми, всё более мрачными подробностями, как это всегда бывает с историями, рассказанными вслух много раз. К вечеру уже почти никто не помнил точных слов Гаррока — помнили лишь общее, простое, врезающееся в память: они напали первыми. Они не хотят с нами мира.

Одгар, чей клан насчитывал едва ли не больше воинов, чем все остальные вместе взятые, созвал совет ещё до заката — не тот хрупкий, общий совет, что решал судьбу всех Детей Пепла разом, а свой собственный, узкий, куда пригласил лишь тех вождей, чьи сердца, как и его собственное, склонялись не к переговорам, а к силе.

— Кёрн повёл разведку на восток, — сказал он собравшимся, — искать мира с теми, кто, как выясняется, мира не ищет. Пока он теряет время на переговоры, я не намерен ждать, пока голод доест последних из нас.

— Что ты предлагаешь? — спросил один из вождей помладше.

Одгар медленно улыбнулся — не радостью, а той холодной решимостью человека, что уже принял решение задолго до того, как задал вопрос вслух.

— Я предлагаю выступить, — сказал он. — Не ждать благословения Кёрна и его хвалёного здравого смысла. Земли за перевалом плодородны, а те, кто их держит, судя по всему, разговаривают только на языке силы. Значит, будем говорить на нём же.

Слова эти услышали не все — но услышали достаточно, чтобы уже на следующее утро несколько кланов, до этого державшихся общего, шаткого согласия, начали негромко, порознь собирать своих людей и снаряжение, готовясь выступить на восток вслед за разведкой Кёрна — но уже не с миром в сердце, а с совсем другими намерениями.

Гонец назад

Утром, прежде чем отряд Ренарда тронулся в путь к Белому Клыку, Кёрн отвёл Ясну в сторону, к самой кромке лагеря.

— Мален должна знать, — сказал он без предисловий. — Про Ренарда. Про то, что часть людей готова слушать. Про Одгара — если весть о нём уже дошла раньше нас, пусть узнает и то, что не все Дети Пепла идут его путём.

Ясна нахмурилась, окинув взглядом дорогу впереди — туда, где скрывалась крепость, которую предстояло увидеть остальным.

— А ты хочешь, чтобы я вернулась одна? Через перевал?

— Не одна, — ответил Кёрн. — Возьмёшь двоих из людей Ренарда, кто знает эти тропы лучше нас. И будешь быстрее без нас пятерых — налегке, без конвоя, без необходимости объяснять на ходу, кто мы такие.

Она долго молчала, и Кёрн видел, чего ей стоило это молчание — не страх пути, а то, что придётся оставить остальных именно сейчас, когда неизвестность впереди была куда гуще, чем за спиной.

— Найди Мален, — сказал он тише. — Расскажи всё, что видела. Пусть решает, что делать с теми, кто ещё сомневается, — быстрее, чем это решит за них Одгар.

Ясна кивнула, коротко, по-деловому пряча то, что чувствовала на самом деле.

— Береги остальных, — сказала она просто, и это была не просьба, а нечто среднее между приказом и мольбой, — а затем, не позволяя себе долгих прощаний, закинула мешок на плечо и зашагала на запад, туда, откуда они все когда-то пришли.

Кёрн смотрел ей вслед, пока она не скрылась за поворотом тропы, и лишь тогда обернулся к оставшимся — Иле, Дрену, Торну.

— Дальше, — сказал он, — идём вчетвером.

Глава 14. Белый Клык

Крепость показалась на горизонте на исходе третьего дня пути — тёмная громада на холме, и Гаст невольно придержал коня, вглядываясь в знакомые с юности очертания стен. Когда-то, много лет назад, он сам носил здесь цвета Ордена — недолго, по причинам, которые так и не решился объяснить даже самым близким людям, — и с тех пор возвращался в эти края лишь наёмником, ищущим работу, а не гостем. Именно отсюда уходили в свой последний поход братья Эйнара — наёмники в отряде сэра Родрика, — и Гаст знал: для его друга эти стены хранили память куда более тяжёлую, чем для него самого. Возвращение получалось совсем не таким, каким он мог бы его себе представить.

— Ты бывал здесь раньше, — заметил Ренард, ехавший рядом. Не вопрос — утверждение, произнесённое тем ровным тоном, каким Ренард обычно говорил о вещах, в которых не хотел копаться слишком глубоко.

— Долгая история, — коротко ответил Гаст, как и всегда, когда речь заходила о Белом Клыке.

Позади колонны Ренарда, чуть в стороне, держались Кёрн и его трое — Ила, Дрен, Торн — окружённые, скорее для виду, чем по необходимости, десятком солдат. Мира ехала рядом с Гастом, непривычно молчаливая с самого утра, будто уже предчувствовала что-то, чего не могла облечь в слова.

— Что тебя тревожит? — тихо спросил её Гаст.

— Ничего конкретного, — ответила она, не отрывая взгляда от приближающихся стен. — Просто… негромко. Слишком вполголоса для крепости, которая должна ждать вестей.

Гаст присмотрелся внимательнее. Она была права — над стенами не было привычной суеты, ни перекликающихся дозорных, ни телег с товаром у ворот. Крепость выглядела так, будто уже знала, кто к ней приближается, и готовилась не к встрече гостей, а к чему-то иному.

Ворота открылись, впуская колонну, без единого лишнего слова — и это молчание сказало Гасту больше, чем любые расспросы.

Их провели прямиком в главный зал — тот самый, где Гаст когда-то дожидался расчёта за выполненный наёмничий контракт, ещё до того, как всё изменилось. Сейчас на возвышении, там, где раньше сидел прежний магистр Ордена, восседал другой человек — моложе, суше лицом, с глазами, в которых читался не столько ум, сколько усталая, вымотанная тревога человека, вынужденного принимать решения быстрее, чем он готов был их принимать.

— Магистр Освальд, — представил его Ренард, склонив голову — формально, без особой теплоты.

— Ренард, — кивнул магистр в ответ, и тут же, не тратя времени на любезности, перевёл взгляд на Кёрна и его спутников, стоявших у входа под конвоем. — Значит, это правда. Слухи не лгали.

— Какие слухи, магистр? — спросил Гаст, выступая вперёд.

Освальд смерил его долгим взглядом.

— Гаст, — произнёс он медленно, будто вспоминая имя откуда-то издалека. — Наёмник. Когда-то — мастер меча здесь же, в Ордене, пусть и недолго. Друг братьев Эйнара, если не путаю. Не думал, что снова увижу тебя здесь — да ещё в такой компании.

— Компания, о которой вы, вероятно, слышали неправду, — сказал Гаст твёрдо. — Позвольте рассказать то, что произошло на самом деле.

— У меня уже есть донесение, — Освальд поднял руку, останавливая его. — Три дня назад. От гонца из земель южнее Старого Брода. Клан чужаков — нелюдей, как их описывают, — вырезал деревню. Затем напал на лагерь лорда Ренарда. А теперь я вижу пятерых таких же существ, стоящих в моём собственном зале, под охраной моих собственных солдат, которых сопровождал ты и… — он на мгновение замялся, — женщина, которую я помню по слухам о падении Шрама.

— Те, кто напал на деревню — не эти люди, — сказал Гаст, повышая голос. — Кёрн и его отряд сражались против тех же нападавших. Плечом к плечу с солдатами лорда Ренарда. Спросите его самого.

Взгляды всех обратились к Ренарду. Тот долго молчал, и в этом молчании Гаст впервые почувствовал холодок настоящей тревоги.

— Это правда, магистр, — сказал Ренард наконец, тщательно подбирая слова. — Они сражались на нашей стороне. Я обязан этим свидетельством.

— Но? — уловил Освальд недосказанность.

— Но я также обязан сообщить, — продолжил Ренард, и голос его звучал так, будто каждое слово давалось ему через силу, — что накануне нашего прибытия сюда пришли новые вести. Другой отряд этих же… существ, судя по описанию, движется на восток в гораздо большем числе. С оружием. Не для торговли.

Зал наполнился напряжённым гулом среди собравшихся офицеров.

— Значит, — сказал Освальд, поднимаясь, — среди чужаков есть и мирные, и враждебные. Прекрасно. Как прикажете отличить одних от других, прежде чем откроются ворота для новой резни?

— Поговорив с ними, — сказал Гаст твёрдо. — Так же, как говорил с ними я. Так же, как говорил с ними Ренард, прежде чем составить о них суждение.

Освальд долго смотрел на него, затем на Кёрна, стоявшего неподвижно под конвоем, — спокойного, не пытающегося ни оправдываться, ни угрожать.

— У меня нет времени на разговоры, Гаст, — сказал он наконец, и в голосе его прозвучало что-то, похожее на искреннее сожаление, потонувшее в гораздо большем страхе. — Через два дня прибудет вестник из столицы. Королевский совет уже наслышан о чужаках у наших границ, и если я предстану перед ним, не приняв никаких мер, моё место — да и, возможно, моя голова — окажутся под вопросом раньше, чем чья-либо ещё.

— Значит, вы готовы осудить невиновных, чтобы спасти собственное положение? — резко спросила Мира, впервые за весь разговор.

Освальд поморщился, будто её слова попали точно в незащищённое место.

— Я готов, — сказал он тяжело, — поместить их под стражу до прибытия совета. Не в темницу как преступников — как гостей, чью судьбу решит не один я. Это лучшее, что я могу предложить, не рискуя всем Орденом.

— Это темница в любом случае, как её ни назови, — сказал Гаст.

— Возможно, — согласился Освальд без тени сожаления в голосе на этот раз. — Но это мой выбор, Гаст. Стража!

По его знаку в зал вошли солдаты — вдвое больше, чем сопровождали Кёрна до сих пор. Дрен инстинктивно шагнул вперёд, рука легла на рукоять молота, но Кёрн коротко качнул головой, останавливая его: не здесь, не так, не сейчас.

— Магистр, — сказал Гаст, делая последнюю попытку, — вы совершаете ошибку. Не только против них. Против всех нас, кто мог бы встретить это иначе, чем встретили Растерзанных когда-то.