Монструм

«А если они заботились не о том, чтобы защитить внутренности? Может, задача заключалась в том, чтобы ни в коем случае не выпустить кого-то или что-то из недр Гиарата наружу, в мир? Да-да, я знаю, что ты скажешь: тогда бойницы следовало развернуть и внутрь крепости. Рискованная затея, согласен. Но присмотрись: слишком уж много рубежей сдерживания идёт от твердыни к выходу за Ардеганты. Сначала внутренние ловушки, затем крепостной вал под перекрёстным обстрелом, а в довесок - хитрый лабиринт. Такое чувство, будто эваримы в первую очередь возводили тюрьму, а не крепость, в которой можно было пережить нападение. Хотя… Гиарат вполне пригоден сразу для двух этих целей.»

Мысль казалась Иллиону интересной, но неправдоподобной. Для себя он давно рассудил, что старый учитель просто развеивал скуку, сочиняя легенды вокруг истории ордена.

Миновав проходы и вырубленную в массиве красного дерева арку, путник шагнул под своды круглого зала, залитого мягким светом благодаря слаженной системе оконных проёмов и зеркал-отражателей. В уцелевших хрониках это грандиозное помещение именовали «церемониальным», иногда «тронным», но как бы его ни нарекли, для смотрителя величественный чертог оставался красивейшей частью обители.

На краткий миг Иллиону почудилось, будто зал изменился, словно недавняя буря пробудила и разгневала незримых обитателей, и теперь призраки древних служителей воинственно взирают на пришедшего потомка с высоты окон. Воображаемые взгляды сдавливали грудь тревогой. К счастью, морок быстро рассеялся, уступив место привычному благоговению перед безупречной архитектурой тронного зала Гиарата.

Сводчатый купол, облицованный тёмно-красными панелями с остроконечной резьбой, являл собой шедевр древних мастеров. И всё же его великолепие уродовало огромное сажное пятно, расползшееся от центра почти в два роста Густава. Глядя на этот недосягаемый потолок, Иллион всякий раз ломал голову: как предки умудрялись поддерживать чистоту на такой высоте? Да и как вообще можно дотянуться до сердцевины купола? Основание его парило в пятнадцати метрах над полом, а в арсенале Гиарата не водилось лестниц, способных достать хотя бы до стыков стен и краёв свода на двенадцатиметровой высоте. Нынешний смотритель надеялся отыскать разгадку в архивных манускриптах, но поиски ничего не дали. В глубине души он понимал, что эта потолочная загадка, наверное, уже никогда не будет разгадана.

Опустив глаза, Иллион вгляделся в центр чертога. На безупречно отполированных плитах покоился внушительный круглый стол, окружённый искусно вырезанными из красного дерева пятьюдесятью креслами. Посередине массивной столешницы красовалась сложная конструкция, выкованная из железа, редких пород дерева и цветных минералов - детально воссозданная рельефная карта Дэл-Илана. На ней отчетливо угадывались четыре материка, в том числе и Антала, с россыпью северных и южных архипелагов. Иллион потратил немало недель жизни, изучая этот настольный мир и поражаясь ювелирной точности древнего ремесленника, запечатлевшего каждую складку пустыни и каменистые изломы ардегантских гор. Казалось, пролети он над материками на спине мантикоры, его взору открылись бы точно такие же ландшафты. Хотя рельефную карту, возможно, сработали так давно, что география мира вполне могла измениться до неузнаваемости.

По обе стороны от центрального тяжеловеса протянулись ряды длинных прямоугольных столешниц на тонких ножках, окружённых десятью стульями на каждый. Церемониальный зал мог без труда усадить до четырёхсот человек, оставив достаточно пространства, чтобы вместить вдвое больше стоящих гостей. Иллион замер, воображая, как эти стены оживали в эпоху величия ордена. Вот он оказывается на шумном пиршестве, где чертог наполняют сотни братьев, а вот - на тайном совете, где люди самых разных мастей склоняются над столами, взывая к мудрости или к помощи верховных служителей.

К подобным фантазиям Иллиона склонял не только вид церемониального зала, но и богатые на истории и в то же время скрывавшие множество тайн стены. Строительного камня, из которого их возвели, нигде не было видно, потому что его прикрывали слои гладкого красного дерева. Местами в стены врезали гранитные плиты с историческими барельефами. Отчасти из них сегодняшние служители черпали знания о прошлом твердыни и быте гиаратовского общества. Место между гранитными плитами заполняли с десяток висевших пустых картинных рам. Иллион знал, что сами холсты исчезли задолго до его появления в твердыне, потому что Иогастос и сам никогда не видел в этих рамках ни единого полотна. Под каждой рамкой в стене выбили стеллажи, которые сегодня были забиты книгами под завязку. Хранили в них только развлекательную литературу, если только кто-то случайно или намеренно не убирал в них учебник или справочное пособие, чего сам Иллион никогда себе не позволял.

Другой, подогревавшей воображение Иллиона, особенностью зала стали разделявшие его на равные части линии светлого дерева, протянувшиеся от основания стен к центру купола, где бесследно пропадали в чёрном пятне. Все отделённые части зала, помимо разнообразных настенных барельефов, отличались друг от друга прекраснейшими и невероятно тяжёлыми гранитно-железными дверьми. На каждой из них на уровне глаз выбили символы, подсказывающие на эваримском языке, в какое крыло твердыни они вели.

В правой части церемониального зала открытой была только одна из двух не заколоченных железными прутьями дверей – символ «Грау-Нэхста», подсказывал на эваримском, что она вела в «Обитель опыта» и в первый корпус библиотеки. Иллион понятия не имел, сколько изначально она насчитывала корпусов, потому что служителям теперь свободна была доступна только первая секция. Остальные же обратились в каменный курган, обломки которого не смогли бы сдвинуть с места даже двадцать человек. Но если судить по масштабам обрушений, Иллион бы сказал, что корпусов было от шести до восьми, поэтому вид потерянных под обломками и огнём пожара в третьем корпусе знаний хладнокровно резал его преданное ордену сердце. В первом корпусе хоть и сохранилось большое количество книг, но Иллиону от этого было не легче. История, география, химия, алхимия, ботаника, законы, кодексы, бестиарии, списки научных открытий, хирургия, океанология, учебники, справочники, словари, фолианты, атласы - чего только безвозвратно не потерял Гиарат за века своей засушливой спячки.

На ближайшей к библиотеке закрытой двери зала эваримский символ сообщал: «Обитель знаний». Иллион понятия не имел, чему в нём могли обучать, но склонялся к догадке, что там юные служители получали от мудрейших необходимые для собственного выживания и защиты Дэл-Илана знания. К сожалению Иллиона, знания эти были намертво замурованы. Сколько бы он ни пытался вместе с собратьями сдвинуть хотя бы одну из закрытых дверей - всё без толку. Они были слишком тяжёлые, хотя без влияния страха перед очередным обрушением тоже не обходилось. Одно только нынешний смотритель знал наверняка, согласно сюжету одного из настенных барельефов, знания о боевом ремесле ученикам передавались не в Гиарате, потому что где-то в горах для этих целей построили тренировочные бастион и полигон. Иллион не раз пытался их отыскать, сотни часов он провёл за исследованиями инсталляции материка, барельефов и штудировании десятков книг с картами, но найти древние сооружения или их руины ему так и не удалось.

Следующей была дверь без гравировки, а после неё обители «медицины» и «науки» и уже с левой стороны открытый проход в жилые помещения. Только одна дверь, которая разительно отличалась от других размерами и отделкой, воспринималась Иллионом воплощением таинственности. Она высилась в центре дальней стены церемониального зала. Служитель думал, что за ней было руководящее крыло твердыни, потому что именно перед этой дверью стоял трон Велимира, последнего известного верховного правителя ордена Гиарата. Один из барельефов подробно изображал масштабную битву людей с ордой окологуманоидных тварей, в которой именно Велимир выступил полководцем. Широкий в плечах, длиннобородый могучий воин с суровым взглядом и прямой королевской осанкой. Даже после смерти великий воин одним своим видом придавал Иллиону твёрдости духа и будто морально поддерживал его из глубин мира мёртвых. По крайней мере так служитель воспринимал изображение верховного правителя, чего нельзя было сказать о Густаве и Дави, смевших ради развлечения занимать трон Велимира и пародировать его. Этого Иллион тоже никогда себе не позволял.

Одного лишь исторического украшения недоставало главному залу – множества покрытых патиной бронзовых статуй служителей-предков. Когда Иллион только прибыл в Гиарат, нетронутых статуй было тридцать восемь, сейчас их осталось двадцать четыре. Нескончаемые трудные времена вынуждали служителей распродавать атрибуты своей бесценной истории, потому что иного способа добычи жизненно необходимых вещей из запустынья они не видели.

Бронза на землях Антала считалась одним из редких сплавов, потому что, со слов купцов из Торговой Бухты, «на материке до сих пор не было найдено ни одной залежи меди», которыми в изобилии были богаты северный и южный материки. Поставщики оттуда просили за неё неподъёмно много, порой один слиток стоил в разы дороже горсти исключительных в своей красоте драгоценных камней. Торговцы, кузнецы, бронники, портные, архитекторы, да и многие другие ремесленники были готовы выложить немалую сумму всего лишь за килограмм. Неудивительно почему служители-предки увидели в этой нужде возможность заработать на собственное выживание.

Распил истории Гиарата начался задолго до рождения Иогастоса, его старшие наставники, которых Иллион не застал, рассказывали: когда-то твердыню полнили сотни изваяний, и мол, было время, когда на каждой кровати жилого корпуса отдыхал один из бронзовых предков-служителей. В детстве самого Иогастоса нетронутых статуй насчитывалось около восьмидесяти штук, и большая их часть занимала стулья тронного зала.

Теперь же большая часть богатства служителей ордена была распилена на куски и рассортирована на складе жилого корпуса по частям: кисти, руки, стопы, ноги, головы, головы с шеей, туловища, уши, пальцы, элементы бронзовой одежды и немногое другое. Всё это сокровище ждало часа, когда его продадут в будущих торговых вылазках. Двадцать четыре оставшиеся статуи Иллион не хотел трогать и расставил их рядом с троном Велимира, чтобы они служили памятниками величественного прошлого Гиарата. Сегодняшнего смотрителя огорчало, что среди разнообразия образов он не нашёл того, кто хотя бы отдалённо походил на последнего верховного правителя твердыни, поэтому без какого-либо разбора выбрал несколько случайных изваяний.

Иллион сохранил двадцать четыре статуи исходя ещё из запасливых соображений, но главная причина крылась в отвращении к распилу бронзы. Во время процесса служителю казалось, что он своими же руками расчленяет не просто историю Гиарата, а живых людей, которые из-за бронзового плена не могли сопротивляться жестокой судьбе. Последний раз он пилил статуи два года назад и мысли об убийстве братьев-предшественников заставили бросить это занятие и расставить в зале памятники прошлому. Иллион конечно понимал, почему предкам пришлось начать заниматься таким отвратительным занятием, но осознание этого всё равно не позволило ему сбросить с себя оковы, как говорил Вермил, «надуманной вины» и мыслей, что он пилил и продавал собственную душу. Не раз бывало и такое, что выходец из Торговой Бухты просил прощения у бронзовых останков, только Вермил остро осуждал такое поведение управленца их общей головы, и настаивал, чтобы тот прекратил разговаривать с кусками сплава, но Иллион в ответ всегда однообразно отшучивался:

- Ну с твоей же головой я разговариваю.

- Голова это не моя, и ты это знаешь.

- Знаю-знаю… зануда.

Только сейчас Иллиону было совсем не до разговоров и уж тем более до нравоучений Вермила, потому что промелькнувшая в разуме мысль об украденной бронзе пробудила злобу, которая поторопила его в сторону хранилища.

Служитель точно помнил количество бронзовых остатков, потому что он один в последнее десятилетие занимался распилом и сортировкой сплава, а уж его складским навыкам можно было позавидовать. Замки на сундуках остались нетронутыми, но с широкого короба сбили застёжку с проушиной. Из него пропали две пары ног и два туловища с целыми головами и руками – это были части двух статуй, ставших последними жертвами в работе Иллиона.

- Вот же сука! Я тебя собственными руками придушу, - прорычал Иллион сквозь сжатые зубы.

Иллион готов был поклясться на Ксернате, что идея кражи принадлежала исключительно Густаву, но никак не мог уразуметь, почему благоразумный Дави позволил Гусу забрать бронзу. Хотя нынешний смотритель твердыни принимал и другую догадку - хитрый жук ловко обманул сразу всех. Но это для Иллиона было уже неважно, потому что принял твёрдое решение касательно судьбы улизнувших воров. Если бы предатели просто сбежали, то они бы отделались изгнанием, но кражу смотритель не мог оставить безнаказанной.

По крайней мере так наставлял себя Иллион, но на самом деле боялся признать то, чего опасался на самом деле. Суть опасений состояла далеко не в самой краже, а в том, какую угрозу могли навлечь двое дезертиров на Гиарат и Тарик. Обмолвись они хоть словом, что в горах Пепельной Пустоши скрывалась умирающая твердыня с набитой бронзой кладовой и всего одним охранником, то сразу бы нашлись десятки, если не сотни желающих поживиться сокровищем ордена. Иллион слабо верил, что искателям сокровищ удастся преодолеть пещерный лабиринт, но не исключал, что привести их через него мог сам Гус, или того хуже, взять вместе с сообщниками в заложники тариканцев и склонить служителя отдать весь имевшийся на складе запас сплава. Если бы над тариканцами действительно нависла такая угроза, то Иллион не задумываясь отдал бы захватчикам сокровище Гиарата, чтобы только спасти жителей Тарика, которых он считал семьёй - сокровищем куда ценнейшим, чем вся бронза Дэл-Илана.

Иллион решил действовать на опережение.

Служитель прикинул: если воры поехали в Туррес, то им нужно было распродать бронзу именно в деревне, иначе риски ограбления разбойниками или конфискации подозрительного груза стражниками повышались бы с каждым преодолённым километром. Служитель больше склонялся к тому, что их пришибут, потому что они ничем не отличались от пустынных дикарей. Однако Гус всё-таки был башковитым, поэтому вполне мог отыскать старых знакомых матери или подкупить кого надо и обойтись малымижертвами. Но это было лишь одно из предположений Иллиона, потому что он знал со слов знакомых купцов Торговой Бухты: Туррес - не лучшее место для сбыта неведомо откуда взявшегося сырья, там с торговлей дела обстояли строго. Вот только никто не мешал Густаву распилить бронзу на крохотные кусочки и осторожно сбыть их маленькими партиями ремесленникам, купцам или ростовщикам. В любом случае теоретические шансы на успешный побег и торговлю у Гастава и Дави были, и осознание этого злило смотрителя, подгоняя отправиться в путь как можно скорее. Иллион не исключал, что вполне может нагнать воров прямо в Турресе, пока они будут вынужденно и медлительно распродавать награбленное по крупицам.

Однако же Иллион не мог прийти в Туррес со стороны пустыни, будучи облачённым в привычное тряпьё, это привлекло бы к нему опасное внимание. В Торговой Бухте многие знали его ещё по детству, да и покровительствовал ему Иогастос, который и сам при жизни был на хорошем счету у местных торговцев. Только вот Туррес был для служителя диким краем. Иллион странствовал по этой деревне через фантазию и рассказы Гуса, который бывал там взаправду, как и его матушка, несомненно оставившая сыну в наследство несколько торговых знакомых или знаний о том, как этими знакомыми можно обзавестись. Оттого положение у Иллиона сложилось не из лучших: он намеревался добраться до места, где Гус мог оказаться своим среди чужих, а он – чужеродным. Всё-таки служители внешне ничем не отличались ни от тариканцев, ни от пустынных дикарей, а таких издавна боялись и презирали, как-никак они были потомками изгнанных преступников. Даже если тариканец попробовал бы сбежать из Пепельной Пустоши и притвориться случайно забредшим и выбравшимся из пустыни бедолагой, то его бы быстро раскусили. Среди тариканцев никто не блистал умом, а их поведение и манеры любому, пусть даже последнему деревенскому пьянице, показались бы дикарскими. Чего уж говорить о том, что каждый из пустынных людей был худ как сук, болезненный вид вкупе со слабыми ножками и ручонками сразу же выдавали мало на что годного работника. Да и одежда из мешковины и катаружьей шерсти тоже не внушила бы доверия даже последнему пьянчуге с окраин Турреса или Торговой Бухты. Но у Иллиона нашлись качества, которые могли помочь ему добраться и задержаться в Турресе: несмотря на худобу, лицо у него было благородное, в какой-то мере он был образован, начитан и обладал поведением свойственным жителям Антала, так что, он вполне мог сойти за достойного и затерявшегося в пустыне Пепельной Пустоши «своего» человека. Только одного недоставало наспех сотканной легенде – одежды поприличней.

- Сундук!

Служитель вылетел со склада и помчался по лестнице на второй ярус, в комнату, которую некогда делил с Густавом и Дави. Жилое крыло было вместительным, в нём стояли двадцать пять коек на два широких пролёта и столько же соседствовавших с ними прикроватных тумб, и сундуков. Пользоваться помещениями верхних ярусов не представлялось возможным, каменная лестница, которая вела на третий, четвёртый и пятый ярусы давно обрушилась. Служители сумели лишь частично разобрать завал, но восстановить лестницу никто не рискнул из-за боязни повреждения стен или полного обрушения здания.

Оказавшись в комнате, Иллион кинул обеспокоенный взгляд на свой сундук, тот выглядел нетронутым, чего нельзя было сказать о двух других. Воры забрали с собой все пожитки, оставив только развёрнутый на кровати Густава свёрток серой мешковины.

- Им явно не терпелось уйти отсюда. Видимо только и ждали пока ты уйдёшь в Бухту. Илл, посмотри на сундук. Ты его точно не так ставил.

Иллион присмотрелся и на мгновение замерло сердце, ларь впрямь немного сдвинули с места. Он метнулся к сундуку и просунул за него руку.

«Если ты посмел… я тебе ноги вырву, скотина недобитая!»

Просунув руку за тяжёлый сундук, служитель нащупал собственные опасения - стенное отделение оказалось пустым. Иллион выдолбил его пять лет назад, через несколько дней после смерти Иогастоса, и хранил там одноручный арбалет с тремя болтами. Это оружие не относилось к реликвиям прошлого Гиарата, его как-то выиграл в карты предшественник Иогастоса и передал в наследство следующему смотрителю твердыни. Иогастос продолжил молодую традицию, поэтому, когда впервые почувствовал, что здоровье уже подводило, передал Иллиону вместе с титулом оружие и приличный костюм, который он заказал специально для преемника у портного в Торговой Бухте. Для сегодняшнего смотрителя этот арбалет стал личной реликвией, символизирующей возложенную на него ответственность, оттого воровство килограммов бронзы не шло ни в какое сравнение с кражей столь ценного для Иллиона предмета.

- Илл, не гневайся. Это нам ничем не поможет.

- Ещё как поможет.

- Чем же?

Иллион оставил вопрос без ответа, потому что приготовился спустить с цепи закипевшее желание разнести в щепки кровать Густава, выгнать из комнаты весь оставшийся от дезертира запах, уничтожить любое присутствие его духа в стенах твердыни. Но служитель всё же сдержался, поскольку решил заключить гнев внутри себя и позже выместить на безнравственном предателе. Злость в душе Иллиона стремительно остыла, и служитель спокойно начал собираться в Туррес.

Открыв сундук, Иллион бегло осмотрел бедное содержимое: несколько нарезанных кусков мешковины для заплаток немного прикрывали сложенный костюм смотрителя твердыни.

- Ты погляди, а его не взял. Видимо постыдился такое воровать.

- Нет. Это издёвка, я уверен. Гус так со мной попрощался. «Подавись этим тряпьём, «смотритель» Гиарата».

- Так может, мы и подавимся. Давай забудем про…

- Нет!

Резко отринув предложение Вермила, Иллион достал из сундука подаренный Иогастосом комплект смотрителя и аккуратно переложил на свою кровать. Одежду покрывал тонкий слой пыли, но ткань осталась целой, цвета не потускнели, выглядел наряд так, будто его только что вынесли из долгого пребывания на складе портного. Рядом с ним служитель поставил чёрные кожаные сапоги, блестящие и вполне удобные, это Иллион понял на первой же примерке. Сама стопка одежды начиналась с трёх белых элементов: двух портянок и белой как соль рубашки с длинным рукавом, полным набором пуговиц и острым воротником. Под ними были сложены чёрные жилет и брюки из шерсти. Иллион боялся даже помыслить сколько денег ушло на пошив только этих двух элементов комплекта. Под брюками торчал в стороны кожаный ремень на пояс с отделениями для склянок. О таком ремне мечтал Густав, и то что он испытывал, заметив его на Иллионе, трудно описать приличными словами. В нижней части стопки лежала плотная накидка с капюшоном, которая могла послужить разным назначениям, например, подкладкой под голову на случай прохладной ночёвки вблизи от Торговой Бухты. Завершали комплект: небольшая кожаная наплечная сумка, и лежащий в ней кожаный кисет на шею с продетой через верхушку стальной цепочкой.

У Иогастоса был точно такой же костюм, но бывший смотритель редко надевал полный комплект. Лишь кисет он никогда не снимал с шеи, потому что хранил в нём дорогой для себя предмет – куриную косточку.

«Я вкуснее курятины в жизни ничего не ел. Вот тут у меня лежит косточка той самой курицы. Эх… я бы все идалы сейчас отдал за одну куриную ножку.»

Так много раз говаривал Иогастос, вспоминая молодые деньки, но лишь единожды захмелев от привезённого из Бухты вина, примерно за год до смерти, по воле пьяной головы он откровенно рассказал, какая печальная история крылась за обычной костью.

«Я её очень любил… Ты понимаешь? Я чуть не сдох тогда, но она откармливала меня бульоном несколько дней. Понимаешь, Илл? Куриной ноги не пожалела, слышишь? Целую куриную ногу отдала только мне. Знаешь о чём я жалею больше всего в жизни? Что так не набрался смелости признаться Аннушке… ну… ты понимаешь. В этих… она была хорошая, я… Я трус, Илл. Не смог признаться и защитить, когда был ей так нужен. Эта косточка напоминает мне о том, кто я на самом деле и какую цену за это заплатил.»

Иллион тогда и сам изрядно выпил, поэтому не шибко доверял ни собственной памяти, ни опьяневшему в тот же день Вермилу, но туманное воспоминание об Иогастосе побудило выплыть из закромов разума другие слова наставника:

«Когда ты найдёшь что-то по-настоящему дорогое, за что будешь готов отгрызть руки любому посмевшему посягнуть на это, или о чём будешь думать каждый вечер перед сном, храни это в кисете, под одеждой, чтобы поближе к сердцу. Надеюсь твоё дорогое будет небольшое и не валуном, у-кхух (в последние дни смех Иогастоса перерастал в дикий болезненный кашель). Поверь старику, сильно плохие дни когда-нибудь наступят, и тогда вещь, которую ты сохранишь у сердца даст тебе силы продолжать бороться, даже когда покажется, что шансов уже не осталось. Прошу тебя, Илл, очень прошу, похорони кисет вместе со мной. Думаю, там, куда я отправлюсь он мне ещё пригодится.»

Эти слова бывший смотритель с трудом выдавил из себя за несколько дней до смерти. Сегодняшний старший член ордена в то время догадывался, что под «дорогим» предшественник подразумевал не реликвии или подаренные арбалеты, а нечто родное внутреннему миру. Только теперь, глядя на комплект подаренной одежды, Иллион понял, что именно имел в виду Иогастос.

Достав из сумки чёрный кисет, Иллион положил его перед собой на кровать и осторожно погрузил руку в старый наплечный мешок. Вытащил он оттуда кусок тряпки, скрывавший сокровище – жало мантикоры. Теперь служитель ясно различал виды ценностей: те, что достались по воле службы, и те, которые стали дороги лично ему. Жало - его куриная косточка. Та, о которой Иллион грезил с первого же дня знакомства с пророчеством - символ того, что он стал первым за многие века служителем ордена Гиарата, встретившим настоящее чудовище и добывшим физическое доказательство существования Монструма. Отныне Иллион не сомневался - когда настанет время, он без сожалений передаст вещи наследнику, а жало попросит захоронить вместе со своим телом, чтобы отправиться с ним в другое путешествие, где оно могло «пригодиться».

Обёртывавшая жало тряпка местами пропиталась зелёной слизью, Иллион медленно стянул её и цинично швырнул на кровать Гуса. Мантикоровское остриё оказалось большим для кисета, в попытке исправить это владелец оторвал от штанины лоскут, обмотал ядовитый шип и отбил его о кровать. Крошка хитина сыпалась неохотно, но служитель справился – жало, пусть и с трудом, но вошло в плотную кожу кисета. Стянув тонкий шнурок на верхушке, Иллион завязал его в узел и сильно надавил на кисет в нижней части, где расположился кончик опасного острия. Кожа выстояла, можно было не беспокоиться о случайном ранении и отравлении мантикоровским ядом.