Монструм

В пурпуре вихря громовой раскат

в небесах двери перепутья распахнёт.

Чрез ходы эти, как огней каскад,

прибудут те, кто покой наш заберёт.

- Хватит глазеть, беги к ним.

- Завидуешь? - Иллион вернул голову Вермила в сумку. - Тоже хочешь смотреть?

- Я вижу то же, что и ты. У нас…

- Да, да… «У нас одна голова на двоих». Мог бы и подыграть, зануда.

- То, что ты носишь «мою голову» в мешке, перестало быть смешным лет так шесть назад. А теперь перестань поэзией делиться и беги давай. Ты же не хочешь пропустить приземление?

- Конечно нет! Погоди только...

Не отводя глаз от падающих незнакомцев, служитель сунул трясущуюся от возбуждения руку в мешок и пересчитал содержимое. Всё на месте.

- Ну что, навстречу пророчеству?

- Ты беги, я догоню.

Усмехнувшись над шуткой, чудищевед побежал к холму, за которым скрывалось место возможного приземления небесных гостей - солёному озеру.

До вершины холма Иллион, к своему удивлению, добрался быстро. Принесённый бурей свежий воздух не вызвал одышки, и это оказалась не единственная приятная перемена, ведь сернистый запах до сих пор не вгрызся в обоняние путника. Раньше вонь раздирала горло, а затем грудь сразу на подъёме, но теперь еле уловимый серный душок доносился только на верхушке возвышения.

Монстролог начал осторожно сбегать с кручи, поскольку подножие тонуло в чаще каменных деревьев, грозивших чужаку острием каждой ветви. Однажды служитель просчитался и чуть не налетел на природное копьё, целившееся ему в грудь, но путник оказался достаточно ловок, чтобы размянуться со смертью.

Вбежав в плотное кольцо пока небольших каменных стел, Иллион устремил взор ввысь и увидел летящих навстречу гибели существ, а падали они удивительно долго. Тем не менее служитель понял: громадная бестия вот-вот приземлится вглубь чащи, а гуманоид летел дальше, возможно в солёное озеро, воды которого могли за считанные минуты высосать жизненные соки из небесного гостя.

Иллион рассудил, что бежать нужно левее, дабы выйти точно к месту падения животноподобного существа. Углубившись в более широкие ряды стволов каменных деревьев, служитель уверенно продвигался вперёд, уворачиваясь от острых ветвей, которые по мере пути становились всё толще и выше. Каменные монстры, лишь притворявшиеся деревьями, поистине сторожили солёное озеро. Никто из тариканцев не смел входить в каменную чащу, но Иллион знал: в самом кольце исполинов нет ничего страшного, если не считать сернистого запаха и удушливой жары, исходившей от плотно расставленной раскалённой породы.

Главную опасность здесь таила только неосторожность собственных движений - неудачный поворот и ты труп или увечный. В этом и заключалась главная мудрость Пепельной Пустоши: здесь ничто не пыталось намеренно оборвать чужую жизнь. Погибшие в этом краю не от рук пустынных дикарей умирали лишь из-за глупости, опрометчивости или гордыни. Вот только с небесными гостями дело складывалось по-иному - не они специально летели к каменным пикам погибели, а буря сыграла с ними жестокую шутку.

Если кому-то из них и могла улыбнуться удача, то пришелец отделался бы переломами или потерей конечностей, хотя Иллион ясно понимал, насколько это было маловероятно. Но если вдруг, по какому-то немыслимому везению, кто-то пережил бы падение, служитель был готов оказать помощь, а в полевой медицине он кое-что да понимал. Любовь к чтению и собственный опыт позволили сыну Гиарата постичь азы врачевания, причём не только людского. Но главное, почему Иллион был готов пойти на всё ради спасения пришельцев, заключалось в наставлении из второй строчки незаконченного восьмого стиха «Предвестия».

Не будь слеп в наивности:

Не все существа - чудовища,

Не все разумные - человечны,

Не всё нев…

Иллион вдруг услышал нарастающий над головой звук, похожий на треск костра. Не успел он поднять взгляд, как в шагах тридцати прогремел удар, принёсший жуткий диковинный вопль и чавкающее эхо. Тогда на землю упали три крупные части туши существа, окропив окружавшие деревья кровью и ошмётками внутренностей. Чудищеведа обуял шок, настолько безжалостно ветвистые каменные вилы разорвали пришлую тварь на куски и наполнили воздух вяжущим, металлическим привкусом. Полумрак, обитавший здесь из-за плотных скопищ голых веток, мешал Иллиону разглядеть, что именно за бестия рухнула в недра чащи, но она точно оказалась вдвое больше взрослого коня. Монстрологу нестерпимо хотелось изучить останки поближе, но узрев, что стало со зверем, он решил не тратить время на растерзанную плоть и устремился к водам озера, навстречу пока ещё летевшему и живому пришельцу.

Служитель надеялся, что гуманоид влетит в солёную пучину, ведь это давало хоть какие-то призрачные шансы на спасение. Переломов и солевых ожогов, как думал Иллион, небесному гостю было не избежать, но лучше уж это, чем быть разорванным непоколебимым многовековым камнем. Чаща скоро должна была уступить место узкому побережью, но внезапно путник остановился - в дыхание вцепился дерущий запах сернистой соли.

Сквозь мучительный спазм удушья монстролог услышал громкий всплеск воды. Прокашлявшись, Иллион, превозмогая себя и пламя в горле, рванулся вперёд и наконец вырвался к озёрной кромке. Ему, да и пришельцу, несказанно повезло: незнакомец упал близ берега, водяные кольца и витавшие в воздухе остатки фиолетовой дымки выдали точное место. Но доброму знамению сразу же воспротивилось иное. Живому здесь было не место, поэтому надо было поторапливаться, пока солёная влага окончательно не высушила в теле жертвы бури нужные для выживания силы, а едкие испарения не придушили сразу двух нежданных гостей.

Удача улыбнулась Иллиону - пришелец всплыл куда ближе, чем рассчитывал служитель. Озеро было большим: окажись гуманоид у противоположного берега, спасателю пришлось бы огибать всю кромку уже для спасения солонины. Другим проявлением везенья стал свет - монструозные тучи окончательно рассосались, и зеркало рапы щедро заливало на удивление нежаркое солнце.

Служитель на бегу скинул с себя головную перевязь и мешок, а затем стянул рубаху. Иллион ещё не прикоснулся к солёной влаге, но во рту уже осел вяжущий привкус соляного кома. Невзирая на предстоящие муки, чудищевед с разбега прыгнул в остатки фиолетовой дымки, ощутил обжигающее солевое жжение, обхватил качающегося на мелких волнах небесного гостя и загрёб к суше. Вскоре спасатель нащупал ногами режущую минеральную корку и, подхватив бессознательную жертву падения, вытащил её из воды и понёс подальше, где солёный грунт переходил в пепельную землю. К этому времени монстролог уже знал: на его руках лежит не просто голый человек, а мальчишка, от десяти до двенадцати лет на вид.

Положив дитя на землю, Иллион первым делом протёр собственное лицо и откашлялся, а затем проверил дыхание мальчишки. Он был жив. На вид у найдёныша не замечалось ярко выраженной деформации конечностей, а ровный вдох не омрачали легочные хрипы. Это показалось монстрологу невообразимым чудом: небесный гость не просто выглядел невредимым, но и упал в воду спиной. Когда соль вытолкнула его на поверхность, пришелец не успел наглотаться иссушающей влаги. Спасатель догадывался, почему так произошло: мальчишку уберегло непонятное фиолетовое облако, которое приняло на себя основной удар о плотную гладь озера. Но почему такое же явление не подхватило погибшую бестию, чудищевед не понимал, да и размышлять над этим не было времени - Иллион по горькому опыту знал, чего могло стоить промедление.

Чудищевед метнулся за пожитками. Первым делом он откупорил бутыль и осторожно влил пресную воду ребёнку в рот, следом просунул глубоко между губ палец, счищая соляную корку. Ещё раз ополоснув рот гостя, Иллион повернул мальчика набок и хлопнул между лопаток. Спасённый кашлянул, из рта вылетела пробка густой слюны, смешанной с белыми крупицами соли. Сына Гиарата это обрадовало до глубины души, ведь он честно отвоевал у смерти эту маленькую жизнь.

Служитель достал из мешка тряпку, предназначенную длянатирки головы Вермила, обильно смочил водой и наспех омыл тело небесного гостя. Затем облачил мальчика в свою рубаху с рукавами. Сделать это оказалось непросто, поскольку найдёныш, вопреки стройному сложению, оказался на удивление тяжёлым - голода его плоть и кости точно не знавали. Другое отличие от обитателей мертвенной равнины заключалось во внешности: небесный человечек был бледен, и если на его коже не останется следов от соляных ожогов, то жгучее солнце пустыни определённо выжжет своё клеймо.

Смочив тряпку ещё раз, Иллион протёр своё тело и лицо, затем выжал кусок ткани, сунул его обратно в мешок и обернул голову второй рубахой. Служитель вынужденно выпил пахнувшей воды из запасов, отчётливо понимая, насколько трудным предстоит поход. Закупорив бутылку, монстролог вернул её в суму, не позабыв ещё раз пересчитать содержимое. Всё на месте. Спаситель перекинул её верёвку через плечо, взял ребёнка за руки, приподнял, выставил ногу в упор коленям мальчика и одним слитным движением вскинул его обмякшее тело на плечо.

- Уф-ф-ф… Кх-х-кхм, где ж тебя так откормили? Вер, надеюсь, ты сейчас думаешь о том же, о чём и я?

- Откуда он взялся?

- Это конечно, да… но я не про это.

- Значит зверь.

- Значит зверь.

Тяжело вздохнув, монстролог решил отложить торговую вылазку, ведь грянули серьёзные перемены. Служитель вознамерился вернуться в Тарик, а оттуда в Гиарат, потому что только в стенах твердыни Иллион смог бы спокойно выходить небесного гостя и узнать, откуда его «принесла» буря, а главное - зачем?

Глава 2

В разгар знойного дня сухощавый старый конь в упряжке цокал по серой земле и устало тащил тяжёлую кибитку в сторону Турреса - южнейшей деревни земель Дун-Эдана. Сжимавший поводья широкоплечий гигант, коим виделся возница наперекор исхудалости, гневно вглядывался сверху вниз в измученного голодом спутника. Горячий спор братьев по службе, но никак не по убеждениям, выходил громким, полным желчи. Напряжение в словесной перепалке нарастало, пока повозка не угодила в выбоину. Груз из железного лома и наваленных сверху старых книг звонко перемешался, лавиной нахлынул на борт и накренил кибитку. Вознице пришлось прикусить язык и резко потянуть вожжи к левому плечу, чтобы выровнять бег животного, а затем скомандовать вправо, не дав повозке опрокинуться или потерять колесо.

- Вот жопа катаружья. Ух… чуть не убились. Я из-за тебя зад ушиб, - раздраженно выкрикнул возница. Натянув вожжи, он осадил старичка Вирку, чтобы дать коню перевести дух и унять дрожь после внезапной для всех встряски.

- Ты свой зад мне не приписывай и зубы не заговаривай, Гус. Ещё раз повторяю, Мекхен всё расскажет Иллу. На кой ляд мы вообще заехали в Тарик? Ты же мог и сам зажарить мясо, я видел, у тебя ещё целый шмат есть.

- Мясо видел, говоришь? Ну да, это так, повод подвернулся. Понимаешь, Дави, мне очень хотелось попрощаться с этими несчастными. Пусть и дальше гниют в своём Тарике, а Мекхен… да срать на этого пастушка, пущай болтает. Когда двухголовый вернётся, мы будем уже далеко.

- Мы поступаем неправильно. Ладно, ты Мека ради лишнего куска вырезки обманул, но зачем же так поступать с Иллионом? Получается… мы теперь воры?

- Никакие мы не воры, - раздражённо рявкнул Густав. - Мы взяли только своё, понимаешь? Сво-ё! Только то, что наше по праву, а нам положена награда за все годы этой… «службы». Напоминаю тебе, брат мой, я прожил в Гиарате двадцать лет! И за это время не жрал ничего, кроме помоев, и не видел ничего, окромя бессмысленной работы да в жопу мне не упёршейся учёбы. Я заслужил всё, что положил в кибитку. Если бы не я, то всего этого барахла давно бы не существовало. Какой же я вор, если беру то, что уцелело благодаря моим впустую угробленным годам? Разве ты так не думаешь? Дави, ты, конечно, славный малый, хоть и ростом не вышел, но у тебя точно в последнее время что-то с башкой не в порядке. Ты же сам всегда поддакивал! Или уже забыл, почему решился уйти вместе со мной, а?

- Я согласился «просто уйти». Ты не говорил, что повозку мы с собой заберём, - виновато ответил Дави.

- Ну так, ты уже четыре дня как в курсе, но всё равно сидишь рядом и продолжаешь грызть мою печёнку. Что ж ты об этом не заговорил, когда мы из Гиарата выезжали? Думал, мы повозку тариканцам оставим? Да ещё гружёную? А в Тарике? Что ж ты молчал, когда мы оттуда на повозке уезжали? Уже третий день едем по Пустоши, а тебя якобы совесть проела только сегодня? Глаза не отводи, брат мой. Всё ты прекрасно понимал, но дурачком прикидывался. Хотел чистеньким остаться? Совесть сохранить? Нет, ну если ты такой дохера честный, то может пойдешь один? Я тогда сам всё продам и оставлю деньги себе, а ты будешь как бы ни при чём, и никто не сможет тебя обвинить в воровстве. Согласен? – ехидно спросил Гус. - Молчишь? Я так и думал. Знаешь, Дави, не надо из меня делать идиота и свою мораль мне подсовывать, мне на неё насрать.

- Есть ли хоть что-нибудь, на что тебе не всё равно?

- Конечно! На себя мне не насрать, – гордо ответил Гус. – Ну и немножко на деньги. Своих монет у меня отродясь не водилось, но скоро, - возница звучно постучал пальцами по борту кибитки, - очень скоро они будут… Точнее, у нас, бра-тец, - иронично закончил Густав. - Давай уже, кляча, быстрей!

- Оставь Вирку в покое, он и так уже едва копыта волочит. Тебе даже его не жалко?

- С чего бы это? Это же просто старая кляча.

- Этот конь сделал для нас больше, чем многие люди.

- Скотине по природе положено делать для нас многое, и что? Давай теперь сапогам кланяться начнём, они тоже делают для нас больше, чем многие люди.

- Ты разве не видел, Илл ему могильный камень уже выточил? Он нам Вирку не простит.

- Слушай, жалостливый мой, давай так: ты затыкаешься до самого Турреса, а я тебе обещаю, что как только приедем, так сразу продам его какому-нибудь селянину. Договорились?

- Кому нужен конь, который одним копытом в могиле?

- Это уже моя забота. Ну так что, договорились?

- Поступай как знаешь, но если с Виркой при нас что-то случится, то это будет на твоей совести.

- Э-э-э, нет… бра-тец. Раз ты сам заговорил о краже и всё равно остался, то знай: Вирка, если с ним «при нас что-то случится», будет на нашей совести, понял? На на-шей.

Повисло затяжное молчание, заставившее Густава вновь затревожиться. Впервые это беспокойство ощутил возница четыре дня назад, когда проводил Иллиона в торговую вылазку и немедленно принялся забивать кибитку. Пока Дави собирал пожитки, главный дезертир втайне перенёс ценный груз и наспех накрыл его всем, что попадалось под руку. Он не хотел идти на риск, так как знал: если соумышленник побега узнает, что спрятано на дне кибитки - между ними прольётся кровь. Оттого нервозность заставляла Густава приглядывать за спутником, и настороженность оказалась оправданной.

Дави ни с того ни с сего принялся лукаво озираться, якобы что-то высматривая в пустынной глухомани. Возница подумал, что так парень силился невзначай разглядеть всю поклажу. Державший вожжи понимал: узнай побратим правду - он не рискнёт пойти напролом, а будет лишь занудствовать из-за кражи. Вот только звериное чутье не давало Густаву покоя. Дезертир не ведал, на что способен тот зачаток патриота, который теплился в теле девятнадцатилетнего «сопляка».

Дабы не испытывать удачу и сохранить воровскую тайну, Густав решил во что бы то ни стало отвлекать соседа, по крайней мере до прибытия в Туррес.

- Дави?

Возница приметил: спутник напрягся. Затем сел прямо, устремив взгляд на дорогу.

- Чего тебе?

Густаву такая холодность не нравилась. Дави неестественно отозвался, даже не повернув головы, а в его движениях проступала скованность, свойственная тем, кто не умеет носить маску лжи. Что-то грызло младшего дезертира, а это уже нервировало старшего. Возница заподозрил, что побратим решил во что бы то ни стало вернуть груз в Гиарат, но державший вожжи ни за что бы не позволил произойти этому. Cокровище на дне повозки - единственный ключ к безбедному и достойному будущему, ради которого Гус был готов оборвать любую жизнь. Любую.

С каждым оборотом колёс кибитки паранойя гиганта крепла - и всё ближе подвигала к циничной мысли: если Дави осмелится на измену, он собственноручно прикончит предателя.

- Ты есть хочешь? У меня ещё полвырезки осталось, - спокойно спросил Густав, стараясь подмечать другие странности в поведении попутчика.

- А? Нет-нет, до заката потерплю.

Широкоплечий заметил, что Дави, похоже, расслабился, но не было ли это «отвлекающим манёвром»?

- Тогда я поем. Твою… - не закончив фразу, здоровяк звучно шлёпнул себя по шее. – А я всё думал, когда же вы объявитесь? Сраные кровососы. Пора доставать мазь.

- Ну нет, - недовольно отреагировал Дави. - Мазь же от ожогов, сейчас-то она зачем? Я и так еле терплю мясную вонь, так ты ещё хочешь, чтобы меня точно вывернуло?

«Отлично», - мысленно провозгласил Гус. Ему, пусть и ненароком, удалось отвлечь Дави от попыток разгадать тайну одинокой кибитки.

- Пф… а ты думаешь, почему она так смердит? Потому что сделана по моему уникальному рецепту.

- Ты же говорил - по рецепту матушки.

- Да, но я улучшил состав. Теперь это непростая мазь, да при желании сим сокровищем можно заменить известь. Могу хатку здесь сварганить, хочешь?

- Обойдусь, в выгребной яме я уже пожил.

- А, да… помню-помню. Что ты там разбил?

- Ты там вроде есть хотел?

- Да, хотел, погоди. Вот жопа катаружья… мази немного осталось, оставлю её лучше до вечера. Тебе повезло, бра-тец. Ну раз так, значит настала пора трапезничать, - вымолвил возница с плотоядной ухмылкой.

Гус, не сводя взгляда с дороги, просунул руку за седушку. Нащупав мокрый от жира сверток, он краем глаза уловил, как Дави потянулся к вожжам. Широкоплечий тут же отдернул руку и гневно уставился на спутника.

- Ты чего это удумал? – Державший вожжи напрягся, приготовившись придушить побратима на месте.

- В смысле «удумал»? Я веду, ты ешь. Что не так? – удивлённо спросил младший дезертир.

«В самом деле, что не так? Мы всегда так делали,» - пронеслось в голове Густава, но даже это воспоминание не вернуло и крохотной частички доверия к Дави.

- В этот раз сам поведу, мне не трудно, – ответил возница, стараясь расслабиться.

- Как скажешь.

Старший дезертир достал пропитанный жиром свёрток и положил на колени. Подготовку к трапезе нарушил нестерпимый зуд, и Густав смачно шлёпнул себя по шее ещё раз.

- Да как же вы меня достали, выродки сосущие. – Гигант остервенело зачесался и свирепо прорычал: – Я вами скоро суп приправлять буду.

- Что-то их тут много, - подметил Дави, которого, к удивлению Гуса, укусы не беспокоили.

- Значит, первая лесополоса близко. Смотри туда: прямо за холмом мы пересечём границу и скоро увидим первые деревья. Вот оттуда эти твари и прут.

- Ты прямо знаток комаров, холмов и лесополос.

- Ты рот-то прикрой, а то комар залетит. И да, в отличие от некоторых я здесь бывал, а ты бы лучше приготовился, а не то глаза свернёшь от удивления. Эх, Дави-Дави, ты даже не представляешь, в каких красивых местах живут люди, так что внимай моим рассказам внимательнее. Не то забредёшь куда-нибудь разглядеть чего покрасивше, и поминай как звали, а искать я тебя не буду. Ты ж не забывай, мне не насрать только на себя, бра-тец, - иронично закончил Густав, разворачивая жирную ткань с вырезкой.

Резкий прогорклый запах, который до этого сдерживала обёртка, мигом отравил воздух, грубо ударив в ноздри путников. Густав украдкой глянул на скривившееся от вони лицо Дави и усмехнулся - открывшийся вид доставил вознице непередаваемое удовольствие.

- Каждый раз поражаюсь, как ты можешь… хотеть это есть? Столько лет пихаю в себя катагурятину и то привыкнуть не могу.

- Как и всегда, дружище… с удовольствием. «Как и всегда», - раздосадованно повторил возница уже в мыслях.

Старший дезертир обмотал вожжами руку и начал есть. В этот раз мясо оказалось сильно горьким, но даже отвратительный маленький кусочек мгновенно гасил грызущий голод, вынуждая живот хоть немного отделиться от позвоночника. За едой Гус частенько уносился мыслями к родной тариканской хибарке, в которой сейчас жили другие тариканцы, и к матушке, давным-давно баловавшей единственного сына жареной или тушёной катагурятиной, приправленной местными или привезёнными из Турреса специями и травами. Кориандр, паприка, куркума, флета, тимьян, перец, тмин, розмарин и долгое множество других пряностей. Густав до сих пор хранил на языке их вкус - по крайней мере тех, что отведывал чаще других. Для него приправы были не «заменителями горечи», а восхитительными деликатесными мелочами, с которыми жир и мясо катаругов становились порой не просто сносными, а казались едва ли не пиршеством. Но все эти бередящие душу пряные картины, как и некоторые другие события из детства, ныне казались вознице иллюзиями. В них продолжал верить лишь живущий в глубине ожесточённого сердца Густава счастливый мальчишка, навечно вписавшийся в выцветшее полотно прошлого.

Широкоплечий гигант родился в Пепельной Пустоши, как и Дави, однако в отличие от последнего Густав считал это событие отвратительным родимым пятном. Но насколько бы сильно ни ненавидел родной дом коренной житель, пустыня была, есть и будет малой родиной, где он прожил с матерью первые одиннадцать поистине счастливых лет жизни. Как бы старший дезертир ни открещивался от корней, он вместе с Дави был частью главенствующего в Пустоши народа тариканцев.

Сегодня это племя являло собой людскую общину, чьи пращуры - отчасти вправду бывшие ссыльными преступниками или предателями - почти шесть веков назад основали крохотное поселение Тарик в полукилометре от западного подножия Ардегантов, куда изредка заглядывали только самые рьяные искатели приключений, художники или путешественники.

На пути к Тарику путников не поджидали хищники или ядовитые растения, да и не больше десятка гостей Пустоши, насколько знали сыны Гиарата, когда-то настигли каннибалы - служители-предки нашли путевые заметки съеденных в людоедских пещерах и поместили в первый корпус гиаратовской библиотеки. Здесь гостям мертвенной земли приходилось сталкиваться с прочностью своих тела и духа. Жара давила на людей столь сильно, что непреходящее истощение превращалось в обыденность. Слабых здоровьем суровость края забирала в первые пару дней с помощью теплового удара и обезвоживания, а большую часть странников – иными карами. Тяжелее всего приходилось бледнокожим. Горстка загорелых тариканцев, к невезению заполучивших шрамы от лучей жестокого светила, и знать не желала, какие жгучие муки только начинали претерпевать недавно вышедшие из запустынья светлолицые. В один из нестерпимо жарких дней Густав сам получил ожог предплечий и с неделю чувствовал вонь палёных волос, потому не сомневался, что гулявшая по Тарику байка о бледном рисовальщике была чистейшей правдой. Старики рассказывали, что много лет назад к хижинам чудом приблудился белый, словно покойник чужак, одержимый безумным желанием запечатлеть на полотне ардегантские горы. «Странный был мужик, самоуверенный. Это его и сгубило», - говорил один из дедов Тарика. Этот художник от радости, что сумел достигнуть гор, упился взятым с собой самогоном и на рассвете ушёл нагим в пустыню искать подходящий для пейзажа вид. Два дня живописец словно сквозь пепельную землю провалился, и только на третьи сутки группа тариканцев в паре вёрст от поселения набрела на то, что осталось от несчастного. Печальным оказалось то, что не все тогда устояли перед запахом поджаренной солнцем человечины.

Оттого благополучно добирались до Тарика и находили в нём приют лишь те, кто был готов превозмогать испытания, основательно к этому снаряжаться и чутко внимать предупреждениям опытных путешественников.

К разочарованию странников, в бедной деревушке поживиться было нечем - им оставалось лишь созерцать прискорбное существование местных, выслушивать жалобы люда на горькую долю да внимать поведанным историям, единственному духовному богатству тариканцев. Коренные жители пустыни не подозревали, насколько их предания обогатили фольклор Антала и отдалённых от материка земель. Некоторые рассказы путники охотно уносили из Тарика на большую землю, и нередко вместе с нестерпимым чувством голода и волдырями на опалённой коже. Среди тариканского вымысла наибольший трепет внушало сказание о сгинувших в горах нелюдях, «издревле населявших сию некогда пышущую жизнью плодородную равнину». История гласила, что с началом Второй Межматериковой войны - мир между материками заключили 570 лет назад, - когда кровь проливали даже за куски бесполезной каменистой тверди, обитавшие здесь нелюди покинули утопленный в бесчинствах край, уйдя вглубь Ардегантов и обрекая захватчиков на проклятие вечной засухи. Порча вынудила солнце направить свой жгучий взор на разорённую равнину, и до сих пор оно ни разу не отводило взгляда. В первый день истлели деревья и трава, на вторую неделю пересохли земные источники воды, а через год земля потрескалась, покрылась тонким слоем пепельного песка и окончательно умерла. Так, со слов тариканцев, родилась «никому, кроме нас, не нужная Пепельная Пустошь».