Монструм

Густав развёл костёр. Дави, выжав одежду, развесил её у огня, после чего нарвал Вирке свежей, покрытой росой травы, а затем и сам подкрепился катагурятиной. До самой темноты путники не обменялись ни единым словом. Вскоре Густав услышал натужное сопение спутника и начал наслаждаться гулявшим по округе приятным ветерком и успокаивающим треском пламени. Но приятнейшей частью вечера оказалось то, что ливень начисто прибил лесное комарьё.

Широкоплечий устроился поудобнее, достал остатки мяса и лениво наблюдал за жующим Виркой. Во время трапезы он снова и снова силился вспомнить, почему фиолетовые облака показались ему чем-то знакомым, но вместо ответа его прошила острая вспышка боли. Зуб чуть не раскололся, наткнувшись на сухой катаружий хрящ. Перетерпев пронзающее чувство, гигант осторожно дожевал остатки вырезки и швырнул обглоданную кость в костёр. Глядя на танец огня, беглец решил окончательно отречься от законов служителя Гиарата и дать себе новую клятву. Отныне он больше никогда не прикоснётся к вонючему мясу. Завтра на этом же месте проснётся иной человек, который будет брать от жизни только лучшее - вкусную пищу, сытный кров и благополучную долю. Густав твёрдо вознамерился выковать это счастливое будущее, чего бы ему это ни стоило.

Скосив глаза на спящего Дави, почти новый Густав подумал, что сейчас было лучшее время, чтобы придушить эту трусливую обузу, но уставшее тело требовало покоя. Прикрыв веки и вновь отдавшись воспоминаниям о матери, Густав не заметил, как тяжелые порывы сна подхватили его и унесли в глубины земель мира грёз.

***

- Вставай, - прозвучал сквозь чуткий сон незнакомый, властный голос. - Вставай, кому говорю!

Густав схлопотал грубый толчок сапогом под рёбра, распахнул глаза и едва не вскрикнул от неожиданности. Во мгле, при блёклых отсветах слабого костра, над ним грозной тенью высился незнакомец.

- Живее.

Широкоплечий поднялся и увидел, что у дерева напротив с перепуганным Дави разговаривали ещё трое неизвестных. Каждый был гладко выбрит, причёсан и хорошо сложен. На ногах у них добротно сидели прочные кожаные сапоги, а стёганые штаны и тёмно-красные кафтаны-гамбезоны были густо усеяны клёпаными металлическими пластинами. Они ни капли не походили на стражу Турреса. Скорее, это были дорогие наёмники, у которых звенела в кошелях хорошая монета. Густав понимал, что за годы его отсутствия в Турресе страже могли начать платить больше, но чуйка и выговор человека перед ним подсказывали: эти люди явились издалека.

- Встань вон туда и оденься. – По всей видимости говорил старший наёмник, указывая на пятачок земли подле Дави. Дождавшись, пока Густав натянет подсохшие обноски, он смерил его тяжёлым, оценивающим взглядом и отчеканил: – Чьих будете?

- Чьих?

- Откуда приехали, кто твой дружок, что и кому везёте, откуда взяли? Всё рассказывай.

Гус украдкой скосил глаза на Дави: тот был целёхонек. Его не били и не пытали, но перепугали до такой степени, что тот лишь беззвучно шевелил губами.

- Мы едем от Тафилы… точнее, из Торговой Бухты, - торопливо заговорил Густав, силясь скрыть дрожь в голосе. - Везём книги и железный лом на продажу в Туррес. Сами мы без рода и племени, простые бродячие торговцы.

- Скверные из вас, видать, купцы, раз в таком рванье по дорогам разъезжаете, - наёмник брезгливо ухмыльнулся. - Да и тощие, как собаки бездомные. Сдаётся мне, что ты за дурака меня держишь.

Густав только сейчас осознал, как жестоко оплошал, не подготовив легенду заранее. Теперь приходилось на ходу лепить хоть какое-то подобие правдоподобной лжи.

- Честное слово! Мы решили срезать путь через пустыню, но там нас застали дикари. Отбились чистым чудом, а к ночи растрясло горячкой. Думали, те людоеды нас чем заразили, или сухой ветер продул. Но долго мы бы в песках не протянули, вот и повернули на поиски поселения в Пустоши. Мне о нём когда-то матушка говаривала. Там, у пустынников, и отлежались. В тех краях такое пекло, что одёжа сама собой в тряпки превращается, а без сытной еды - сами видите, какими мы стали. Вот и надели эти обноски. Нам просто повезло уцелеть.

Незнакомец коротко усмехнулся и мотнул головой одному из своих людей:

- Осмотри груз.

Внутри у Густава всё похолодело. Нельзя было позволить наёмникам перерыть кибитку и добраться до припрятанных на самом дне ценностей, иначе с новой жизнью можно было распрощаться прямо у её порога.

- Допустим, вы торговцы. Допустим, вырвались от людоедов, заплутали, заболели и оголодали, - наёмник опасно прищурился. - Только ответь-ка мне, бедолага, вот на что. Недавно разразилась буря, диковинная такая, словно колдуны из сказок восстали. А теперь мы встречаем вас - тоже до предела странных. Не кажется ли тебе это невообразимым совпадением?

- Кажется, но это вправду совпадение. Нам и самим не по себе.

- Ещё более странно то, что вы притащились сюда аккурат к празднеству по случаю появления на свет наследника графа Финниари.

- Про праздник мы ничего не знаем, а бури сами испугались до смерти, вот и забились под деревья. Нам бы только до турресского рынка добраться, товар сбыть, больше ничего не надо.

- Имя твоё?

- Густав. А это Дави, помощник мой.

Широкоплечий мысленно проклял себя за эту оговорку. От волнения он выдал подлинные имена. Если им удастся вырваться, Иллион без труда выведает у этих наёмников, куда подевались дезертиры.

- Я Бэрис, сержант частной стражи Общества Ловингтона. Мы держим Туррес под охраной на время праздника. А теперь по делу: что конкретно везёте?

- Ох, ну и вонища, – внезапно донеслось от кибитки, где орудовал ловингтонец.

- Что там, Клев? – спросил у него Бэрис.

- Да смердит страшно. Погоди-ка… тьфу ты, да это же мясо катаруга, не иначе. Кому в башку взбрело жарить эту отраву?

Густав похолодел, вспомнив, что за сиденьем действительно остался свёрток с куском другой, старой вырезки.

- Катаруг? - Бэрис перевёл тяжелый взор на широкоплечего. - Интересно. Двое костлявых, хорошенько так загорелых торговцев являются из Пустоши и везут жареное ядовитое мясо, но не догадались выбросить его по дороге? Даже я знаю, что катаругов жрать нельзя, их мясо убивает. Неужели другой еды в пустыне не нашлось? Эти пустынники вас, видимо, потравить хотели, да потом сожрать. Не думали об этом?

Вопросы Бэриса подтвердили догадки Густава. Из детских рассказов матери он помнил, что в Турресе прекрасно знали, кто и как выживает за счёт катагурятины. Но только не Бэрис с его ловингтонцами. Это упущение натолкнуло бывшего служителя на верную мысль: наёмники Ловингтона пришли из далёких земель, а значит, у бывших сынов Гиарата ещё оставался шанс выйти сухими из этой послебуревестной воды.

- Нет, не думали. Сглупили. Мы же мясо в Тарике купили у тамошнего пастуха. Мекхен звать его, - уверенно и нагло соврал Густав. - Кроме катагурятины и свеклы у изгнанников больше ничего не нашлось.

Бэрис молчал. Густав отчётливо видел в его глазах недоверие, но раз их не скрутили на месте, значит, шансы на спасение всё ещё оставались. К несчастью беглого чудищеведа, нарастающую панику дополнил сводящий с ума зуд на шее - он проклял собственную глупость, вспомнив, что поленился перед сном натереться мазью от кровопийц. Комар впился в затылок глубоко и жадно. Густав до боли сжимал кулаки, силясь сдержать порыв и прихлопнуть кровососа: он до судорог опасался сделать любое резкое движение, способное спровоцировать наёмников на решительные действия.

- Тарик говоришь? А я уж думал это всё сказочки для детишек. И сколько вы там пробыли?

- Где-то месяц, - быстро ответил Густав. - Обстановка там, сами понимаете, выздоровлению не шибко помогала, да и слабы мы были, чтобы через силу добраться до Турреса.

Зуд превратился в подлинную пытку. Не совладав с собой, Густав наотмашь шлёпнул ладонью по шее. Этот хлопок заставил Бэриса среагировать мгновенно: сержант ринулся вперёд и схватил его за руку.

- Что это ты удумал?

Сердце Густава ёкнуло, и он торопливо выплюнул первое попавшееся оправдание:

- Простите… виноват, сержант! Это всего лишь комар.

- Не смей больше так дёргаться, понял? – грозно приказал наёмник.

- Да, сержант… сержант Бэрис.

Ловингтонец брезгливо разжал пальцы, и бывший монстролог шумно выдохнул от облегчения.

- Сержант! – окликнул командира, копошившийся в кибитке ловингтонец. - Тут под железом и книгами четыре здоровенных куска бронзы. Старые, патиной покрыты.

- Бронзы?! – сорвалось с губ ошарашенного Дави.

Густав заметил, как взор Бэриса в то же мгновение переменился, вспыхнув хищным блеском. Теперь паника сдавила не только грудь широкоплечего, но и всё его естество - чуйка истошно вопила о том, что всё начало заходить слишком далеко.

- Твой дружок, видимо, не в курсе. Бронза, значит… Любопытно. Насколько я знаю, ввозить и торговать металлами и сплавами в Дун-Эдане без торговых грамот нельзя. А у вас тут и сталь, и бронзовый сплав разом. Знаешь, что во всём этом меня смущает? Что вы не шибко-то похожи на поставщиков, да и телега у вас непривычная для такого дела. Но я готов допустить, что это просто досадное недоразумение? Что ж, оно легко решается. У тебя ведь наверняка припрятаны две торговые грамоты на ввоз и продажу бронзы и железа в землях графа Финниари, я прав?

Густав онемел, не в силах изрыгнуть ни единого слова лжи. Вместо ответа он обречённо повернул голову к Дави. Младший дезертир смотрел на него взглядом, в котором ошеломление стремительно уступало место лютой, выжигающей нутро ненависти. Если бы не опасное положение, Дави прямо сейчас вцепился бы обманщику в глотку.

- Я прав? - уже грозно повторил сержант.

- Да… да-да конечно…

Бэрис требовательно раскрыл ладонь.

- Позволь, я взгляну. Если грамоты подлинные, мы вас проводим до Турреса.

- Да-да, сейчас... – Густав медленно опустил пальцы в прореху кармана, в котором уже давно не было ничего, кроме дыры, и решился на отчаянный шаг. – Дави, убери это! – успел только крикнуть широкоплечий, пытаясь переключить внимание сержанта и занося кулак для сокрушительного удара, но закончить маневр не успел - Бэрис с размаху впечатал свой лоб ему в лицо.

Дезертир полетел назад, проваливаясь в беспамятство, и сильно ударился затылком о ствол сосны. Приоткрыв веки, он сквозь пелену увидел, как двое ловингтонцев повалили Дави, а третий уже вязал молодому руки за спиной. Этот вид вскоре заслонили ловингтонские сапоги.

«Как же так…» - успела промелькнуть мысль в гудящей голове Густава за миг до того, как сержант Бэрис с размаха впечатал подошву прямо ему в лицо.

Глава 3

Иллион в глубоком недоумении разглядывал останки упавшей с неба кровавой загадки. До этого он не сомневался, что из сферы выпало одно создание, пускай и сотворённое вопреки естественной природе. Но теперь исследователь рассудил иначе: в небесную высь занесло сразу двух существ, намертво сцепившихся то ли в предсмертном ужасе, то ли в пылу свирепой воздушной схватки.

Послышался натужный вздох. Иллион коротко покосился на небесного мальчика - тот по-прежнему лежал без чувств подле каменного дерева. Дышал малец ровно, изредка сипел, что чудищевед приписал остаткам соли у глотки. Буря с дождём хорошенько разогнала удушливую серную вонь. Першение в горле монстролога от этого не прекратилось, но оставалось терпимым, а потому он позволил себе подольше задержаться у растерзанных останков второго пришельца. Или пришельцев.

Монстролог подобрался ближе к двум лежащим рядом кускам плоти. То были часть туловища и мощная лапа, бесспорно принадлежавшие одному животному. Их покрывала буровато-жёлтая короткая шерсть, под которой рельефно бугрились жгуты мощных мышц. Тварь определённо отличалась недюжинной силой и, судя по всему, была опасным хищником. К такому выводу Иллиона склонила не только развитая мускулатура, но и торчащие из подушечек серпы когтей, прятавшиеся в кожистых мешках. Служитель осторожно надавил на подушечку, и наружу выдвинулся кривой шип длиной с его мизинец. Монстролога не покидала стойкая уверенность, что он прекрасно знает, чьи это были останки, но память наотрез отказывалась подкидывать ответ.

Перебравшись к третьему куску туши, исследователь принял его за изогнутый хвост, который вполне мог сойти и за конечность необыкновенно крупного насекомого или паукообразного. Вместо шерсти эту часть тела покрывал иссиня-чёрный хитиновый панцирь, усеянный редкими жёсткими щетинками, которые тянулись ровными рядами. Из уцелевшей верхушки возможного хвоста торчало нечто похожее на блестящее смертоносное жало. Иллион склонился над ним почти вплотную и приметил, что острие было надломлено у самого корня - из трещины лениво и густо сочилась тёмно-зелёная жижа.

«Кровь или яд?» - мысленно вопросил чудищевед.

Оторвав лоскут от тряпки для полировки головы Вермила, Иллион в несколько слоёв обернул им ладонь и осторожно ухватился за острие. Расшатывая шип из стороны в сторону, он умудрился сильнее надломить прочный хитин и с костяным треском выдрал из «хвоста» сочившееся ядовитой зеленью жало.

Монстролог принялся вертеть трофей перед глазами, и тут память услужливо воскресила образ - пожелтевшую гравюру, на которой для сравнения размеров была изображена человеческая ладонь. Тот набросок был приложен к какому-то старинному фолианту, посвящённому гибридным видам чудовищ. Однако название труда или существа всё никак не проступало из дымки забывчивости.

- Есть мысли, Вермил? Где мы могли это видеть?

- Поверни ещё раз. Панцирь, жало… А у самого основания, на изломе, есть что-то ещё?

- Погоди-ка, - служитель осторожно приподнял обрубок плоти со стороны рваного края. Гладкий хитин у самого корня внезапно сменялся крошечными, испачканными сукровицей клочьями светлой шкуры. Осмотрев место стыка, Иллион понял, что волокна мышц в этом хвосте были в точности такими же, как и на двух других кусках растерзанной туши. - Охренеть! Ты понимаешь, на что мы смотрим?

- Это точно гибрид. Тебе повезло, что от скуки я косил глазом в твои книги.

- Да, но что это за гибрид?

- Тогда тебе не повезло. Я задремал аккурат на Аграции обыкновенной.

- Нет, это не она. Думай же, давай, головушка, думай, - затараторил Иллион, и лихорадочный шёпот возымел силу. - Стой! Как же там было? К подвиду «Химер» принято относить… принято относить… да как же её там? Манра… минта… манти, мантикора! Да-да, мантикора! Говна Гусу за воротник, Вер, да это же мантикора!

- Мантикора?

- Да! Нечего было дрыхнуть. Но я могу рассказать, что это за зверь, если хочешь.

- Будто у меня есть выбор.

Иллион с восторгом принялся просвещать Вермила. Жадный до знаний служитель узнал об этих тварях из хранившегося в библиотеке Гиарата труда о гибридах, между страниц которого он когда-то нашёл старую и весьма занимательную заметку-заключение:

«Указываем:Выводы и настойчивые прошения Грудда Альявфе исключить Мантикор из подвида «Химер» и причислить оных к «Вихирнам» - отринуты собранием старших Эревнитов Гиарата.

Причины: подвид «Вихирн» вмещает в себя редчайших представителей «Гибридов» и выделяется среди других семью верными признаками, от стремительных регенеративных способностей до уникального состава и свойств выделяемых ими ядов. Мантикоровский же токсин губителен преимущественно для анцыбалов, субунаформов да торфяников - и сие есть исключительная черта порождений колена «Химер». Опричь того, мантикоры обладают всего двумя из семи особенностей «Вихирн». Подобные же правки в общем уложении повлекут пагубные задержки при подготовке выдвижных охотничьих групп и внесут путаницу в обучение молодых эревнитов.

Грудду Альявфе доставить решение с вразумлением:

Собрание старших Эревнитов Гиарата настойчиво велит вам впредь прекратить всякие суждения о мантикорах как о «благородных созданиях» и умерить гордыню в попытках склонить собрание к переписыванию «Маднессара». Мы честно приемлем переданные вами свитки с подробным начертанием внешнего вида и годовых повадок мантикор - они сподобили орден продвинуться в самостоятельном изучении этих существ и пополнить блок, отведённый им на страницах «Маднессара».

НО, ПРЕДУПРЕЖДАЕМ!

Вы имеете искажённое представление о нраве мантикор, и в деле вами движет не строгий учёный интерес, а неоправданный восторг перед сими хищниками. Ваши утверждения, будто мантикоры безвредны от вешнего тепла к лету и от осенней прохлады к зиме, суть ничем не подкреплённые домыслы. В небрачные поры они продолжают нести смерть, и охотники Гиарата полны горького опыта встреч с мантикорами в эти времена года. Коль откроется, что речи ваши затуманили представления людей об этих тварях и привели к пролитию безвинной крови, орден станет вынужден принять в вашу сторону решительный и грозный суд.»

- Субунаформы? Это ещё кто?

- Так называли плотоядных живых существ, которые внешне маскировались под обычные природные объекты, но внутри имели лишь сложную систему жидкостей, заменявшую им привычные большинству чудовищ органы.

- Ничего не понял.

- Представь, вот увидел ты лужу подсохшей грязи.

- Представил.

- Допустим, ты ткнул в неё палкой и пробил наружную корку.

- Допустил.

- Если ты вытащишь сук, и кончик останется грязным, то ты просто поковырялся в грязи.

- До безобразия логично.

- Но если из этого задвигавшегося месива хлынет густая жижа, чаще всего синего цвета, или если лужа начнёт, так сказать, защищаться, то тогда ты столкнулся бы с субунаформой.

- Ты будто плевки Гуса описываешь.

Иллион издал короткий смешок.

- Что-то вроде… кхм, – у монстролога сильнее запершило в горле.

Воздух ощутимо наливался серной, удушливой тяжестью.

- Ладно, я уловил суть этих тварей. Давай лучше пойдём отс…

Однако слова Вермила и подступающий серно-солёный яд не смогли остановить Иллиона. Он упорно продолжал делиться знаниями о мантикорах, поскольку видел в задержке на рассказ редкую возможность остаться подольше подле останков первого в его жизни чудовища - не описанного сухими строчками или показанного всего лишь рисунками из книг, а настоящего, пускай и мёртвого доказательства существования Монструма.

Через десяток слов речь Иллиона перескочила на Грудда Альявфе. При жизни этот опальный исследователь завершил спорный труд «Гибриды. Что нам о них не рассказывают?». В нём автор наперекор всем упрямо причислил мантикор к колену «Вихирн», сделав это через три года после отказа от гиаратовских эревнитов - насколько понял Иллион, так в ордене величали учёных-монстрологов. Пострадал ли кто-либо от выводов вольнодумца и настигла ли его орденская кара, нынешний служитель разузнать не сумел: имя Альявфе в хрониках больше нигде и никем не упоминалось. Он оставил после себя миру только один, и то подвергнутый местами сомнениям текст, посвящённый подробным описаниям необычных «чудовищ-смешанцев».

Альявфе живописал мантикор большими, достигавшими до трёх метров в высоту «благородными созданиями»; с туловищем и лапами львов, их голову покрывала густая грива, среди которой скалилась уродливая человекоподобная морда, а венчал этот облик длинный скорпионий хвост. Иллион отчётливо помнил, как автор выделял этих хищников чернилами, называя «ВЫМИРАЮЩИМ ВИДОМ». Из-за едких кислотных соединений мантикоровский токсин считался смертельно опасным: людей он подводил к погребению за считаные часы, анцыбалов и торфяников сжирал за неделю, а субунаформов и вовсе «выжигал на месте». Причиной тому была уникальная природа яда, превращавшая «элементы живой субунаформной субстанции в растворяющие самих себя образования», что несло мгновенную смертьдля столь дивной формы жизни. При всём том вытяжка из ядовитой железы мантикоры ценилась как незаменимый алхимический ингредиент. Крохотная капля такой жижи «стоила не меньше ладони аргентовых фунов». Чудищевед знал: фунами называли монеты на севере Антала, в землях княжества Эннрас, которое, как говорили жители Торговой Бухты, благополучно процветало и по сей день, и откуда был родом сам Альявфе.

В ходе монолога Иллион никак не мог поверить в столь щедрую милость судьбы. Буря подкинула к его ногам один из величайших даров, о которых только мог грезить монстролог. И дело крылось далеко не в баснословной цене яда, хотя и этот довод весил немало. Для сына Гиарата ценность находки заключалась в ином: в его руках оказался трофей, какие в былые эпохи служители стаскивали в твердыню из разных концов света. Даже если Иллиону не удастся найти жалу достойное применение, отныне у него было что показать Густаву и Дави. Но навряд ли побратимы так запросто поверят ему на слово, а значит, непременно попросят привести их к останкам разорванного монстра.

В глубине души старший служитель ни с кем не желал делиться находкой. Он не сомневался: Гус точно смекнёт, сколько идалов сулит мантикоровский токсин, и настоит на его продаже какому-нибудь алхимику, учёному или врачу, потому что деньги были сегодня важнее радости от обладания, пусть даже и редчайшим в мире доказательством существования Монструма. Иллиона подобная участь для жала не устраивала по двум причинам. Во-первых, кто в здравом уме поверил бы, что на продажу принесли часть мантикоры, существование которой люди Антала могли признать разве что в сказочных вымыслах? Во-вторых, как бы служитель ни пытался подавить проснувшийся в нём эгоизм, единоличным владельцем жала он теперь считал только себя самого. От принятия своей жадности Иллион глубоко вдохнул и тут же зашёлся раздирающим грудь серным кашлем.

- Захлопни уже рот и беги отсюда. Твоё жало, твоё, всё, покорись желанию. Я тебя не осужу. Но будь добр, не дай нам тут задохнуться.

Откашлявшись, Иллион решил не перечить словам внутреннего голоса, а потому завернул шип в ткань, припрятал свёрток на дно сумы и едко пошутил:

- Смотри не поранься там.

- Это не моя голова.

- Тебе сложно подыграть, что ли? Кх-кгхм…

- Ты лучше нашу голову оберегай.

- Будет сделано, о сударь нашей башки!

Иллиона одолел жуткий кашель, и пока он боролся за вдох, то приметил, как у небесного мальчика судорогой свело шею.

Закинув мешок через плечо, монстролог метнулся к ребёнку и прислушался. Дыхание мальца оставалось ровным, но в груди уже клокотала свистящая хрипотца. Чудищевед подхватил пришельца и со всей возможной бережностью взвалил себе на плечи. Прежде чем тронуться в путь, он бросил прощальный взгляд на растерзанную тушу мантикоры. Ему было жаль, что наступавшая серно-солёная вонь и грядущее испытание тела и духа не позволяли унести с собой больше частей монстра. Но сын Гиарата не сомневался, что однажды вернётся, пусть даже к прогнившим или истлевшим до белых костей останкам.

Неохотно развернувшись, Иллион зашагал в сторону Тарика.

Когда резь в горле, носу и глазах наконец утихла, чудищевед сделал короткий привал на опушке каменного леса. Он аккуратно сгрузил ребёнка на землю и тщательно ополоснул лицо пресной водой. Затем принялся под ворчливый голос Вермила промывать мокрыми пальцами рот небесного гостя.

- Давай только без этого своего самобичевания, ладно? Ну не скажешь ничего про жало, ну и что с того?Твоя глупая совесть ни в чём нам не поможет, а я уже чувствую, как твои терзания давят на меня. Ты что, раздавить меня вздумал?

- Нет, просто…

- Просто забудь про своё детское чувство справедливости. Мозги у тебя вроде созрели, а ты всё силишься быть для всех хорошим. Так услужи мне, оставь жало себе и перестань переживать. Меня хотя бы сдавливать перестанет.

- Хорошо… постараюсь больше тебя не мучить. Спасибо, Вер!

- Да хорош тебе спасибкать. Просто уймись. Взял трофей для себя - и точка, нечего ради меня стараться. Лучше подумай о другом.

- О чём же?

- Сферы. Сколько мы их увидели, сотни, тысячи? Ты хоть представляешь, как много таких вот пришлых могло рухнуть на материк? Кто-то точно погибнет, но сколькие могут выжить?

- Полагаешь, мы можем наткнуться на живую мантикору?

- Меня куда сильнее страшит то, что мы можем повстречать кого-то поопаснее живой мантикоры.

Иллион промолчал, но слова Вермила заставили его всерьёз задуматься.

«И правда, что ещё могло прилететь к нам извне и остаться в живых?»