Девушка и прямая дорога

Девушка и прямая дорога

Глава 1. Блондин на «Ладе»

Асфальт плавился под полуденным солнцем, превращая узкую обочину пригородного шоссе в липкую черную реку. Воздух дрожал над раскаленной землей, искажая очертания далеких сосен, и казалось, что лес плывет в мареве, как мираж в пустыне. Анна шла по самой кромке дороги, стараясь не наступать на битое стекло и россыпи окурков. На ней были тяжелые армейские ботинки со сбитыми носами, старые джинсы, превратившиеся от бесчисленных стирок в бледно-голубую тряпку, и выцветшая фланелевая рубашка, рукава которой она закатала до локтей.

За спиной остался бетонный периметр закрытого научно-исследовательского городка «Синтез-4», где она провела последние восемнадцать лет своей жизни. Впереди, километрах в десяти, если верить пожелтевшей бумажной карте, купленной за последние сто рублей на вокзале областного центра, лежал настоящий город. Город из стекла, бетона и чужих людей. Свобода пахла нагретой смолой, сухой пылью и выхлопными газами.

Она ушла оттуда рано утром, пока сонная охрана у западных ворот лениво пила растворимый кофе. В ее старом брезентовом рюкзаке, который весил больше, чем она сама, лежали три смены белья, потрепанный томик Канта, пачка дешевого чая, металлическая кружка и тонкая пластиковая папка с документами. В документах значилось: «Анна Сергеевна Воронова. Статус: сирота. Социальное обеспечение: государственное специализированное учреждение». Никакого прошлого. Никаких родителей. Только номер личного дела, похожий на инвентарный код старой мебели. Она была чистым листом, вырванным из середины книги, которую никто никогда не прочитает.

Первые два часа пути дались легко. Эйфория пьянила лучше любого вина. Каждый шаг отдалял ее от серых корпусов лабораторий, от запаха формалина и озона, от взглядов кураторов, которые всегда смотрели так, словно препарировали ее душу скальпелем. Она дышала полной грудью, впервые чувствуя, как ветер свободно гуляет под волосами, не встречая на своем пути решеток или систем вентиляции. Солнце жгло плечи, но это было приятное, живое тепло. Настоящее.

К одиннадцати часам эйфория начала испаряться вместе с утренней росой. Плечи ныли от лямок рюкзака, ступни горели внутри жестких ботинок, а во рту пересохло. Вода закончилась еще четыре километра назад. Анна сошла с асфальта на едва заметную тропинку, ведущую через редкий перелесок к небольшому оврагу, на дне которого должен был пробиваться родник. Карта обещала воду, а карта ошибаться не могла — ее составляли те же люди, что проектировали их закрытый мир.

Она спустилась по осыпающемуся склону, хватаясь руками за жесткие ветки орешника. Дно оврага действительно дышало прохладой. Под замшелым валуном бил крошечный ключ. Анна опустилась на колени прямо на сырую землю, расстегнула ворот рубашки, чтобы остудить разгоряченную кожу, и припала губами к ледяной струе. Вода обжигала горло, вымывая привкус казенных столовых. Она пила долго, зачерпывая влагу ладонями, пока зубы не заломило от холода.

Именно в этот момент, когда она сидела на коленях, низко склонив голову, тишину леса разорвал звук двигателя. Старый, натужно хрипящий карбюраторный мотор, которому отчаянно требовалась настройка клапанов. Звук приближался медленно, вязко, перекатываясь между деревьями.

Анна замерла. Инстинкты, вбитые в нее годами строгой дисциплины, сработали быстрее мысли. Тело само подобралось, мышцы напряглись, готовые бросить ее вверх по склону, в густые заросли бузины. Она знала десятки способов исчезнуть с открытого пространства за доли секунды. Но здесь, в тесном овраге, бежать было некуда. Оставалось только ждать, слившись с тенями.

Шум мотора стих прямо над ее головой. Хрустнули сухие ветки под тяжелыми колесами. Наступила звенящая, почти абсолютная тишина, прерываемая лишь щелканьем остывающего металла.

— Эй! — раздался голос откуда-то сверху. Голос был молодым, ломающимся, с наглыми бархатными нотками. — Ангел, ты там не утонула?

Анна подняла голову. Над краем обрыва нависал капот старой бежевой «Лады-семерки». Краска на левом крыле пошла пузырями от ржавчины, правая фара была разбита и заделана куском мутного скотча. Машина стояла на ручнике, опасно накренившись над склоном. Боковое стекло со стороны водителя было опущено. Из салона тянуло дешевым табаком и сладким запахом фруктового ароматизатора, болтавшегося на зеркале заднего вида.

В проеме окна показалась голова. Светлые, почти белые волосы парня стояли дыбом, явно пережившие встречу с автомобильной щеткой вместо расчески. Глаза оказались неожиданно темными, цвета крепко заваренного чая, и смотрели с веселым, хищным любопытством. Он высунулся из машины по пояс, перегнувшись через пассажирское сиденье, упираясь локтем в крышу. На нем была грязно-белая майка-алкоголичка и массивная золотая цепь, которая смотрелась на его тонкой шее нелепо и дешево.

— Я минут пять сигналю, — продолжил блондин, щурясь от солнца. — Думал, труп нашел. А тут сидит такая… Красивая. Как падший ангел после хорошей драки. Вся в грязи, губы синие, глаза злые. Идеально.

Анна молча смотрела на него. Ее лицо оставалось непроницаемой маской. За годы жизни среди ученых и военных психологов она научилась главному искусству — не давать собеседнику никакой обратной связи. Ни страха, ни интереса, ни раздражения. Пустота.

Парень прищелкнул языком, оценив ее молчание. — Необщительная, значит. Это даже интереснее. Слушай, красавица, куда путь держишь? До города топать еще километров восемь по жаре. Асфальт сейчас расплавится, твои чудесные ножки сварятся вкрутую. Садись, подброшу. У меня кондиционер работает. Ну, то есть окно открыто, но ветер знатный.

Он говорил без остановки, заполняя звуком повисшую неловкость. Его язык работал быстрее, чем соображала голова.

— Меня, кстати, Макс зовут. Максим то есть. Но для красивых девушек я исключительно Макс. Можно просто Ваше Величество, но это на третьем свидании. А тебя как называть? Или позывной какой-нибудь секретный? «Объект Икс»? «Стриж»? Судя по взгляду, ты можешь голыми руками шею свернуть, так что я буду предельно вежлив.

Анна перевела взгляд с его лица на машину. Старая «Лада», забитая изнутри пустыми банками из-под энергетиков, какими-то проводами и скомканной картой области. Типичный местный ездок. Безобидный гедонист, ищущий приключений на пыльных дорогах родного края. От него не пахло угрозой. От него пахло дешевым одеколоном и юношеским максимализмом.

Она медленно поднялась на ноги, стряхивая влажные песчинки с коленей. Движение вышло плавным, текучим, лишенным резкости.

Макс воспринял это по-своему. Его лицо просияло. — О! Процесс пошел! Давай руку, подсоблю выбраться отсюда. Земля скользкая, каблуки сломаешь… Хотя какие каблуки, прости господи. В этих говнодавах только сваи забивать. Ты что, сбежала с репетиции панк-группы? Или из секты выживальщиков?

Анна сделала шаг к склону. Блондин продолжал болтать, заглушая своим голосом любой возможный дискомфорт: — Да расслабься ты. Я белый и пушистый. Почти. Налоги вот только не плачу, потому что официально безработный. Батя тачку отдал, сказал — чини сам. Третий месяц чиню, уже привык. Зато свобода, птичка! Куда хочу, туда лечу. Могу в город отвезти, могу в соседнюю область, могу замуж позвать, если картошку копать умеешь. У меня дом в деревне, бабка оставила. Печка русская, романтика. Будем сидеть у огня, я тебе Канта почитаю, вижу по глазам — ты такое любишь. Или нет, Канта не надо, он зануда. Лучше Есенина. «Грубым дается радость, нежным дается печаль…» Тебе какая строчка ближе, ангел?

Он все еще висел на дверце, загораживая ей обзор. Анна остановилась в метре от машины. Она посмотрела прямо в его темные смеющиеся глаза. Взгляд длился секунду, может быть, две. Для обычного человека этого времени достаточно, чтобы почувствовать себя неуютно под рентгеном. Макс моргнул первым. Легкая улыбка чуть дрогнула на его губах.

— Понял, — тихо сказал он, внезапно перестав ерничать. — Молчанка — это твой конек. Круто. Редкое качество в наши дни. Все трещат без умолку. Ладно. Раз молчишь — поедем молча.

Он втянулся обратно в салон, громко хлопнув дверцей. Анна услышала, как повернулся ключ в замке зажигания. Мотор чихнул, выплюнул облако сизого дыма и снова затих. Еще одна попытка. Искра схватила, двигатель закашлялся, завыл стартер, и наконец старая «семерка» ожила, мелко вибрируя всем железным телом.

Макс высунулся в окно снова, теперь уже сидя нормально за рулем. — Ну? Решайся. Либо мы едем, либо я сейчас усну от скуки прямо тут, машина покатится вниз, и мы красиво разобьемся о камни. Романтичный финал, конечно, но у меня вечером пиво не допито. Руку давай.

Анна подошла к водительской двери. Макс удивленно приподнял брови, ожидая, что она пойдет к пассажирскому месту. Она положила ладонь на теплый металл крыши, заглянула внутрь. Салон был прокурен насквозь. На приборной панели тикали дешевые электронные часы.

Она открыла дверь.

Запах старого пластика ударил в нос. Анна перекинула тяжелый рюкзак с плеча, собираясь забросить его на заднее сиденье.

— Э-э-э, нет, — быстро протянул Макс, перехватывая ее движение. — Ценные вещи поближе к сердцу. Мало ли, менты тормознут, начнут досмотр. Мне проблемы не нужны. Сюда кидай.

Он кивнул на пространство у рычага коробки передач, между своими ногами. Место было тесным, грязным, обитым потертым кожзамом.

Анна мгновение колебалась. Позволять незнакомцу держать свои вещи так близко означало потерю контроля. Но спорить было бессмысленно — тратить время и слова на пререкания она не собиралась. Она аккуратно, боком, опустила рюкзак ему под ноги. Брезентовый бок тяжело впечатался в педаль сцепления.

— Осторожнее, дамочка, это вам не рояль, — буркнул Макс, отодвигая ногу. — Тут чувствительность нужна.

Анна села в кресло. Оно оказалось продавленным до самого каркаса, пружины впились в бедра сквозь тонкие джинсы. Дверь захлопнулась с глухим, дешевым звуком. Она оказалась заперта в маленькой металлической коробке с абсолютно незнакомым человеком посреди пустой трассы. Любой другой на ее месте почувствовал бы приступ паники. Анна лишь проверила взглядом расстояние до ручки двери. Полсекунды на открытие. Полторы — на выпад наружу.

Макс бросил на нее быстрый взгляд, включил первую передачу, и машина дернулась вперед, чудом не съехав юзом обратно в овраг.

— Пристегнуться бы, — весело заметил он, выкручивая руль. — Ремень безопасности — лучший друг пешехода. Но тебе можно без него. Ангелы ведь бессмертны, да? Если что, я просто вытряхну тебя из покореженного железа, помашу платочком и поеду дальше. Шучу. Платочка нет.

Они выбрались на асфальт. «Лада» набрала скорость, издавая такой вой и гул, будто готовилась развалиться на каждой кочке. Макс вел одной рукой. Вторая рука небрежно лежала на руле, придерживая его лишь кончиками пальцев. Он насвистывал какую-то навязчивую попсовую мелодию, постукивая пальцами в такт.

Анна смотрела на дорогу. Поля сменялись жидкими перелесками. Мелькнул синий указатель населенного пункта, название которого ей ничего не говорило. Впервые за много лет она ехала в машине не в качестве сопровождения куратора и не в зарешеченном фургоне психиатрической бригады. Сиденья тряслись, горячий воздух бил в лицо из открытого окна, солнце слепило глаза. Это была настоящая, неконтролируемая жизнь. Чужая жизнь, частью которой она становилась поневоле.

— Так и будешь смотреть вдаль трагическим взором? — нарушил молчание Макс спустя десять минут монотонной езды. — Дорога красивая, согласен, но шея заболит. Говорят, разговор сближает. Могу рассказать анекдот. Про программистов, правда, но суть ты уловишь. Летит программист в а…

Анна медленно повернула голову и посмотрела на него. Просто посмотрела. Без угрозы, без просьбы. Просто зафиксировала взгляд на его переносице.

Макс мгновенно подавился следующим словом. Его уверенная ухмылка сползла, обнажив растерянность.

— Понял, — сипло сказал он и сглотнул. — Молчим. Отличный план. Экономим кислород.

Он уставился на дорогу, крепче вцепившись в руль обеими руками. Следующие пятнадцать минут прошли в относительной тишине, нарушаемой только ревом мотора и периодическими сигналами недовольных водителей, которых они обгоняли по правой обочине. Макс пытался пару раз включить радио, ловил шипящую волну с шансоном, морщился и выключал. Попытка заговорить о погоде тоже умерла, не родившись, столкнувшись с каменным спокойствием спутницы.

Анна анализировала ситуацию. Парень нервничал. Чем дольше длилось молчание, тем сильнее он суетился: чаще поправлял зеркало заднего вида, хотя оно стояло идеально, теребил край своей майки, барабанил ногой по полу, рискуя попасть по собственному рюкзаку. Ему определенно не нравилось отсутствие реакции. Люди вроде Макса питаются эмоциями окружающих — смехом, гневом, страхом. Когда корм отрезан, они начинают голодать и совершать ошибки.

Впереди показался крутой подъем. Дорога сужалась, уходя серпантином вверх, к виднеющейся телевышке. Грузовик впереди полз со скоростью беременной черепахи, изрыгая черный дым.

Макс раздраженно посигналил. Сигнал прозвучал жалко и визгливо. — Козел, — процедил блондин сквозь зубы. — Купил права в сельпо. Сейчас будет пытаться обогнать ту фуру на сплошной. Спорим на твою косу, что именно так и сделает?

Дорога стала извилистой. Деревья подступили вплотную. «Лада» вошла в поворот, накренившись так сильно, что Анну прижало плечом к горячей дверце. Она почувствовала запах паленого сцепление и сладкий, тошнотворный запах перегревшегося антифриза. Стрелка температуры на приборной панели поползла в красную зону.

Макс этого не замечал. Он вошел в раж гонщика-недоучки. Обходя грузовик по встречной полосе перед самым носом несущейся навстречу иномарки, он победоносно нажал на клаксон, оглушив всех вокруг.

— Видала?! — крикнул он, сияя глазами, полными мальчишеского восторга и адреналина. — Мы им показали! Скорость — это свобода!

Свобода обернулась красным огнем стоп-сигналов. Фура впереди резко затормозила, объезжая глубокую яму. Макс среагировал слишком поздно. Он ударил по тормозам. Визг стертых колодок смешался с запахом жженой резины. Машину занесло юзом. Зад «Лады» начало стаскивать на мокрую (после полива) обочину.

Время для Анны растянулось. Она видела каждое движение мышц на руках блондина, каждую каплю пота на его виске. Она видела, как бесполезно вращается колесо, потеряв сцепление с дорогой.

Инстинкт взял верх над философией.

Ее левая рука легла на ручной тормоз. Правая — перехватила руль поверх рук Макса, жестко выравнивая траекторию.

— Ручник брось! — коротко, без интонаций бросила она. — Газ добавь. В сторону заноса. Живо.

Макс застыл, парализованный ужасом и неожиданностью. Его светлые волосы прилипли ко лбу. Он тупо смотрел на ее руки, уверенно управляющиеся с его развалюхой.

Анна сама дернула рычаг. Нажала на его ногу, безвольно лежащую на педали газа, заставляя двигатель взвыть. Вывернула руль. «Ладу» тряхнуло, переставило боком поперек полосы и выровняло ровно за сантиметр до заднего бампера фуры. Они остановились.

Повисла тишина. Было слышно только тиканье остывающего двигателя и испуганный писк птиц в лесу.

Макс сидел, вцепившись в руль побелевшими костяшками. Его кадык судорожно дернулся. Он шумно выдохнул, выпустив воздух, который сдерживал все эти несколько секунд.

— Охренеть, — прошептал он. Голос сел окончательно. — Ты… ты кто вообще такая?

Анна убрала руки с руля. Медленно, плавно вернула их на колени. Посмотрела прямо перед собой.

— Никто, — ответила она ровно. — Просто попутчица.

Фура впереди тронулась, бибкнув на прощание, и медленно поползла дальше. Макс проводил ее стеклянным взглядом. Он боялся пошевелиться. Боялся посмотреть на девушку, сидящую рядом. Та, кого он подобрал на дороге как забавную игрушку, странную дикарку для своих шуток, вдруг обнажила стальной каркас. Он понял, что везет в своей старой «Ладе» нечто непонятное. Нечто опасное. И самое страшное — это нечто совершенно не боится смерти, вылетающей ему в лобовое стекло на скорости девяносто километров в час.

— Руль отпусти, — спокойно сказала Анна, глядя на его побелевшие пальцы. — Костяшки сломаешь.

Макс вздрогнул, словно его ударили током, и поспешно разжал руки.

До самого города они больше не сказали ни слова. Макс вцепился в руль мертвой хваткой, следовал правилам дорожного движения с фанатичной точностью пенсионера и старался даже дышать тише. Анна смотрела в окно. Лес кончился. Начались бесконечные ряды серых гаражей, трубы заводов, окраины. Показались первые панельные девятиэтажки, увешанные кондиционерами и спутниковыми тарелками.

Обычный мир начинался здесь. Мир, в котором нужно учиться ходить заново.

Когда въехали в первый жилой квартал, Макс осторожно кашлянул. — Нам… куда? — спросил он, не поворачивая головы.

Анна достала из внутреннего кармана рубашки сложенный вчетверо тетрадный лист. Развернула его. Там был нарисован от руки план района и адрес: улица Строителей, дом сорок два, общежитие текстильной фабрики.

— Здесь останови, — сказала она, сворачивая карту обратно.

Макс притормозил у обочины возле автобусной остановки, расписанной граффити. Двигатель он глушить не стал, оставив работать на холостых оборотах. Щелчок тумблера поворота звучал в наступившей тишине как выстрел.

Анна открыла дверь. Горячий городской воздух ворвался в салон, неся запах асфальта, пыли и жареных пирожков из ближайшей палатки. Она выбралась наружу. Наклонилась, заглядывая в открытое окно.

Макс смотрел на нее снизу вверх. В его темных глазах больше не было привычного нахальства. Там плескалась смесь страха, уважения и какого-то детского недоумения.

— Спасибо, что подвез, — произнесла Анна.

Это были первые вежливые слова за всю поездку. Они прозвучали странно, механически, как фраза из учебника иностранного языка.

Макс часто заморгал. — Да не за что… Ангел. Береги себя. По таким дорогам пешком не ходят. Особенно такие красивые.

Он попытался вернуть себе прежний развязный тон, но получилось жалко и неуверенно.

Анна ничего не ответила. Она захлопнула старую, погнутую дверь. Замок щелкнул. Макс нажал на газ, и «Лада», выбросив клуб сизого дыма, сорвалась с места, спеша покинуть этот район, эту улицу и общество девушки, которая умеет управлять машиной лучше хозяина, но носит одежду бродяги.

Анна проводила взглядом красные огоньки удаляющихся задних фар. Затем поправила лямку тяжелого рюкзака, который снова всей тяжестью лег на ее плечи, развернулась и пошла к серому зданию общежития.

Тяжелая железная дверь подъезда была покрыта облупившейся зеленой краской. Анна взялась за холодную ручку. Оглянулась через плечо напоследок. Шоссе было пустым.

Она сделала глубокий вдох, задержала дыхание, пытаясь успокоить участившийся пульс — реакция организма на экстремальный выброс адреналина, ничего более, — и шагнула внутрь. Первая дверь нового мира закрылась за ее спиной, отсекая рев моторов и звуки улицы. Начинался новый коридор.

Глава 2. Романтик с полевыми цветами

Железная дверь общежития пахла хлоркой, пережаренным луком и застарелой бедностью — тем самым специфическим запахом казенных учреждений, который не выветривается десятилетиями. Анна на мгновение замерла в тамбуре, давая глазам привыкнуть к тусклому желтоватому свету единственной уцелевшей лампочки под потолком. Лампочка нервно мигала, готовая погаснуть в любую секунду, погружая узкий коридор в густую, осязаемую темноту.

Вахтерши на месте не оказалось. Вместо нее из застекленной будки торчала приклеенная скотчем бумажка: «Ушла на базу. Ключи у комендантши. Третий этаж». Рядом стояла недопитая кружка чая, покрытая мутной пленкой, и лежал раскрытый бульварный роман с аляповатой обложкой, где мускулистыый мужчина страстно обнимал полуобнаженную деву на фоне готического замка.

Анна скользнула взглядом по странице. Текст был написан рваным, истеричным языком людей, пытающихся продать страсть как товар. Она беззвучно усмехнулась уголком губ. В ее прошлой жизни страсти тоже продавались, но назывались они иначе — «психоэмоциональная нестабильность», «синдром дефицита эмпатии» или «пограничное состояние». За них давали нейролептики и сеансы электросудорожной терапии, а не глянцевые обложки.

Она бесшумно прошла мимо будки. Линолеум под ногами прилипал к подошвам тяжелых ботинок, издавая тихий чавкающий звук. Стены были выкрашены до середины в тошнотворный болотный цвет, выше шла облупившаяся побелка, испещренная следами от раздавленных тараканов. На подоконнике сохло несколько пластиковых стаканчиков из-под дешевого кофе «три в одном».

Лестница встретила ее гулким эхом. Каждый шаг отдавался в бетонном колодце подъезда глухим ударом. Анна поднималась медленно, считая пролеты не потому, что сбивалась, а чтобы синхронизировать дыхание. Рюкзак оттягивал плечи вниз, позвоночник ныл после долгой дороги и недавнего экстренного торможения в «Ладе». Мышцы требовали отдыха, но мозг работал холодно и четко, сканируя пространство на предмет угроз.

Третий этаж оказался точной копией второго, только запах жареного лука здесь смешивался с резким ароматом кошачьей мочи. Дверь под номером тридцать четыре была приоткрыта. Из-за нее доносился громкий голос телевизора — транслировали дневной выпуск новостей о росте цен на бензин и надвигающемся циклоне.

Комендантша оказалась женщиной необъятных размеров, облаченной в махровый халат цвета фуксии. Она сидела за шатающимся столом, заставленным банками с солеными огурцами, и энергично разговаривала по дисковому телефону, прижимая трубку плечом к уху. Одной рукой она размешивала ложечкой сахар в стакане, другой листала потрепанный журнал кроссвордов.

— Да говорю тебе, Клав, бери путевку! — кричала она в трубку, перекрывая шум сериала. — Анапа, сентябрь, бархатный сезон! Самое оно для суставов. Нет, я сказала, Турция твоя — это рассадник ротавируса… Кто? А, новенькая?

Анна остановилась в дверях, оставаясь в тени косяка. Комендантша наконец заметила ее боковым зрением. Не прерывая разговора с подругой и не меняя интонации, она ткнула пухлым пальцем с облупившимся малиновым лаком в сторону стула: — Садись. Документы на стол. Жди.

Анна молча подошла ближе. Положила на край стола свою тонкую пластиковую папку.

— …и берет он эту курицу за ляжку, представляешь! — продолжала вещать комендантша. — Прямо в ресторане! Ой, все, Клав, тут ко мне пришли. Государство плодит сирот, а нам разгребай… Щас, погоди.

Она бросила трубку на рычаги так, что жалобно звякнул старый аппарат. Обтерев руки о полы халата, женщина тяжело вздохнула, посмотрела на Анну поверх очков в роговой оправе и перевела взгляд на папку.

— Воронова? — буркнула она, даже не пытаясь скрыть раздражение от прерванного разговора. — Сирота казанская? Направление от собеса есть?

Анна кивнула.

— Ну давай сюда свое направление. И паспорт. Чего стоишь столбом? Сними рюкзак-то, спину сорвешь, потом на больничный уйдешь, кто мне комнаты мыть будет?

Анна проигнорировала последнюю фразу. Она расстегнула тугую пряжку верхнего клапана рюкзака, достала паспорт в картонной обложке и бланк направления.

Комендантша надела очки на самый кончик носа, взяла документы жирными пальцами и принялась изучать их с видом следователя прокуратуры. Она долго сверяла фотографию в паспорте с лицом Анны, щурясь и наклоняя голову то вправо, то влево.

— Что ж тебя так плохо снимают, милая? — хмыкнула она. — На карточке ты бледная, как спирохета, смотреть страшно. А живьем вроде ничего, крепкая. Хотя стрижка дурацкая. Женщина должна волосы носить, это ее главное оружие. Мужики сейчас падкие на гривы. Ладно…

Ее толстый палец с зажатой ручкой забегал по строчкам направления. — Так… койко-место в комнате четыреста двенадцать. Соседок две. Одна нормальная, Ирка, швея со второй смены. Тихая, пьет только по выходным, да и то пиво. Вторая… — комендантша поморщилась, словно раскусила лимон. — Вторая — Маринка. Птица-говорун. Язык без костей, мозгов нет совсем. Если начнет про своих мужиков рассказывать — уши затыкай сразу, иди мой коридор. Или лучше вообще домой не приходи, пока она спит. Усекла?