Монструм

К сожалению, это счастье не продлилось и двух лет. В одну из ночей группа из трёх до отчаяния истощённых пустынных дикарей застала поселенцев врасплох. Анну тяжело ранили ржавыми вилами, а бродивший по округе Иогастос не успел подоспеть вовремя. Обезумевших людоедов забили насмерть, отбив испуганных катаругов от съедения заживо, но спасти Анну от полученных ран никто так и не сумел. Всё, что успела сделать угасающая женщина - коротко поговорить с Иогастосом, умоляя его позаботиться о Густаве и вырастить из него достойного мужчину.

В день смерти матушки ребёнок пребывал в столь глубоком оцепенении, что осознать потерю и дать волю разрывающему сердце горю сумел лишь под утро следующего дня. Тогда Иогастос взглянул юному Густаву в лицо, и тот впервые по-настоящему разглядел в служителе черты сурового человека. На вид смотрителю было около пятидесяти лет. На иссечённом шрамами и глубокими морщинами лице пронзительно горели серые глаза, обладавшие тяжёлым, давящим взором. Волосы спадали до плеч, местами поблёскивая сединой, а длинная борода уже давно посеребрилась окончательно. К изумлению мальчика, грубая внешность шла вразрез с мягким, сочувствующим поведением Иогастоса. Его тихий голос и участие склонили сироту к вере в то, что перед ним преклонила колено сострадательная, добрая душа. Густав тогда и помыслить не мог, насколько сильно он ошибался.

К ночи следующего дня тариканцы собрались у кладбища, дабы проводить Анну в последний путь. В то мгновение, когда потух последний язык погребального костра, Густав сполна изведал, что значит выпасть из нежных объятий матери прямиком в цепкие и хладнокровные лапы Иогастоса.

Смотритель не дал мальчику дождаться, пока остынет пепел, и силой увёл его в хижину. Единственные слова, слетевшие в ту ночь с губ наставника, прозвучали хлёстким, напугавшим ребёнка приказом:

- Ложись спать. Завтра много работы.

На рассвете Густав во всей полноте ощутил «милость» Иогастоса и оборотную сторону жизни «достойного мужчины». Служитель велел воспитаннику вынести к порогу лачуги все семейные вещи, чтобы раздать их тариканцам. Одежда, игрушки, нехитрая утварь, специи и даже бережно выращенный скот Анны - всё без остатка перешло общине. Сам же Густав за слезливую попытку остановить безжалостное отсечение пуповины прошлой жизни получил лишь жгучую, врезавшуюся в память порку.

Спустя два дня ребёнок, тайно укрывший в рукаве пестик от ступки - единственную осязаемую память о матери - смиренно переехал в Гиарат. Он поразился величию твердыни, вскоре узнав, кем на самом деле были её хозяева, но первый трепет быстро сошёл на нет. Жуткое открытие, что в стенах ордена не осталось никого, кроме угасающего смотрителя и его малолетнего заложника, угнетало мальчика едва ли не сильнее, чем иная, горькая правда. Юный послушник часто думал о том, какая пропасть порой разделяет рассказы о героях и саму истинную суть этих героев. Иогастос, чья фигура казалась изгнанникам величественной, в уединении твердыни выдавал Густаву словами и действиями нечто похожее на презрение к тариканцам. Старик тяготился ролью негласного лидера, надевая эту маску лишь потому, что без общины жалкий остаток ордена был обречён на вымирание. С той поры Густав не сомневался: защитник Тарика был изощрённым лицемером, и настоящего Иогастоса никто из тариканцев не имел чести узнать.

Но деваться было некуда. Густаву пришлось врастать в тяжёлый быт Гиарата, покорно принимая его строгие правила и терпя двуличного наставника. В иную пору жители Тарика позаботились бы о сироте, но перечить предсмертной просьбе Анны и непреклонной воле Иогастоса не дерзнул никто. Беспощадность уклада чудищеведов юный ученик вскоре познал сполна - и хребтом, и умом. Первые два года изнурительные тренировки и учёба хоть как-то скрашивали сиротскую долю Густава, но затем рутина начала вызывать лишь злобу и недопонимание: ради чего велись эти истязания? Если умение драться и владеть клинком юный монстролог считал важными для мужчины навыками, то необходимость зубрить стихи Ксерната, как и бесконечное погружение в древние тексты из гиаратовской библиотеки, он никак не мог взять в толк. Даже сам Иогастос не удосуживался объяснить это внятно, неизменно роняя одну и ту же фразу:

- Это нужно для великого дела. Когда придёт время, нас будут вспоминать с почестями.

Вот только Густаву не нужны были восхваления, однако попытки добиться разъяснений неизменно приводили к одному - к жестоким побоям. Каждая ошибка на тренировке, всякое дерзкое слово или настырный вопрос карались поркой. Наставник наказывал его столь нещадно, что от боли и синяков измученный ученик мог уснуть лишь сидя на кровати, обложившись пахнущими по̀том и мокрыми от слёз подушками из катаружьей кожи и шерсти.

Единственной отдушиной для сироты стало тайное творчество. Раздобыв обломок старого точильного камня, он принялся кропотливо высекать из припрятанного пестика ступки образ матери. Нередко малец трудился в полумраке, шёпотом разговаривая с грубым каменным силуэтом, и он готов был поклясться собственным языком, что статуэтка иногда едва различимо ему отвечала. В глубине души Густав понимал, что это невозможно, но гнать прочь такие иллюзии - эти оживавшие в пустоте воспоминания о материнском голосе - он не желал.

Облик матушки Густав выточил за два месяца. Работа вышла неумелой, но по меркам начинающего резчика - в самый раз. В один из походов в Тарик юный монстролог раздобыл клочок катаружьей шерсти и сплёл прочную бечёвку, чтобы повесить самоделку на шею. С тех пор каменный амулет всегда покоился на груди широкоплечего, храня частичку Анны у самого сердца. И Густав искренне верил, что запертый в холодном обломке дух матери беспрестанно оберегал его от бед.

Сирота терпел эту долю до шестнадцатилетия. Мальчик превращался в мужчину и постепенно отращивал вместо зубов клыки, которые и оскалил, когда в его день рождения Иогастос замахнулся для очередной порки. Густав и по сей день был уверен, в то мгновение до его ушей донёсся казавшийся далёким, но твёрдый вскрик матери:

- Защищайся!

Юноша рванул бечёвку, сорвал с шеи каменный облик Анны и со всего маху обрушил его на темя наставника. Статуэтка разлетелась в крошево, но верховный смотритель выдержал удар и взгрел строптивца безжалостнее обычного. До самого рассвета Густав был вынужден стоять, опершись о стену - тело от пят до самой шеи пульсировало дерущей болью.

Однако непередаваемый вкус победы ученик ощутил уже на следующее утро. Наставник более не смел поднимать на него руку, и подопечный искренне не понимал - почему? То ли из-за того, что сирота теперь мог постоять за себя, то ли потому, что в истязаниях уже не было нужды. Как бы то ни было, для молодого монстролога стало великим облегчением больше не сносить побоев.

Осколки разбитого лика Анны он намеренно оставил на полу. Теперь это был своеобразный памятник материнскому заступничеству, вселившему из мира мёртвых в сына крепость и веру в свои силы. С того дня Густав более не желал носить на шее запечатанную в холодном камне частичку матушки, а потому позволил её духу обрести вечный покой на мягкой постели в испещрённой шрамами памяти.

Но нельзя было сказать, что исчезновение наказаний сделало жизнь Густава лучше. Напротив, юношу принялась заживо сжирать монотонность, да столь сильно, что он, сам того не замечая, начал перенимать повадки и манеру разговора Иогастоса. Такой образ жизни намертво въелся в плоть и кровь сироты: он стал ловить себя на помыслах, которые всегда презирал в тиране-наставнике. Поделать с этим что-либо ученик не сумел, а потому и сам превратился в человека, расколотого надвое между Густавом и Гусом. Первому по-гусовски было на всё откровенно «насрать», а второму, по-густавски - нет. И всё теперь зависело лишь от того, какая маска казалась выгоднее той или иной стороне его подгнившей, взращённой лицемером морали.

Отношения между служителями не налаживались, хотя Густав не раз искренне пытался это исправить. Его последняя надежда на мир рухнула в тот день, когда Иогастос привёл в стены твердыни Иллиона.

О родителях найдёныша широкоплечий толком ничего не знал. Старший смотритель лишь вскользь упомянул, что те гнули спину на портовых складах Торговой Бухты, но слегли от какой-то заразы, когда их сыну было семь. Немногим больше двух лет Иллион побирался и воровал у причалов, пока не угодил в руки закона. Иогастос случайно стал свидетелем поимки прыткого сорванца, и его впечатлили ловкость и находчивость юного бродяги - страже пришлось долго носиться туда-сюда, прежде чем загнать мальца в тупик. Разузнав, что мальчишка предоставлен сам себе и никому до него нет дела, смотритель решил пристроить сироту к орденскому ремеслу. Короткий визит к командиру стражи, пара увесистых кусков бронзы - и воришка был передан под чужую опеку. Так и появился в Гиарате «ловкий воришка из Торговой Бухты».

По меркам Гуса, приёмыш оказался заносчивым подхалимом - такой же весь строгий и правильный, как их деспотичный наставник. Впрочем, Иллион не запятнал себя двуличием: он всегда хорошо отзывался о тариканцах и при каждом походе в поселение выказывал им заботу. В учёбе и тренировках новичок всегда из кожи вон лез, стремясь выслужиться перед учителем, и его рвение давало плоды. Младший ученик только трижды заслужил порку от наставника, в остальное время Иогастос гордо ставил его в пример Густаву. Драк и открытых споров между назваными братьями не случалось - делить им попросту было нечего, так в то время казалось старшему ученику.

Единственное, что Густава до судорог раздражало в Иллионе – это его разговоры во сне и ночные шептания наедине с бронзовой головой, когда приёмыш думал, будто надёжно укрыт тьмой. Младший говорил с бездушным сплавом так, словно в него вселялся воображаемый отец или какой-нибудь друг из прошлой бухтовой жизни. Густав часто сжимал кулаки, готовый сорваться на крик и приказать Иллиону прекратить разговаривать с куском бронзы, но так ни разу и не посмел открыть рта. Он и сам в глубине души понимал, что без подобных разговоров, например, с каменным образом матери, в Гиарате от одиночества можно было запросто сойти с ума.

Через несколько лет ряды служителей пополнил Дави, чья судьба тоже была искалечена потерей близких. Его родители, коренные тариканцы, однажды решились отправиться на поиски лучшей жизни, но малолетний сын оказался для них обузой. Выход из положения беглецы нашли самый гнусный: они не придумали ничего лучше, кроме как продать пятилетнего ребёнка Иогастосу за пятьдесят идалов. К везению омерзительной пары, смотритель не прирезал их на месте, а выкупил Дави и отпустил горе-родителей на все четыре стороны. Никто с тех пор беглецов не видел, в общем-то никто и не горел желанием - особенно повзрослевший Дави.

Густав быстро прибрал новичка к рукам. Вернее сказать, старший научился использовать наивность и мягкость Дави, без зазрения совести сваливая на него всю грязную работёнку. Иллион часто вмешивался в это паразитическое помыкание, не позволяя Густаву садиться покорному мальцу на шею, из-за чего Иогастосу то и дело приходилось разводить учеников по разным углам твердыни.

Единственная крупная размолвка между Иллионом и Густавом случилась пять лет назад, чуть не обернувшись кровавой дракой. Тогда силы начали покидать Иогастоса, и он решил безотлагательно назвать преемника, передав бразды правления не двадцатисемилетнему Густаву, а восемнадцатилетнему Иллиону. Старший из воспитанников, разумеется, понимал, почему его лишили наследства, но признавать истинную причину, крывшуюся в его многолетнем непослушании и бунтарстве, ему не позволяла уязвлённая гордость.

Со временем Густав притворно смирился с решением Иогастоса. Но ни одна живая душа в Гиарате не догадывалась, какая чёрная обида возложила семя в сердце обделённого чудищеведа. Пять лет она прорастала в сосуде его «подгнившей морали», чтобы в итоге расцвести в побег и ограбление твердыни в наитяжелейшее для ордена время.

- …ус, Гус!

Дави резким окриком и толчком в плечо грубо вырвал возницу из глубин памяти. Встряхнув головой, Густав глянул вперёд. Кибитка как раз одолела гребень второго холма, и взору беглецов открылись урожайные земли Дун-Эдана. Дивный переход начинался всего в паре сотен оборотов колеса от подножия: мертвенная Пепельная Пустошь внезапно отступала, сменяясь живой чёрной почвой, сквозь которую робко пробивались первые бледно-жёлтые травинки.

- Это… ты слышишь? Слышишь? - Дави подался вперёд, выпучив глаза.

- Слышу я, слышу, - раздражённо отозвался Гус.

То посвистывала птица. Далёкое щебетание доносилось со стороны высоких деревьев, чьи пышные, тёмно-зелёные кроны танцевали на ветру.

- А вон там… это лесополоса, да?

- Да она это, она, - хмуро буркнул старший дезертир. - Заткнись уже и уймись, а то на радостях портки обмочишь.

Пусть Густав и ворчал для вида, но внутренне разделял восторг спутника. Он слишком долго тосковал по этим благодатным краям, чтобы оставаться равнодушным. Невозможно было сохранить холодное бесстрастие перед великолепием здешней природы, с её буйными красками, насыщенными запахами и неповторимым птичьим пением, способными тронуть душу любого из коренных тариканцев.

Пока Дави заворожённо озирался по сторонам, Густав, к своему изумлению, невольно прижал ладонь к груди в надежде разделить счастье с каменным ликом Анны. Но пальцы наткнулись на пустоту. То был порыв, родившийся из чернильного сердца Гуса, который будто на миг вновь сделался маленьким счастливым мальчиком. Это наваждение захватило возницу и унесло его обратно на дорогу воспоминаний.

В себя старший дезертир пришёл спустя несколько вёрст, когда серость окончательно сменилась насыщенным травяным ковром, испещрённым бутонами диких цветов. То начались караульные территории - здесь прежде пограничная стража берегла южные рубежи Дун-Эдана от изгнанного сброда из выжженных краёв. Память услужливо воскресила останки палаточных лагерей и деревянных вышек, которые Густав приметил ещё мальчишкой во время торговых вылазок с матерью. Теперь от тех застав не осталось и щепки; кто-то убрал памятники презрения к пустынникам, и осознание этого внушило вознице чувство покоя.

Ощущение умиротворения лишь укрепилось, когда кибитка нырнула под сень первых деревьев. Сначала беглецов встречали чахлые сосенки - Густав знал со слов матери, что на самой кромке песков им вечно не хватало соков для роста. Но вскоре мерным шелестом изгнанников поприветствовали могучие, раскормленные плодородной землёй берёзы, взявшие в соседство упитанные сосны, источающие хвойный терпкий запах.

Старший дезертир не сомневался, что Дави не грезилось ничего подобного даже в бреду горячки, если, конечно, не считать блёклых зарисовок из ветхого пособия по дендрологии. Но и те картины не способны были передать и малой части всей красы этих древесных стражей.

Когда мохнатая тень первых великанов накрыла плечи путников, Густав с облегчением заключил: Пепельная Пустошь наконец осталась позади, и бывшие сыны Гиарата окончательно пересекли границы Дун-Эдана.

- Воздух тут, - вдруг начал младший дезертир. - Он… я даже не знаю. Мокрый, хотя нет… вкусный что ли?

Густав слишком хорошо понимал, о чём толкует Дави. Когда сухое дыхание Пепельной Пустоши сменилось влажным дун-эданским ветром, рот и нос возницы наполнились ароматами плодовитой природы и такой сладкой тяжестью, словно по округе невидимой рукой раскидали спелую фруктовую мякоть.

- Жаль пожевать нельзя, - раздосадованно заключил Дави.

- Так ты вон, травы пожуй, - с едкой усмешкой предложил Густав.

- Мне даже посылать тебя не хочется. Хотя погоди, есть ли тут речушка или озерцо какое? Вот туда я бы себя послал. Так искупаться хочется.

- Успеем ещё. Ай, сука! - взревел возница, хлёстко прихлопнув впившегося в шею комара. – Поторапливаться надо. Если до вечера не успеем до окраины Турреса, то будем ночь с роем комарья делить, а мне оно не надо. Да и ты взвоешь. Эти твари из нас всю кровь высосут, а чесаться-то как всё будет… у-у-у… помяни моё слово.

Неожиданно Дави ни с того ни с сего обернулся. На его лице застыло недоумение. Широкоплечий заметил, что взгляд спутника намертво приковало к серому горизонту Пустоши.

- Что опять? Уже так не терпится вернуться, а?

- Гус, у меня так всё крутит… я даже не знаю, как это объяснить. Мне кажется, за нами крадётся что-то большое.

Державший вожжи разразился заливистым хохотом и сквозь проступившие слёзы выдавил:

- Ага-ага, великан охотится за моей вырезкой. Или нет - там бежит злющий Иллион, чтобы нас выпороть! Ох, ууух, ладно, балбес, хе-хе, хватит чушь городить. Сядь ты уже прямо и не гони дурачка.

В этот раз Дави не послушался.

И в то же мгновение Густава захлестнула взявшаяся из ниоткуда, леденящая кровь тревога. Старичок Вирка испуганно захрипел. Возницу стиснуло удушливое ощущение: по их следу действительно шло нечто, и оно казалось столь огромным, что с этой хтонической угрозой бывший сын Гиарата мог сравнить лишь то чудовище, которое предки-служители называли в древних записях «Пожирателем хребтов».

Внезапно невидимый исполин громогласно заревел. Вот только источник погибели созрел не за их спинами, а высоко над головами, и этот небесный гром заставил дезертиров оцепенеть от ужаса. Крохотная точка родилась в чистой лазури и принялась стремительно разрастаться. Серо-чёрное пятно за несколько мгновений превратилось в громадное, парящее порождение нечистой силы, которое поглотило своей тушей весь высившийся над беглецами небосвод.

Дави разразился диким криком:

- Оно меня жрёт!

Не успев даже сообразить, что стряслось, Густав поймал лицом жёсткую затрещину и чуть не свалился с кибитки кувырком наземь. Он умудрился одной рукой вцепиться в спинку деревянного сиденья, а второй - рвануть поводья к груди. Обронив от неожиданности страх, широкоплечий вернулся на место и узрел абсурдное зрелище: зажмурившийся, истошно вопящий Дави бешено махал руками, отгоняя от своей шеи надуманного людоеда. Старший дезертир глянул вверх, мгновенно поняв, что действительно произошло, оттого резко перехватил запястье соседа и дёрнул на себя.

- Да утихомирься ты! Никто тебя не жрёт. Чего разорался? Оглянись, полудурок, нет тут никого.

Дави перестал лупить воздух и уставился на собрата полными ужаса глазами.

- Гус, оно… оно мне затылок отгрызло, - еле выдавил младший дезертир, шумно хватая ртом воздух.

- Ты ещё слезу мне тут пусти, идиот. Мы тут одни.

Дави медленно повернулся к Пустоши и ткнул дрожащим пальцем вверх, в сторону наползающей черноты. Густав проследил за его жестом и обомлел: ясную лазурь стремительно пожирало грозовое, клубящееся море. Тёмное чудовище вспучивалось грозными валами, и этот небесный разгул не оставил у возницы сомнений в том, чего стоило ожидать от парящего шторма.

- Нам конец? Конец? Гус? Гус, ну ответь ты, не молчи!

Вместо утешения Дави получил другую порцию испуга. Осадив хрипящего Вирку, широкоплечий бесцеремонно сжал ладонями щёки спутника и заорал со всей мочи в испуганное лицо:

- Это дождь, юху-у-у! Ты понимаешь это, коротконогий? Дождь, дождь, дождь, мой любимый дождь! - запел Густав, после чего с хохотом отпустил ошарашенного Дави и одним махом соскочил с кибитки на траву.

- Дождь? Так эта зверина… и есть грозовая туча?

- Самая что ни на есть она! Слезай живее, трус несчастный, скоро нас зальёт до нитки. И чтобы ты знал, на это мне тоже не насрать. Хер ли вылупился? Давай быстрей, ты не пожалеешь.

Дави подчинился и неуклюже сполз на землю. Рокочущий ливень стремительно приближался издали, и от такого зрелища последние капли страха Густава испарились без остатка, освободив место детскому предвкушению почти забытого блаженства.

- И что теперь? - крикнул Дави трясущимся голосом, ёжась под первыми порывами сырого ветра.

- Повторяй за мной.

Густав задрал голову навстречу небесному монстру и раскрыл рот; Дави повторил и успел вовремя. Дождевые капли, хлёсткие и острые, словно тысячи летящих из туч стрел, захлестали землестоящих. За короткий миг путники напились вдоволь, остужая иссохшие глотки до ощущения обжигающей прохлады. Широкоплечий украдкой приметил, как младший дезертир подскочил к коню и подставил сложенные ковшом ладони, с которых Вирка жадно высасывал небесную воду. Густав, вопреки своей желчности, искренне радовался увиденному - будто ливню удалось ненадолго смыть с его души загрубевшую корку сварливости.

Но принесённую грозой идиллию в одночасье развеял завывший, пробирающий до костей ветер.

- Вот это холодрыга.

- Чего? Слушай, Гус, тут холодает… мы не захвораем?

Густав признал правоту этого испуганного лепета: не хватало им ещё подхватить горячку и слечь замертво на подступах к новой жизни. Старший дезертир рассудил, что необходимо немедля отыскать хоть какое-то укрытие, дабы просушиться, ведь никакой другой одежды у них с собой не было.

- Забирайся обратно, поедем в лесополосу.

- Колесу? Что с колесом?

- На место лезь! - раздражённо рявкнул Густав, с трудом пробивая голосом нарастающий гул шторма.

- А это ещё что?

Широкоплечий вскинул взор, и в это же мгновение крупная ледяная горошина болезненно ударила его под бровь.

- Ф-ф-ф, жопа катаружья! - взвыл Густав, остервенело потирая пальцами ушибленное веко. - Быстро, поехали!

Путники вскочили на козлы. Не жалея старого коня, возница хлёстко дал маху вожжами. Кибитка с грохотом и звоном груза устремилась к плотной стене деревьев.

- Что это, Гус?

- Град.

- Да я не про то! - истошно закричал Дави, тыча пальцем в чёрный небосвод, где внезапно запульсировали вспышки. - А про это!

- Блять, это молнии сверкают.

- Чего-о-о?

- Молнии, говорю, полыхают, - заорал во всю силу горла Густав.

- Что такое молнии?

- Твою… вот тебе прям щас знать надо, да? Сам не видишь? Огонь небесный.

Дави испуганно обернулся назад и с дрожью в голосе взвизгнул:

- Да! Фиолетовый огонь.

- Что? А вообще заткнись, не отвлекай.

Густав сам оглянулся, чтобы оценить обстановку. Среди нечистых туч беспрестанно полыхали фиолетовые огни. Они заставили его вспомнить строчки из нескольких гиаратовских книг: гроза всегда норовит бить молниями по высочайшим древесным стволам. Значит, заезд под защиту лесополосы мог обернуться для них смертельной ловушкой.

И в то же мгновение грянул сокрушительный, раскатистый удар грома, едва не разорвавший беглецам уши.

- Гус!

- Звенит… сука, как в ушах звенит, - кричал Густав, бросив вожжи и намертво прижимая ладони к голове.

- У меня череп сейчас лопнет. Куда ты нас везёшь?

«И впрямь - куда?» - сквозь пульсирующую боль промелькнуло в уме широкоплечего, и в то же мгновение родилось спасительное решение. Осадив хрипящего коня, он зычно гаркнул Дави: - Под кибитку, быстро.

- А как же деревья?

- Если по ним вдарит та фиолетовая хрень, мы сдохнем! Понял? Быстро под кибитку.

Оба одновременно спрыгнули наземь и застыли в приступе сковывающего страха. В вышине со стороны Турреса вздулся десяток пурпурных сфер. Вид этих содрогающихся на фоне туч тел вызвал у Густава отвращение, но в то же время извращённое величие небесного явления намертво приковало к себе взор дезертира. Сферы вдруг втянулись, и возница понял: сейчас случится нечто страшное. Не успел он выйти из цепких лап боязни, как шары раздулись и лопнули с оглушительным треском, швырнув в лицо беглецам шквал пыли и сорванного дёрна. Дави сдуло с ног, но гиганту удалось устоять. Он метнулся к перепуганному коню и успел перехватить упряжь до того, как испуганный Вирка понёс бы кибитку не пойми куда.

Ветер стремительно затих. В ушах Густава всё ещё стоял гул, и ему казалось, будто Дави не расслышит его сквозь эту звенящую тишину.

- Эй! Живой? – крикнул Густав изо всех сил.

- Кажись, целый, - ответил поднявшийся с земли и держащийся за плечо Дави. - Смотри…

На месте лопнувших сфер, разорвавшихся над Турресом, расступились тучи. В прорехе открылся клочок бледно-голубого неба, откуда к земле полетела дюжина фиолетовых дымных хвостов. Густав понимал, что гроза миновала, но эти ползучие по небу туманы внушали ему нешуточную тревогу. Они дразнили память, будто бывший служитель точно знал что-то об этих облаках, но никак не мог вспомнить - что именно. Вскоре ливень иссяк, бесцеремонно оборвав мимолётную детскую радость в груди возницы. Теперь измотанному Густаву хотелось лишь одного - поскорее отдохнуть от загадочного погодного террора.

- Дави, мы сделаем привал под теми деревьями. Надо обсушиться. Как доберёмся, успокой коня и накорми травой, а то, кажется, он от страха может подохнуть этой ночью. Грёбаная гроза.

- Ладно, - глухо бросил насквозь промокший младший дезертир.

Вирка хоть и ковылял медленнее прежнего, но всё же стойко дотянул кибитку до лесополосы. Отдых пришёлся путникам кстати, потому что гроза вытянула из них все телесные и духовные силы.