Монструм

Иллион вздрогнул от окрика Финны и принял из её рук глиняную чашу. Хозяйка тут же скрылась в проёме хижины, и монстролог наконец принялся за еду. Несмотря на волокнистую сухость и горечь, жареная катагурятина сегодня казалась пищей господ.

«И что ты предлагаешь? Вышвырнуть из головы строчки Ксерната и просто пытаться «вырастить мангольд»?»

- Именно! Ты уже исполнил всё, чего требовал от тебя Ксернат. Теперь пришло время довериться интуиции, а не додумывать чужие тексты, написанные задолго до тебя. Вот что тебе сейчас подсказывает предчувствие?

«Дотащить мальчика до Гиарата и дождаться, когда он соизволит очнуться.»

- А дальше?

Иллион с трудом протолкнул в глотку сухой кусок мяса и закашлялся. Оставив миску, он торопливо вернулся в хижину, зачерпнул из деревянной бочки воды и прямо у порога в несколько глотков осушил черпак.

«Ух… Вкусная зараза, небось дождевая.»

- Ну так, ответь мне.

«Дальше? Дальше - по обстоятельствам. Если пришелец попытается вспороть мне живот, придётся бить на опережение. Обойдётся миром - выяснить, кто он такой и откуда явился».

- Ну вот же, можешь, когда хочешь.

«А если от меня требуется любой ценой сберечь его жизнь? Вдруг я совершу ошибку, и она всех нас погубит?»

- Тогда ты будешь действовать по обстоятельствам, ничего другого тебе не остаётся. Чем сильнее ты усложняешь очевидное, тем глубже увязаешь в сомнениях. До этой бури ты дожил только благодаря решительности. Разве я не прав?

- Кх… кгхм. – Иллион внезапно сильно подавился. Он несколько раз саданул кулаком по груди и с дерущей болью всё же проглотил жилистый кусок с прожилкой. - Прав, прав… кхм, вот только...

- Опять сам с собой разговоры разговариваешь, мальчик мой?

Пастух, разменявший пятый десяток, бесшумно вырос из-за угла хибары и трёхпалой рукой утащил с тарелки чудищеведа сочный кусок мяса. Служитель с наигранным раздражением воззрился на испещрённое морщинами лицо Мекхена. На старой коже выделялся грубый лоскут тёмной катаружьей шкуры - он прикрывал пустую глазницу. Когда будущему старосте едва исполнилось девять лет, пустынные кочевники скрутили его неподалёку от Тарика. Пока один костеед откусывал ему мизинец вместе с безымянным пальцем, другой впился губами прямо в веко и высосал из глазницы яблоко. Мекхена тогда спасла лишь удача: пальцы наткнулись на острый камень, которым он сумел заколоть нападавших.

- Да так… пытаюсь вспомнить вчерашнее.

- А чего вспоминать-то? Изнемог, да и только. Только тебя мож быть солнце шарахнуло, - Мекхен хохотнул. – Мне ведь вчера не почудилось? Ты стонал, что малец прямо с неба свалился?

- Так и есть.

Пастух с удивлением уставился на Иллиона и с трудом сглотнул.

- Это как?

- Видел в небе круги? Они ещё лопнули.

- А то ж, тут так громыхнуло, что мы чуть со страху не обделались. А потом такое началось… о-о-о… мы все бочки наружу вытащили, воды набрали столько, что за неделю не выхлебать. Долго вспоминали, что небесная водица дождём зовётся. Никогда такого не видел и уж не думал, что доведётся, а тут на тебе. И теперь ты мне заявляешь, будто малец прямо с неба свалился? Ты, может, ещё от сна не отошёл? Хочешь сказать, он вместе с дождём прилетел?

- Уже сказал. Как сферы лопнули, он рухнул прямо в солёное озеро. Я за ним нырнул и принёс сюда.

Мекхен надолго задумался, пристально вглядываясь в лицо чудищеведа.

- Погоди, а когда это случилось?

- Четыре дня назад.

- И ты столько его на себе пёр?

- Мек, глупее вопроса не нашёл?

- Ну а что ты хотел? Ты сам-то каждый день слышишь такие рассказы? Ладно, мальчик мой, с неба так с неба. У меня нет причин тебе не верить. Просто для ясности: тебя точно солнце не шарахнуло? Или, может, ты сам где неосторожно навернулся?

- Мек…

- Хорошо-хорошо, понял. Выходит, он уже пятые сутки не просыпается? Дичь какая-то. И что думаешь с ним делать?

- Отнесу его в горы и попробую выходить.

- Угу… Даже не знаю, что тут и сказать. Хотя нет, знаю, мальчик мой. Ты вот мне тут чудеса рассказываешь, а я всё дивлюсь. У меня ведь тоже есть что показать, прямо невтерпёж. Шагай за мной.

- Мек, может, попозже? Дай мне сначала…

- Да-да-да, можно, можно, всё можно, - нетерпеливо перебил пастух. - Но выполни сперва мою просьбу, ладно? Я тебя ради этого с самого утра караулил, а там, уж поверь, есть на что поглазеть. Никто пока ещё не знает, что у нас тут под носом творится, - шёпотом выдал пастух.

- И то верно. Сходи, развейся. Вдруг там тебя ждёт твоё пророчество.

После того как Иллион своими глазами увидел пролившийся на Пустошь дождь, взрывающиеся в тучах сферы, упавшего с небес мальчика и мантикору, он был готов к любому откровению, хотя сильно сомневался, что старый пастух способен удивить его чем-то по-настоящему сногсшибательным.

- А что значит «никто пока ещё не знает»?

- Хватит спрашивать, шагай давай.

Мекхен бесцеремонно выхватил у монстролога черпак и унёс в лачугу. Вернулся он под строгим наказом Финны:

- Приглядывай за ним.

- Конечно пригляжу, - бросил старик в сторону благоверной.

Они миновали несколько плетёных хижин, из недр которых доносился оживлённый гул голосов. Зной сегодня был щадящим, но его вполне хватало, чтобы тариканцы предпочитали обсуждать ливень и вчерашнее пиршество под защитой собственных крыш.

- Скольких катаругов ты забил? – спросил Иллион.

- Четыре головы, по одной на каждый костёр. Осталась беременная матка. После дождя тут такой ор поднялся, вот мне и пришло в голову побаловать наших. Я-то думал, ты скоро новое стадо пригонишь, а оно вон как получилось. Думаешь, зря я поторопился?

- Нет, не зря. Я давно не видел Тарик в таком разгуле.

- Да… давно. Но ты погоди, сейчас вообще охнешь.

Худощавый дуэт покинул поселение и направился к пятачку голой земли, где кто-то выложил камни кругами.

- Это и есть твоё чудо, Мек? Сложенные красиво камни? Серьёзно?

- Да нет же! Их я сам приволок и разложил. Ты внутрь этих кругов глянь. Давай, смелей, только присмотрись хорошенько.

Иллион шагнул к первому беспорядочному ряду.

- Тут ничего нет. Обычная земля с трещинами.

- Так и есть. Похоже, Мек нас просто разыгрывает.

- Ну так опустись на колени и посильнее посмотри. Сказал же - внимательнее надо быть.

- Сдаётся мне, Мекхен, что тебе просто делать нечего. Решил позабавиться?

- Ох, Иллион, мальчик мой, да посмотри ты уже, а то бесить начинаешь! Даже я своим последним старым глазом с первого раза разглядел.

Монстролог чувствовал себя полным идиотом, но всё же уступил настырности старика. Он опустился на колени, упёрся ладонями в пепельную землю между каменными грядами и уставился точно в середину кучно выложенного круга. И вот тогда он всё увидел.

«Вер… мне ведь не чудится?»

- Нихера себе!- впервые за последние четыре года ругнулся внутренний голос.

- Мек… это же…

- Да-да, мой мальчик. Они самые.

Иллион не верил своим глазам: из глубоких трещин к солнцу тянулись крошечные, размером с кончик ноготка, ростки неведомых растений. Он осторожно прополз на коленях к соседним грядам - ярко-зелёные побеги пробивались в каждой. Монстролог резко поднялся, в голове мгновенно зашумело от лёгкой дурноты, но теперь он отчётливо видел пробивающуюся жизнь даже во весь рост.

- Они вылезли только здесь?

- Нет, дальше их ещё больше. Эти я наспех обложил, чтобы не затоптали. Только надо бы остальным показать, а то начнут тут ходить, камни рассматривать.

- Надо Густава привести, он же у нас в дендро… в траве всякой хоть что-то понимает. Вдруг определит вид.

- Конечно надо! Авось эту зелень есть можно? Как из Турреса вернётся, сразу его озадачу.

Иллион обомлел. Он мысленно взмолился служителям-предкам, надеясь, что слух просто сыграл с ним злую шутку.

- Что ты сказал, Мек? Повтори.

- Сразу озадачу, говорю. А что не так-то? - удивлённо нахмурился пастух.

Монстролог принялся нервно мерить шагами каменистую поляну. То, чего он боялся сильнее всего, обрушилось на него в самый неподходящий миг.

- Когда он уехал?

- Так не он, а они… Густав и Дави. На кибитке с Виркой и к Турресу покатили. Ты так выспрашиваешь, как будто… - Мекхен переменился в лице, былую радость, как сухим ветром сдуло. - Ты хочешь сказать?..

- Я ничего не хочу сказать, Мек, - яростно выплюнул Иллион, но тут же заставил себя говорить тише. - Выкладывай всё, что знаешь.

- Да чего тут выкладывать? Ты спозаранку туда, они чуть погодя объявились. Приехали, попросили в дорогу немного припасов. Я им вдогонку ещё отваренной варты для коня вынес. Сказали, «в Туррес едем, за покупками», да и ходу. Выходит… ну да, седьмой день их нет.

- Они что-нибудь везли в кибитке?

- Не знаю, я внутрь не заглядывал. Да и с какой стати мне было чуять неладное? Мальчик мой, неужели они сбежали?

Иллион не сомневался в этом. Беглецы прекрасно знали, что за дезертирство их ждала пожизненная погоня, а после поимки - кандалы до конца дней. Но чутье настойчиво твердило служителю: простым побегом эти двое не ограничились. Они слишком хорошо понимали, что охотиться за ними было попросту некому. Последний оставшийся на ногах монстролог оказался в капкане: требовалось неотлучно караулить пришельца и одновременно как можно скорее мчаться в Гиарат, чтобы проверить сохранность ценностей.

- Вот тебе и пророчество.

«Вер, заткнись!»

Взвесив риски, Иллион принял решение.

- Мек, где мой мешок?

- Так у нас. Могу принести.

- Я сам заберу. Мне нужно вернуться в горы. Собери в дорогу немного еды, воды только побольше. И я очень прошу тебя, старик, присмотри за ребёнком.

- Конечно пригляжу, о чём речь… Но ты бы хоть переночевал у нас, на тебе же лица нет, да и ноги тебя еле держат.

- Даже не упрашивай, - отрезал Иллион. - Меня не будет несколько дней. Как только сделаю дела, сразу вернусь. Давайте мальцу чистую воду раза четыре или пять в день и обязательно обмывайте его. Я бы не просил тебя, но…

- Мальчик мой, я всё понимаю, - мягко отозвался пастух. - Если надо - беги. Только вещи я тебе сам вынесу к краю Тарика. Ты меня там подожди. Если Финнюшка прознает, что я тебя в таком состоянии куда-то отпускаю, она нам обоим покоя не даст.

- Ладно. Только вытащи из сумки обломки бронзы и спрячь. Вернусь - решим, что с ней делать.

- Хорошо, сынок, - Мекхен с тяжёлым вздохом повернулся в сторону, где, как он думал, за горизонтом стоял Туррес, и горько добавил: - Ох… надеюсь, эти дуралеи не натворили ничего дурного.

- Как же я в этом сомневаюсь.

- И я на это надеюсь, - уверенно соврал Иллион.

В глубине души служитель был абсолютно уверен, что Густав с Дави не просто дезертировали, а ограбили твердыню. И если это подтвердится, приговор для обоих мог быть только один - смерть.

Глава 4

Горный тоннель дугообразной формы, почти в четыре человеческих роста в высоту и три в ширину, подпирали подгнившие деревянные балки и проржавевшие стальные арки. Эту штольню врезали в подошву ардегантского хребта задолго до появления первых людей на материках Дэл-Илана - около трёх тысяч лет назад, в эпоху расцвета народа эваримов. Лишь один из этих гнетуще тихих коридоров вёл к спасительному выходу на дорогу к Гиарату. Остальные десятки ответвлений заманивали непрошеных гостей прямиком в пасть многоликой погибели.

Иллион ворвался в чёрную пасть скальной глотки ближе к ночи. Как бы монстролог ни торопился, истощённое тело продолжало бунтовать: ноги сводило сжимавшими кости судорогами.

- Илл, пора отдохнуть.

- Чем дольше я иду, тем дальше они уйдут.

- Далеко не убегут. Они же вылитые пустынные дикари. Долго ли такие протянут за границей?

- Возможно, смогут. Что, если…

- Прекрати, Илл! Щас как сведёт ступню и головой на расшиб полетишь. А если мы подохнем в этих норах, кто тогда Густава материть-то будет?

Служитель, изнемогая от боли, подчинился доводам голоса здравого рассудка, но перед сном решил не откладывать на завтра «ближайшее» дело. Лунный свет заливал его спину, вырывая из темени первые породы штольни. Заприметив узкую щель, Иллион подошёл ближе и погрузил руку в каменный тайник, где издавна хранились припасы для перехода за ардегантский хребет: заготовки для долгогорящих факелов, бутыли с маслом и внушительный запас кресал с кремниевыми отщепами и сухим трутом. Прихватив четыре факела и три набора огнива, Иллион углубился в первый же поворот, скрываясь от серебряного лунного сияния, и в кромешной тьме приготовился к ночлегу.

В эту ночь холодный камень, прежде казавшийся дико неудобным, воспринимался измученным путником как самая уютная постель.

- Давай начистоту, Илл. Вот объясни мне, ради чего ты так измываешься над собой? Надеешься настичь и вернуть их? Зачем? От подобных предателей избавляются при первой же возможности, а не тащат силой обратно на ненавистную им службу. Или это всё из-за бронзы? Та пусть забирают. Много они на себе не уволокут, а Вирка бы попросту не потянул гружёный до краёв кузов.

- Ты сам сказал: «действуй по обстоятельствам», и вот тебе мои обстоятельства. Двое дезертиров обокрали Гиарат. Я в этом не сомневаюсь, как и в том, что за всем этим стоит Гус. Они сбежали в Туррес с единственной кибиткой и заслужившим отдых и покой Виркой. Кражу коня я им точно не прощу. Мой поход сорвался, а значит, я не могу позволить себе отправиться в другую торговую вылазку, потому что теперь надо присматривать за упавшим с неба пришельцем. А кого мне теперь послать вместо себя? И долго над этим думать мне нельзя. У нас заканчивается еда, да и семена на исходе. Из-за этих двух предателей мы все оказались в очень сложном положении. Но больше всего меня беспокоит то, что они бегут в незнакомые края с верой в лучшее. А держится эта вера только на обидах хитровыделанного Гуса о прошлом и волшебном мирке, который он вечно себе воображал.

- Ты думаешь, он намеренно кому-нибудь расскажет про Гиарат и бронзу?

- Густав может. Он слишком злопамятен, чтобы прощать обиды просто так.

- Он не тупой, Илл. Мне кажется, даже если его схватят в плен и начнут пытать, он не обронит о твердыне ни слова. Куда же он попрётся, если его прищемят и ограбят где-нибудь по дороге? Ему нужен путь для отступления.

- Это меня и пугает.

- Что именно? Что он вернётся нищим? Без коня? Без Дави?

- Нет… Скорее то, на какую мерзость окажется способен гнилой Гус, если ему не понадобится путь для отступления?

- Только на самое мерзкое, полагаю.

- То-то и оно, - раздосадовано заключил Иллион и поудобней устроился для ночёвки.

Монстролог долго ворочался, размышляя о рухнувшей на его плечи ответственности, и в какой-то момент закрыл глаза. Ему показалось, что он лишь моргнул, но за это мгновение пронеслась целая ночь, миновало утро, незаметно перешедшее в середину нового дня, швырнувшего в пещерный зев косые лучи солнечного света. Путник едва не выругался, осознав, сколько бесценного времени упущено, но слова у зубов остановила протанцевавшая по телу тупая боль. Пробуждение вышло мучительным: суставы ныли, поясницу ломило, в ногах покалывало. Но эти ощущения он списал не на истощение, а на жёсткость каменного ложа.

Коротко размявшись, чудищевед зажёг факел и размашистым шагом углубился во мрак лабиринта, беспрестанно бормоча под нос:

- Левый поворот, потом правый, на развилке в третью штольню, мимо зигзага путей, второй проход. Левый поворот…

Вскоре ходьба разогнала кровь, и служителю полегчало. Свежая еда, чистая дождевая вода, долгий сон и пещерная тишина в конечном счёте вернули ему силы. Неприятные уколы в мышцах еще давали о себе знать, но путник не обращал на них внимания. Он наслаждался пещерной прохладой, которая казалась здесь чужеземной гостьей, приглашенной под скальные своды недавней загадочной бурей. Раньше в этих эваримских вырезах неизменно гулял сухой сквозняк, от которого вечно першило в горле. Вскоре тело остудилось и задвигалось быстро и послушно. Иллион ни разу не остановился на привал, перекусывая на ходу, и благополучно преодолел подземный переход сквозь хребет к утру следующего дня.

У выхода из лабиринта на Иллиона обрушился пронизывающий ветер, морозным кнутом хлестнувший по пропотевшему телу. Монстролог ещё с детства помнил, что стужа, добравшаяся до сырого человека, неизменно приносила с собой горячку. Он торопливо снял рубаху, досуха обтёр торс взмокшей тканью и швырнул её в мешок. Благо, горный сквозняк вскоре утих, правда, сменился тяжёлым зноем. Взяв из запасов сухую сменную рубаху, смотритель соорудил из неё тюрбан, чтобы защитить голову от солнца, и двинулся вперёд.

Тропа у подножия хребта вывела его к узкому ущелью. Преодолев его, путник увидел, как в окружении гор раскинулся исполинский равнинный кар - настолько безбрежный, что здесь могла бы поместиться пятая часть пепельной пустыни. На южной стороне этой природной чаши, прямо перед Иллионом, высился величественный Гиарат.

Твердыня и без того казалась высокой, однако, насколько служителю удалось выяснить из хроник, уходила она также и глубоко под землю - значительная часть её внутренних залов и переходов была издревле выбита в недрах скального основания. От самой горы ныне уцелел лишь пик, венчавший монолитную башню, и он всегда пробуждал в Иллионе восторг. Архитектурный замысел конструкторов, сохранивших природную макушку скалы, казался гиаратовскому сыну мудрым решением - твердыня до сих пор тлела в покое отчасти благодаря маскировке. Хроники гласили: с какого бы тракта ни высматривало чужое око, среди изломов ардегантских хребтов удавалось заметить лишь вершину башни, неотличимую от обычной горной кручи. Даже самый зоркий соглядатай не догадался бы, что заметил он взором толику монументального эваримского зодчества.

Однако безжалостный зной и века не пощадили этого места. Обитель ордена выглядела плачевно.

Гиарат представлял собой громоздкое переплетение построек, возведённых из тёмно-серых базальтовых блоков, выточенных из ардегантских гор. Тяжеловесный центральный корпус устремлялся ввысь, вырастая из монументального пятнадцатиметрового основания и пяти ярусов четырёхметровой высоты, прежде чем перейти в башню. По периметру, кроме лицевого фасада, его подпирали шесть флигелей - по два на каждую из трёх сторон. Тот, что смотрел на север, служил секционной библиотекой. Восточные пристройки давно рухнули, как и один из левых жилых комплексов, второй же лишился кровли и внешней стены верхнего этажа. В этой угрюмой панораме Иллиона больше всего удивляло разительное отличие между истерзанными пристройками и видом высотки, словно строители закончили работу над ней только вчера.

Чудищевед находил тому лишь одно объяснение - всему причиной был стержень горы, который стал надёжным, нерушимым фундаментом, а для возведения башни эваримы не пожалели лучших и редчайших материалов. Эта горная стрела испокон веков оставалась бьющимся сердцем твердыни.

Служитель никогда не думал о Гиарате как о мёртвой крепости. Ему нравилось воспринимать орденский дом как погрузившегося в глубокий сон великана, чьи доспехи и плоть - но никак не сердце с духом - разрушали века и суровая погода. Сердце обители всё ещё билось. Пусть слабо, но для смотрителя это означало только одно: рано или поздно спящий титан очнётся и залечит нанесённые временем раны.

- Соскучился?

- Да, а ты?

- Мой дом - твоя голова.

- А я думал, мы её в Тарике оставили?

- Если так, то почему мне по тебе скучать не приходится?

- Потому что ты подыгрывать не умеешь, зануда. Но ты прав, скучать по мне тебе не приходится, а вот я бы по тебе порой с удовольствием потосковал.

- Иди давай, а то пророчество остынет.

Воодушевившись близостью дома, Иллион с учащённым сердцебиением двинулся вглубь кара. Вскоре он ступил на выложенную потрескавшимися каменными плитами дорогу, ведущую к полуразрушенной внешней оборонительной стене с массивными центральными воротами. Перед защитной линией плиты расходились: центральная широкая дорога вела через ворота во внутренний двор к порогу твердыни, а два боковых рукава огибали укрепления, смыкаясь в кольцо прямо за спиной Гиарата. В объятиях этих дорог стена защищала погребённые под пеплом руины из камня, подгнившего дерева и ржавого железа. Иллион с Иогастосом часто размышляли об этом призрачном пепелище. Наставник был уверен, что некогда под защитой крепостных стен дышал жизнью большой город, чьи ремесленники снабжали орден всем необходимым, а Гиарат и его сыны непоколебимо стояли на страже у входа, оберегая своих людей и дом от любых угроз.

Добравшись до центральных ворот, монстролог по старой привычке окинул их взглядом снизу вверх. Сооружение было массивным, двустворчатым, выложенным из сотен блоков серых каменных монолитов и толстых листов стали. В левой закрытой створке зияла глубокая, похожая на молнию трещина - след давнего обрушения нескольких базальтовых блоков, и в то же крыло ворот была врезана тяжёлая калитка. Проскользнув сквозь неё, смотритель попал во внешний двор и вскоре упёрся во вторую, более низкую стену, испещрённую арочными проходами.

Они представоляли собой анфиладу пустых помещений, служивших развилками. Взяв прямее, Иллион углубился в широкий коридор и послушно исполнил свой походный ритуал - задрал голову вверх. С потолка на него остро скалились ржавые, но всё ещё смертоносные зубья герсы - опускной железной ловушки. Вторая линия обороны красноречиво намекала, что Гиарат охраняли те же безжалостные законы, что и пещерный лабиринт: один неверный шаг - и ты труп.

Оставив позади душную тень коридора, Иллион наконец ступил на залитый безжалостным солнцем пустынный, парадный двор. Под ногами шуршал мелкий щебень, перемешанный с пепельным песком. Через несколько шагов монстролог зашлёпал по мощёному настилу, минуя десятки полуразвалившихся каменных скамей.

Внутренний двор больше всего походил на прогулочную площадку, где служители-предки беседовали или отдыхали от орденских трудов. Из его центра на Иллиона взирал древний мертвец - многовековой дуб Яродора, который под тяжестью столетий и сурового климата, подобно стражникам солёного озера, обратился в камень.

То, что окаменевший исполин принадлежал к породе дубов и был посажен одним из величайших сынов ордена, монстролог знал лишь со слов Густава - тот единственный в стенах твердыни зачитывался книгами по дендрологии. Гус любил вспоминать, как в одном редком издании «какой-то там писака» обронил примечательный факт: Яродор угробил немало сил младших братьев и казны на покупку, транспортировку и укоренение уже взрослого древесного гиганта. Чудищевед подозревал, что предок видел в этом дубе не просто могучее живое дерево, а символ, вот только об истинном его значении сегодняшний служитель мог только гадать. Но даже при этом от ствола веяло непреклонным характером и неукротимой мощью, заставлявшей Иллиона неизменно замирать в безмолвном почтении. Смотря на вековой монумент, он часто ловил себя на дерзком желании: посадить и выходить собственный саженец где-нибудь за пределами выжженных земель. В бесплодную почву Пепельной Пустоши служитель, конечно, не верил - даже теперь, когда сквозь её сухую корку чудесным образом пробились неведомые ростки - а потому сильно сомневался, что жёлуди, которых он так нигде и не раздобыл, протянут в мертвенной земле хотя бы пару недель. И всё же его будоражила фантазия: бросить вызов Пустоши и озеленить её безжизненную плоть.

Пройдя мимо дуба, Иллион скользнул ладонью по бугристой каменной коре и вскоре добрался до приоткрытых створок главного входа. Тяжёлые врата не запирали десятилетиями, давая дорогу редкому сквозняку. В удушливых комнатах Гиарата порой воцарялась такая изнуряющая жара, что побратимы нередко предпочитали ночевать прямо под открытым небом, расстилая циновки у подножия мёртвого дерева.

Поймав прохладный поток, путник протиснулся в узкий проём и очутился в чернеющем коридоре. По обе стороны во мраке угадывались два прохода с уходящими вверх лестничными маршами. Вели они в караульные казематы, с четырьмя бойницами в каждом из них. По заверению Иогастоса, в такой дозорной комнате с удобством размещался отряд из восьми арбалетчиков. Иллион не раз говаривал наставнику: если Гиарат нашпигован ловушками и оборонительными узлами, значит, предкам приходилось выдерживать затяжные осады. Однако покойный смотритель всегда выдвигал иную точку зрения: