За что ты меня ненавидишь?

Вцепляется в меня руками, почти виснет на мне. Тяжеловато — я намного ниже ее, и до Лизкиных форм мне далеко, но терпеливо жду, когда она сама меня отпустит.

— Пошли в “Шоколадницу”, — вздыхаю, когда Мякишева постепенно успокаивается, и ее взгляд становится более осмысленным. — У них время ланча, можно взять комплексный обед.

— Я если только посмотреть, как ты ешь. Я опять на диете.

— Тебя снова взвешивали?

Лизка страдальчески кивает, я могу только представить, как ей сейчас тяжело. Любой стресс Мякишева заедает, только так может успокоиться.

Вот и смотрит голодными глазами на тарелку со спагетти, когда через двадцать минут мы сидим на мягких диванчиках.

— Ешь! Мне сейчас тоже принесут. Я две порции заказала.

— Не надо было, — Лиза тянется к еде сначала робко, но потом все более уверенно ест.

У меня самой в рот ничего не лезет. Вот напрочь отбивает аппетит, когда я нервничаю. А я не просто нервничаю, я в ужасе. Держусь только потому, что нужна сейчас Мякишевой, иначе бы уже просила маму перевести меня в школу где-нибудь во Владивостоке.

А может, так и сделать? Ну, кто я такая, чтобы тягаться со Святым? И что ему вообще от меня надо? Дрожь снова пробегает по спине, как только я вспоминаю блеск в его холодных голубых глазах. Этот человек меня пугает, как никто другой. У меня какой-то внутренний барьер по отношению к нему. Не могу быть спокойной, когда он рядом, а теперь я ему должна целых три желания. “Золотая рыбка”. Вот же придумал! Что я могу ему дать, чего у него нет?

— Ты не будешь? — жалостливо спрашивает Мякишева и кивает на мою тарелку.

— Нет-нет, кушай, пожалуйста, — пододвигаю к ней спагетти и молча смотрю, как она их уминает.

Никогда нельзя трогать голодного человека, надо дать ему поесть нормально. У меня бабушка так любила приговаривать. Вот сижу и жду.

— Вкусно, — наконец, выдыхает Лизка. — Но денег у меня нет. То есть на карточке только. Но тетка, если узнает, что я ела… И снимать с карты не разрешает.

— Да я все понимаю, не волнуйся.

Мне безумно жаль Мякишеву. Врагу не пожелаешь оказаться в ее ситуации — живет с теткой, маму видит только на выходных, да и то не на каждых. У нее только я и есть.

— Ну, тогда… может, пойдем? Мне еще английский делать на завтра…

— Лиз, — прерываю я, и Мякишева тут же испуганно бледнеет. — Что случилось? О чем ты вообще думала, когда залезла в чужую сумку? Это… это вообще как?!

Смотрит на меня своими огромными черными глазами, снова чуть не плачет. Обычно Лиза намного смелее меня, но точно не сегодня.

— Случайно… это… не знаю, как… как затмение какое. Я думала, я просто посмотреть хотела, потом услышала шаги, испугалась…

Она отчаянно чешет свой курносый нос, всегда так делает, когда врет.

— Лиз! Это же я!

Мякишева в ответ начинает рыдать.

На нас уже оборачиваются, мне неловко от этого, и я пытаюсь успокоить подругу, второпях оплачиваю счет.

И лишь когда мы выходим на улицу, Лиза немного приходит в себя.

— Я не виновата, Даш! Клянусь тебе! Я…у меня не было другого выхода. Лучше на воровстве попасться, чем… чем… я не могу! Прости!

— Чем что, Лиза?

Смотрю на подругу, как виновато бегают по сторонам ее глаза, как она нервно сжимает свой рюкзак, переминаясь с ноги на ногу. Ее всю трясет. Напугана до чертиков.

Не может быть!

— Лиза, тебя все-таки заставили? Может… может, тебя шантажируют?

Мякишева начинает отчаянно крутить головой, я успокаивающе поглаживаю ее по плечу. А в душе все переворачивается — куда она вляпалась? А вместе с ней и я!

Глава 5

Святослав

— Ты как будто знал, что Мякишева сперла эти часы. Так уверенно обещал Лидии, что их вернешь. Откуда, Свят?

Марика смотрела на своего парня со смесью любопытства и восхищения. Брин же не торопился отвечать. Они медленно шли по покрытому опавшими листьями тротуару, за ними ехала представительская “ауди”, которая ежедневно привозила Святослава в лицей и отвозила домой.

— Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, — наконец, он начал объяснять. — Лидия сделала всю работу. Если по камерам было бы видно, что кто-то из нас что-то пытался спрятать, она не стала бы нас вызывать. Сама бы нашла. Значит, кто-то носил с собой часы. Ну, а кто, это и так понятно.

— Дашка, конечно, учудила. Вечно жалеет всех подряд. А всем теперь расхлебывать!

— Не всем, только ей. И Мякишевой.

— А…, — Марика не успела задать очередной вопрос, потому что Свят остановился и умело поцеловал свою девушку. Да так, что она еще долго восстанавливала дыхание, после того как он ее отпустил.

— Поехали в субботу в “Крокус”, у меня билеты на концерт Доры.

— Серьезно? Это так мило! Но ты же ее терпеть не можешь!

Свят улыбнулся, наблюдая за искренним восторгом девушки. Марика ему нравилась, она была идеальна практически во всем. Единственное, что его смутно напрягало, это то, что Шацкая зачем-то в него влюбилась. Впрочем, это не его проблемы. Марика будет рядом до тех пор, пока ему будет с ней хорошо.

— Я говорил, что она слишком романтичная, но могу и потерпеть ради тебя.

— Ты просто топ, Свят! — Шацкая повисла у него на шее и тихо прошептала в ухо. — Моих сегодня не будет, уехали в Питер. Может, останешься у меня на ночь?

— Не сегодня, Мар. Отцу обещал быть дома, вечером какой-то ужин с его партнерами, надо играть в образцовую семью. Извини. В другой раз.

Он видел, что она расстроилась, но не собирался что-то менять. Его все устраивало.

— Поехали, отвезу тебя домой. Или ты куда сейчас?

— Домой! — Марика послушно села в машину и, пока они ехали, не проронила ни слова. Лишь когда Свят пошел провожать ее до подъезда, спросила.

— Давно хотела узнать, а чего ты сам не водишь? Ну… хотя бы изредка. Тебе ведь уже восемнадцать есть. Не нравится?

— Не хочу. Пока!

Свят коротко поцеловал девушку в щеку и, сев в “ауди”, велел водителю ехать за город, где у его семьи был трехэтажный дом в клубном поселке. По дороге позвонил отцу и предупредил, что сегодня домой не вернется, хочет побыть один.

Такое уже бывало и не раз. Дом под охраной, а Свят никогда не доставлял проблем, когда оставался в одиночестве, поэтому отец легко его отпустил.

Ему нужно было время, чтобы все обдумать в тишине и покое.

В голове снова всплыли слова деда, сказанные давным-давно: “Никогда никому не завидуй, Свят. Каждый живет в своем аду, дорогой. Каждый. Ты этого ада не знаешь, довольствуйся своим”.

Он думал, что познал свой ад. Сумел за три года смириться с ним. Узнать все его потайные закоулки, опуститься на самое дно, подняться обратно вверх. Устроиться в нем с максимально возможным комфортом и даже научиться получать удовольствие от жизни в аду.

Это оказалось иллюзией.

Настоящий ад разверзся перед ним в то мгновение, когда он увидел ее. Из него словно разом выбили весь воздух. Он не слышал, как завуч представляла его 10 “А” классу, не видел заинтересованные взгляды девчонок. Не реагировал на недоверчивые ухмылки пацанов, которым, похоже, не слишком нравилось, как расхваливали новенького.

Мнение сверстников его не волновало даже в детстве, он всегда с презрением относился к тем, кто пытался с ним подружиться. Отвергал любую попытку родителей свести его с детьми их друзей. Взволнованная мать даже водила его к детскому психологу, но вердикт немного успокоил родителей. С мальчиком все нормально, он просто немного замкнутый, не по возрасту самодостаточный. Но и это можно изменить.

Так Свят три месяца занимался с психологом. Через полгода, когда ему исполнилось одиннадцать, весь огромный дом семьи Брин был заполнен сверстниками. Мама была счастлива, а Свят научился притворяться и извлекать из этого пользу для себя.

Одноклассники к нему сами тянулись, а он их больше от себя не отталкивал. Со скучающим безразличием наблюдал за девочками, которые пытались привлечь внимание пацанов. Он быстро привык к тому, что тоже нравится противоположному полу, но воспринимал это как должное. Ничего, даже отдаленно напоминающее влюбленность, он не чувствовал.

Свят с трудом справился с собой, и вовремя. Завуч перестала вещать, и Брину нужно было что-то сказать. Он бросил пару ничего не значащих фраз, сумев скрыть разрывающее его бешенство.

Она, видимо, тоже что-то почувствовала, единственная из всего класса сторонилась его, опускала взгляд каждый раз, когда проходила мимо. А его трясло от ярости от одного ее вида.

Спустя неделю Свят знал о ней все, включая домашний адрес, клички обеих кошек, которых она подобрала на улице, и мечту поступить на биологический факультет МГУ.

— Дашка-божий одуван? Да нормальная она, блаженная немного, мухи не обидит, всех жалеет, списать всегда дает. Волонтерит в приюте для животных, Мякишеву эту убогую подобрала зачем-то, везде ее с собой таскает.

Святослав зевнул, дав понять местному сплетнику Ромке Уварову, что ему это неинтересно слушать, но, конечно, запомнил каждое слово. Он прекрасно знал, что дерьма хватает внутри каждого, а в таких, как Даша Ёлкина, его навалом. И чем больше Брин наблюдал за девушкой, тем больше убеждался в собственной правоте. Его уже не раздражало хорошее к ней отношение учителей и одноклассников. Знал, что так не будет.

Он уничтожит Дашу Ёлкину.

Свят не торопился, знал, что у него есть время до конца одиннадцатого класса. Конечно, он удивился сегодня, увидев, что коробка с часами оказалась не у Ёлкиной. Но так даже интереснее.

Игра началась.

Глава 6

Первые парты, как обычно, еще свободны, я протискиваюсь мимо болтающих одноклассниц и сажусь на свое место в конце ряда у окна. Все как всегда — никто не пялится на меня, не отворачивается, не прекращает шептаться. Значит, слухов пока нет. “Святая троица” не проболталась. Всю ночь не спала, думала о Лизке, о том, куда мою Мякишеву занесло, и что теперь будет.

Святослав Брин. Меня накрывает паника от одного только его имени. Никого так в жизни не боялась, как его. Может, это со мной что-то не так? Ведь это только мне кажется, что он отпетый мерзавец, способный на все.

Три желания. Что я должна буду сделать? Всю голову себе сломала, но так и не придумала ничего. Главное, нет у меня ничего такого, что бы было интересно такому, как Брин.

Как жаль, что даже часа не спала ночью. Подавляю зевок и оглядываю класс.

— … нет, Марика сказала, что позовет на вечеринку всех. Чтобы никто не чувствовал себя изгоем, — Алька Муртазаева заводит глаза под потолок. — По мне, так кое-кого уж точно нужно оставить за бортом.

Она оборачивается назад, но заметив меня, нелепо хихикает и машет рукой.

— Ой, Дашка, я и не знала, что ты здесь.

Ей неловко, как и другим девчонкам, хотя они знают, что я их не сдам, даже если не согласна с ними. Я вообще не из тех, кто любит выяснять отношения, поэтому лишь пожимаю плечами и начинаю вытаскивать из рюкзака учебник и тетрадь по химии.

— Ёлка! Ёлочка…

Поднимаю взгляд наверх и вижу перед собой скорбную физиономию Потапова. Леха у нас профессиональный волейболист. Как его занесло в наш яйцеголовый лицей, мы так и не поняли, но парень он хороший. Его все любят и многое прощают, особенно после того как наша сборная по волейболу в прошлом году выиграла кубок мэра.

— Домашку по биологии? — спрашиваю я и уже тянусь за рюкзаком.

— Да! — Леха сам уже копошится в моих вещах и безошибочно вытаскивает зеленую тетрадь. — Дашуль, я быстро. Спасибо!

Он достает свой мобильный и фоткает записи, не замечая за своей спиной Мякишеву. Она хмуро пялится на него, но ждет, пока довольный Потапов освободит ей место рядом со мной.

— Ты три часа сидела с домашкой, а этот кабан сдерет за пять минут, и как будто так и надо! — Лиза недовольно поджимает губы. — Это несправедливо, не находишь? Мог хотя бы заплатить тебе, у него денег до фига. Так честнее.

— Да мне же не жалко, Лиз. Ты чего такая?

— А должно быть жалко, Даш! Он обесценивает тебя и твою учебу. Неужели это непонятно?!

Спорить с Мякишевой я не собираюсь, вижу, что она вся на нервах, еще и прыщи повылазили на подбородке, наверняка, опять что-то вредное на ночь ела.

— Тебе тоналку дать? — спрашиваю, пока она раздраженно швыряет тетрадь на парту. — Лиз, ну, ты чего, а? Все хорошо, не волнуйся так.

— Да бесит все! Что дома, что здесь! Потапов еще хуже меня учится, но его все любят, а меня — ненавидят. Никчемное ничтожество — это я, а он любимчик всех. Задолбало, что я всегда хуже всех! — тут она понижает голос и обиженно шипит. — Если бы он сделал, что я вчера, никто бы и не подумал его сдавать. А меня…

Она замолкает и чуть ли не ныряет под парту — в класс вплывает “Святая троица” — Свят, Марика и Тим. Меня обдает волной ледяного страха, едва я сталкиваюсь с холодным взглядом голубых глаз. Тут же опускаю голову вниз, дрожащей ладонью пытаюсь поправить тетрадь и учебник. Но рука не слушается, и на пол летит мой доклад по ионообменным смолам.

Смотрю вниз и беспомощно наблюдаю, как ко мне неторопливо приближаются белые дорогие кроссовки. Я не в состоянии даже голову поднять, меня как будто кто-то схватил за шею и давит. Я не слышу шум вокруг, все замерло, только эти неспешные шаги. Перед глазами вдруг мелькает светловолосый затылок, и через секунду мой доклад с грохотом падает на парту.

— Спасибо, — не слыша себя из-за звона в ушах благодарю. Но Брин даже не оборачивается, он уже стоит у первой парты и обнимает Марику. Шацкая улыбается ему, а смотрит на меня.

Весь день с содроганием жду, что Брин начнет мне предъявлять за вчерашнее, но он будто забыл, что я существую. Я постепенно не то чтобы расслабляюсь, но к последнему уроку уже спокойно решаю задачку по геометрии.

Тороплю Мякишеву, чтобы не задерживалась, а она копошится, как назло. В итоге выйти первыми в коридор не успеваем. И очень зря!

— Ёлка! Подожди.

Голос принадлежит Марике, вроде, и нет ничего такого, но я вжимаю голову в плечи и трусливо оборачиваюсь.

Она идет ко мне уверенно и не видя никого вокруг, как топ-модель на подиуме. Перед ней все расступаются и, дойдя до меня, она кивает Святу.

— Дашка обещала вчера абонемент в спа ее матери. Боюсь, тебе это не будет интересно.

На лице Брина ничего не отражается, он лишь едва заметно пожимает плечами, а Шацкая, подхватив меня под руку, практически выталкивает из класса.

— Марика, я не успела поговорить с мамой! — говорю ей правду. — Она вчера вернулась поздно и не в настроении, но я…

— Ты действительно думаешь, я не в состоянии сама себе купить все, что захочу? — Шацкая фыркает и заводит глаза под потолок. — Ёлка, ты как ребенок!

— А что тогда? — смотрю на Марику и ничего не понимаю. — Ты сама вчера сказала…

— Разумеется. Чтобы Свят так думал. Потому что будет странно, если мы с тобой вдруг станем часто общаться. А так — есть повод.

Облегчение, возникшее от того, что мне не придется у мамы клянчить подарочные сертификаты, да еще и на целый месяц, сменяется новой тревогой.

— А что нужно тогда?

Марика пристально смотрит мне в глаза и, наконец, решается.

— Свят. Я хочу знать, что за желания у него к тебе.

— Но я сама не знаю! Он…

— Однажды узнаешь, — тихо и очень серьезно говорит Шацкая. — Мне нужно знать, ради… Я за него волнуюсь, Даш.

Отвожу взгляд, мне неловко от ее откровенности, я и не претендовала никогда на доверительные отношения с Марикой. Да они мне и не нужны.

— А если он скажет никому не говорить? — выдавливаю из себя то, что сразу пришло на ум.

— Тогда, Даша, тебе придется выбирать. Или я, или он. Рекомендую выбрать меня. Ты же не хочешь познакомиться с моей другой стороной.

Пока перевариваю слова Марики, она уже отворачивается и идет к Святу, который стоит в конце коридора, облокотившись на подоконник, и смотрит на нас.

Глава 7

— Я про отца Шацкой в “Форбсе” статью читала, он какой-то там мульти-мульти… Не ожидала, что она захочет пойти в спа твоей матери. Вот правду говорят, чем богаче, тем больше любят халяву!

— Что? — недоуменно переспрашиваю Мякишеву, когда мы идем к остановке автобуса. — Извини, задумалась. Ты про Марику?

— Ну, а про кого еще? — Лизка недовольно поджимает губы. — Могла бы и не просить у тебя ничего.

— Не ожидала, что ты читаешь Форбс, — удивляюсь я. Вроде, знаю Мякишеву, как облупленную, но она каждый день подкидывает сюрпризы. — Зачем?

— Тетка под нос сунула, — нехотя признается подруга и пародирует свою опекуншу. — На вот, смотри, с кем ты учишься и с кем должна дружить. Зря, что ли, я столько денег плачу за тебя?!

Я молчу, пока Лиза вытирает злые слезы. Но когда успокаивается, я, все же, спрашиваю:

— Тебе ведь уже восемнадцать, она больше не твой опекун, ты не обязана с ней жить.

— А куда я пойду? — вскидывается Мякишева. — Обратно к матери? Да я не нужна ей! Если только нянькой бесплатной к ее детям. А я вообще-то жить хочу нормально! Одеваться красиво и тоже в спа ходить! Лучше уж с теткой под замком, но с ней хоть какие-то перспективы. Главное — не жрать, и она довольна будет.

Я лишь сочувственно вздыхаю, оставляя свое мнение при себе. Мякишева не толстая, она высокая и крупная, по ней не скажешь, что ей всего восемнадцать, это я рядом с ней заморыш заморышем.

Мы живем недалеко друг от друга, но сегодня я выхожу из автобуса намного раньше, потому что бегу к репетитору по биологии. У нас очень сильный лицей, но этого недостаточно, чтобы получить высший балл на ЕГЭ. Поэтому три раза в неделю я занимаюсь отдельно, стоит это безумных денег, но мама говорит, так надо. “Все дети моих знакомых сами поступили на бюджет. А ты разве хуже их?”

Не хуже, конечно, но бюджет бюджету рознь. Впрочем, я не спорю.

После репетитора еду в приют. Сегодня моя смена, хотя, конечно, у нас не все так строго. Приходим, когда есть время, вот как сейчас.

По дороге быстро просматриваю ленту в ВК, первой появляется счастливая Марика, сидит на коленях Брина, в руке держит билеты на концерт Доры. Хотела бы и я сходить! Но без Свята, конечно. Сторис Потапова забит видосами с тренировок, а Тим Ливенский сейчас на чайной церемонии в своем японском центре.

— Дашк, привет! — здоровается со мной Лена, она руководит приютом. — У нас новенький. Не совсем, конечно, новый.

Отходит в сторону, и я вижу до боли знакомую фигуру.

— Тимох? Ты же…, — трясу мобильным, как будто именно в нем и спрятана реальность. — Я видела, как ты чай завариваешь.

Ливенский смущенно улыбается и сразу становится похожим на того парня, с которым дружила столько лет. Он не отвечает, а я молча беру незамысловатые игрушки и щетку для вычесывания шерсти.

— У нас две длинношерстные “британки”, их надо постоянно вычесывать, — объясняю я Тиму, пытаясь скрыть волнение и радость от того, что он пришел. — Пойдешь со мной?

— Я помню. — Ливенский идет рядом, чуть склонив голову в мою сторону. — Майя и Джемма. Я же раньше бывал здесь с тобой.

Помнит! У меня не хватает духа спросить, почему он пришел, стараюсь себя не обнадеживать, как раньше, что наша дружба обязательно вернется. И все равно, чувствую, как настроение впервые за день стремится вверх.

— Какие же они пугливые!

Мы заходим в кошачий загон, и многие кошки быстро прячутся. Нужно сесть и подождать, когда они вернутся. С кормом, пусть не премиальным, у них все хорошо, а вот заботы и любви им не хватает.

— Здесь все домашние кошки, которых выгнали на улицу, Тим, — смотрю, как медленно вылезает Майя из домика. — Их уже предавали, они не могут доверять людям, как раньше.

— Тебя они любят, это меня испугались.

Невольно краснею от удовольствия, приятно же, когда говорят, что тебя любят. В лицее Тим со мной сегодня и словом не перемолвился, зато сейчас глаз не сводит.

— Хочешь поиграть с ними? — показываю на палку, к которой привязана серая плюшевая мышка. — А я пока Майю начну вычесывать.

— Конечно! — Тим послушно берет в руку палку и начинает водить мышкой прямо перед грустными мордочками. — Я хотел поговорить про вчера. Не нравится мне это все!

— Что именно? — осторожно спрашиваю. Давно Ливенский не был со мной откровенным.

— Да все, Даш! — громко восклицает Тим, от его возгласа кошки пугаются и быстро прячутся в домики. — Извини… я не хотел. Все не нравится — и то, что ты за эту идиотку вписалась, и Свят с его желаниями.

— Ты спрашивал, чего ему надо от меня? — “проглатываю” оскорбление Мякишевой, хотя в глубине души возмущена. Сейчас важнее и опаснее Брин.

— Да спрашивал, конечно, — с досадой отвечает Тим. — Но он отшучивается. Троллит меня, сволочь. А я сделать ничего не могу!

— Жаль, но ты и не обязан. Я сама согласилась. Ты ни в чем не виноват.

— Никто не виноват, Даш! Кроме Мякиша! На кой ты опять влезла? Ну, гнилая она, неужели не видишь?

— Не гнилая! — пытаюсь успокоиться, потому что чувствую, как Майя напряглась в моих руках. — Ей непросто, Тимош. Она… ну, ты же знаешь, отец в тюрьме, и ему нет никакого дела до Лизы. И что тетка с нее кожу сдерет живьем, если узнает. Выгонит Мякишеву на улицу и матери ее помогать перестанет. Им идти некуда. Вот вообще некуда. Ты можешь так позволить поступить с людьми?

Ливенский, насупившись, молчит. Вижу только, как губы сжал в тонкую полоску, и как кадык на шее нервно дергается.

— Это не повод тащить на себе ее косяки. Она может опять украсть, и что? Еще и Свят… Чего ему надо от тебя?!

Ливенский уже не играет мышкой, садится рядом со мной. Чувствую его напряжение, и становится немного не по себе.

— Я не знаю, Святослав мне не сказал ничего. Я вообще с ним не разговаривала с тех пор…

— Мне сказал, что это не мое дело, — криво усмехается Ливенский. — И он прав, Даш. Прав! Я ему ничего не могу предъявить. Пока.

— Не понимаю. Ты о чем? — отпускаю, наконец, Майю и собираю ее шерсть в один большой ком. — Что предъявить?

— Он классный чел, но… Даш, мне не нравится, как он на тебя смотрит.

Мне тоже!

— Вот если, если бы ты была… ты бы была…

Тим резко встает, снова распугав кошек, они и так нервные, от каждого шороха у них стресс, а тут еще громила под метр восемьдесят к ним пришел.

— Сядь, пожалуйста, и объясни. Я не очень понимаю.

Сама волнуюсь сильно, мне не удается это скрыть, голос чуть дрожит.

— Даш! — Тим смотрит на меня тем особенным взглядом, который я уже видела и который очень боюсь. — Если ты будешь моей девушкой, я знаю, как его унять. Он не посмеет ничего тебе сделать, потому что…

— Нет!

Из Ливенского словно весь воздух разом выходит. Замолкает, так и не договорив до конца. И глаза сразу такие несчастные. Корю себя, что не сдержалась, но это сильнее меня. Я не могу ему врать.

— Прости, Тим. Мы… мы уже говорили об этом. Ты — мой друг, то есть был им когда-то… Я… мне рано, я вообще не думаю о таком… Прости, я…

У меня сердце сжимается от боли, на глазах уже слезы. Я так надеялась, что у него все прошло ко мне, ведь он встречался с девчонкой из “Б” все лето. Что однажды мы снова станем друзьями.

— Я понял, Даша, — чужим голосом перебивает меня Ливенский. — Вижу, ничего не изменилось. Свят оказался прав насчет тебя.

— Ты о чем?

Поднимаю голову, но вижу только спину Ливенского. А потом слышу, как он хлопнул дверью.

Глава 8

Утром ловлю себя на мысли, что совершенно не хочу вставать и идти на учебу. Никогда не прогуливала, а сейчас думаю об этом без угрызений совести. Как представлю, что увижу сегодня Ливенского, так опять хочется зарыться лицом в подушку.

И все равно заставляю себя идти в ванную, потом причесываться, одеваться. Завтрак пропускаю, потому что аппетита нет никакого.

Я не знаю, как буду смотреть в глаза Тиму, чувствую, что предала его. Опять. Не оправдала его ожиданий. Но я никогда ему не давала никаких надежд, да мне и в мыслях не было, что он может относиться ко мне как-то по-другому.

Его признание прошлой зимой — самое неловкое, что было со мной в жизни. До сих пор не могу вспоминать это без внутреннего стеснения. А теперь еще новая на меня обида.

Это все Брин. Вчерашние слова Ливенского, что, оказывается Свят был прав насчет меня. Он настраивает Тима против меня. А Тим очень добрый и открытый, порядочными людьми легко манипулировать.

Меня подташнивает от одной только мысли о Святе. Может, бросить все и попросить родителей перевести меня в обычную школу? Безумство, конечно, они не согласятся. Да и Мякишеву не могу одну оставить, каково ей будет здесь без меня?

Лиза уже стоит на остановке, голову опустила, переписывается с кем-то в телефоне, ничего не замечая вокруг. Вижу ее, и тугой нервный ком в животе немного слабеет.

— Привет! — подкрадываюсь к ней незаметно, и Мякишева визжит с перепуга. Да так громко, что у меня закладывает уши.