Живой дневник

У меня работа.

Ручка замерла. Он посмотрел на слово.

Работа.

Зачеркнул следующую строку до дыр. Потом написал:

Печка дымит. Завтра разберусь.

Он поставил точку.

Лена. День 1

Тут тихо. Ненормально тихо. Я всё время думаю, что пропускаю что-то важное.

Она написала: Наверное, я слишком привыкла к работе.

Зачеркнула.

Я боюсь, что без меня там справятся.

Зачеркнула сильнее.

Чернила размазались. Лена закрыла глаза. Потом написала внизу:

Сегодня Максим сказал про овец в «Фортнайте». Я смеялась. Это было глупо. Было хорошо.

Максим. День 1

Тут скучно.

Он посмотрел. Достаточно. Формально запись есть. Можно закрывать.

Максим покрутил ручку.

Телефон в ящике.

Потом:

Мне без него легче.

Он тут же зачеркнул. Так, чтобы нельзя было прочитать. Написал ниже:

Дед, если ты это каким-то образом читаешь, то это нечестно.

Подумал и добавил:

Но пока спасибо.

Соня. День 1

На чердаке было жарко. Соня сидела на полу, тетрадь лежала на коленях.

Я съела половину супа.

Она сама не понимала, почему начала с этого.

Мама сказала «молодец».

Я не молодец. Я просто съела суп.

Пауза.

Мне кажется, если бы я исчезла на день, они бы заметили только вечером.

Соня смотрела на строчку. Она была слишком честной.

Рука потянулась зачеркнуть. Не стала. Вместо этого написала:

На чердаке что-то есть за старым комодом. Завтра посмотрю.

И закрыла тетрадь.

Внизу Максим крикнул:

– Соня! Свет выключай! Электричество тоже не бесплатное!

– Ты мне не папа!

– А папа сказал сказать!

– Сам выключи!

– Я не полезу на твой чердак, там пауки!

Соня улыбнулась. Совсем чуть-чуть. Потом погасила лампу.

В темноте строчка из дневника всё ещё была видна у неё в голове.

Если бы я исчезла...

Она перевернулась на бок.

Глупость.

Завтра она её зачеркнёт.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ТИШИНА ГРОМЧЕ

Глава 8. Второй день

Лена

Лена проснулась в семь без будильника и сначала не поняла, где находится. Потом вспомнила. Сосновка. Тридцать дней. Телефон в ящике.

Первой мыслью было проверить время. Часы стояли на тумбочке. 7:04. Второй – погоду. Она подошла к окну. Солнце. Третьей – почту. И вот тут делать было нечего.

Лена лежала ещё пять минут, глядя в потолок. Пять настоящих минут. Не те, которые исчезают между двумя уведомлениями.

Внизу уже гремел Андрей. Она спустилась. Он стоял перед кухонным шкафом.

– Кофе есть?

– Был вчера.

– Где?

– Я откуда знаю?

– Ты всё обычно знаешь.

– Не начинай.

Максим появился в дверях. Волосы торчали.

– Есть хочу.

Лена автоматически посмотрела за его плечо.

– Соня спит?

– Не знаю.

– Посмотри.

– Почему я?

– Потому что ты уже стоишь.

– Железная логика.

Он ушёл. Андрей нашёл банку растворимого кофе.

– Это не кофе.

– Это коричневый порошок с кофе на этикетке.

– Именно.

Лена поставила чайник. В Москве в это время она уже отвечала на первые письма. Здесь она не знала ничего. Это ощущалось не как отдых. Как слепота.

Максим вернулся.

– Соня не спит.

– Где она?

– На чердаке.

– Уже?

– Я что, её расписание знаю?

Лена хотела позвать дочь завтракать. Вспомнила вчерашнюю запись в дневнике – свою, не Сонину, конечно.

Здесь тихо. Я боюсь тишины.

От этого стало неловко, будто кто-то прочитал. Хотя никто не мог.

– Что на завтрак? – спросил Максим.

– Яйца.

– Сколько?

– Два.

– Мне три.

– Сам жарь три.

Он посмотрел.

– Ты серьёзно?

– Абсолютно.

– А можно просто хлопья?

– Без молока?

– А молока нет?

– Есть корова у соседей.

Максим смотрел несколько секунд.

– Я начинаю понимать, почему люди изобрели города.

Андрей рассмеялся.

Через двадцать минут пришла Баба Валя с трёхлитровой банкой молока.

– Здрасьте, отдыхающие.

– Мы не отдыхаем, – сказала Лена.

– По лицу видно.

Она поставила банку на стол.

– Парное. Только вскипятите.

– Сколько мы должны?

Баба Валя махнула рукой.

– Потом.

Лена вздрогнула от слова.

– Нет. Сколько?

– Господи, женщина. Нисколько. Виктор мне насос прошлой зимой чинил. Считайте, проценты.

– Он умел чинить насосы? – спросил Андрей.

– Твой отец? Он всё умел чинить, кроме собственного характера.

Андрей замолчал. Баба Валя посмотрела на него.

– Не обижайся. Я его пятьдесят лет знала.

– Я не обиделся.

– Врёшь.

Максим тихо сказал:

– Мне нравится эта женщина.

– Я слышу, – ответила Баба Валя.

Соня вошла как раз, когда Лена разливала молоко.

– Будешь?

Дочь посмотрела на банку.

– Нет.

Лена почти спросила «почему». Не спросила. Поставила рядом чашку чая.

– Чай есть.

Соня кивнула.

Баба Валя смотрела. Лена почувствовала это раньше дочери.

– Сонюшка, ты всё такая худенькая.

Соня застыла. Лена сказала слишком резко:

– Валентина Сергеевна, не надо.

На кухне стало тихо. Баба Валя подняла брови.

– Чего не надо?

– Про внешность.

– Я же хорошее.

– Всё равно.

Соня посмотрела на мать. Не благодарно. Удивлённо.

– Ладно, – сказала Баба Валя. – Молодёжь нынче сложная.

– Взрослые тоже, – сказал Максим.

– Особенно ты.

Она потрепала его по голове.

– Эй!

– Вырастешь – спасибо скажешь.

– За что?

– Не знаю. Так положено говорить.

Когда Баба Валя ушла, Лена почувствовала себя глупо.

– Я переборщила? – спросила она у Сони.

– Немного.

– Извини.

– Но спасибо.

Два слова. Лена запомнила сильнее рабочего пароля, который не забывала десять лет.

Глава 9. Яблоки

Соня

За домом была яблоня. Старая, перекошенная, с одной веткой почти у земли. Под ней лежали яблоки. Красные, зелёные, коричневые от ударов.

Папа сказал:

– Надо собрать, иначе осы.

Максим ответил:

– Почему осы не могут просто жить свою жизнь?

– Потому что их жизнь будет у нашей двери.

– Дискриминация.

Они собирали яблоки вчетвером. Хорошие – в одно ведро. Мягкие – в другое, на компост.

– Это хорошее? – спрашивал Максим каждые двадцать секунд.

– Посмотри.

– Я смотрю. Оно с пятном.

– Срежем.

– А это?

– Тоже.

– Пап, ты вообще что-нибудь выбрасываешь?

– Деньги.

Лена резко посмотрела. Андрей понял, что сказал.

– Шутка.

– Очень смешно.

Соня подняла маленькое красное. На боку – белая точка. Сразу вспомнила фотографию. Красная шапка. Снег. Дед.

– Пап, он сам посадил?

Андрей посмотрел на дерево.

– С бабушкой. Когда я родился.

– Серьёзно?

– Ага.

– Тогда ей сорок пять лет?

– Примерно.

Максим обошёл ствол.

– Она выглядит лучше тебя.

– Спасибо.

– Я про возраст.

– Не помогло.

Лена засмеялась.

Соня провела рукой по коре. Дерево было шершавое, тёплое от солнца. Кто-то посадил его, когда папа был младенцем. Бабушки давно нет. Деда нет. Яблоня есть.

Это не казалось ни грустным, ни утешительным. Просто факт.

– Из хороших сварим компот, – сказала мама.

– И пирог, – предложил Максим.

Соня почувствовала, как внутри что-то сжалось. Слово «пирог» сразу стало цифрами. Она опустила яблоко в ведро.

Мама не смотрела. Никто не смотрел.

В какой-то момент Максим бросил в неё маленькое гнилое яблоко. Оно попало в плечо.

– Ты идиот?

– Оно плохое!

Соня швырнула в ответ. Промахнулась и попала в папу.

Андрей медленно выпрямился.

– Так.

– Это случайно, – сказала Соня.

Максим уже убегал.

Через минуту яблоки летали по саду. Только плохие.

Лена кричала:

– Вы совсем?!

Потом сама получила в ногу. Замолчала. Подняла яблоко. Попала Андрею в спину.

– Предатель!

– Это за телефон в гречке, – сказал он.

– При чём тут телефон?!

– Давно хотел.

Они смеялись. Соня тоже. Потом собирали всё второй раз. К вечеру руки пахли яблоками и землёй.

Мама всё-таки сварила компот. Пирог не стала. Никто не объяснил почему. Соня была благодарна, но не сказала.

Некоторые хорошие вещи тоже оставались без слов.

Глава 10. Тяга

Андрей

На третий день Андрей решил, что печь победит он.

Отец топил её одним движением. Газета. Щепки. Полено. Спичка. Через пять минут дом пах дымом и теплом. Андрей помнил это настолько ясно, что был уверен: руки сами вспомнят.

Руки не вспомнили.

Первая попытка закончилась дымом.

– Пап, – сказал Максим, кашляя. – Оно должно так?

– Нет.

– А.

– Открой окно.

– Уже.

Вторая попытка закончилась небольшим пожаром. Полено выкатилось из топки. Лена закричала. Соня появилась в дверях с кружкой. Максим сказал:

– О, теперь веселее.

– Ведро! – рявкнул Андрей.

– С водой?

– Нет, с компотом! Конечно с водой!

Через минуту всё было потушено. На полу осталась чёрная полоса.

Лена стояла, прижав ладонь ко рту.

– Ничего страшного, – сказал Андрей.

– Конечно. Мы просто чуть не сожгли дом в первый же уикенд.

– Мы не чуть не сожгли.

– Андрей, горело.

– Полено.

– В доме.

– Я потушил.

– Молодец.

Она сказала это без злости. Почему-то стало хуже.

Андрей вышел во двор и посмотрел на трубу. На трубе оказалось птичье гнездо. Старое, слежавшееся, забитое сажей. Он вытянул ветки. Потом ещё. Спустился чёрный до локтей.

Максим посмотрел на него и улыбнулся.

– Только попробуй.

– Что?

– Сказать что-нибудь про лицо.

– Я молчу.

– Ты улыбаешься.

– Это не запрещено.

Третья попытка удалась. Пламя пошло внутрь, печь загудела. Андрей сидел на корточках и ждал подвоха. Ничего. Тепло начало медленно расходиться по комнате.

Максим сел рядом.

– Так что было?

– Гнездо.

– И всё?

– Ещё я неправильно растапливал.

Сын повернул голову.

Андрей уже понял, что сказал.

– Ты же говорил, что умеешь.

– Я думал, что умею.

– А.

Максим смотрел на огонь. Ни насмешки. Ни «я же говорил». Просто принял.

Андрей неожиданно почувствовал облегчение.

Вечером он написал:

Печь работает. Я не помнил, как её томить. Сказал Максиму правду. Он не умер от разочарования.

А потом добавил:

Интересный опыт.

Глава 11. Река

Максим

Воду поручили Максиму. До колодца было тридцать семь шагов. Максим посчитал. Не специально. Просто стало интересно.

Колодец оказался настоящим – с воротом, цепью и тёмной водой далеко внизу. Цепь была ржавая. Звенья скрипели. Максим бросил ведро. Плеск. Начал крутить.

– Ты его боком набрал.

Он обернулся. У забора стоял парень с удочкой. Высокий, худой, в растянутой серой футболке.

– Чего?

– Ведро. Оно боком.

– Откуда знаешь?

– По звуку.

– Экстрасенс?

Парень пожал плечами.

– Дима.

– Максим.

– Знаю.

Максим напрягся.

– Откуда?

– Баба Валя.

А. Конечно.

Дима подошёл, взял цепь.

– Смотри.

Немного раскачал ведро и резко отпустил. Плеск был другой.

– Теперь полное.

– Я бы сам.

– Я не сомневаюсь.

Максим сразу решил, что Дима бесит. Через три минуты – что не очень.

Они вытащили воду.

– Ты на рыбалку? – спросил Максим.

– Нет, на дискотеку.

– Очень смешно.

– Иногда.

Дима взял удочку.

– Ладно.

И пошёл. Никаких вопросов. Ни про Москву. Ни про школу.

Максим смотрел ему вслед.

– А далеко река?

– Минут десять.

– Там рыба есть?

– Иногда.

– Какая?

– Мокрая.

– Ты всегда такой?

Дима обернулся.

– Какой?

– Ладно.

Он отнёс воду домой. Мама сказала:

– Ещё одно ведро надо.

– После.

– Максим.

– Мам, я на реку.

– С кем?

– С Димой.

– С каким Димой?

– С местным.

– Каким местным?

Максим закрыл глаза.

– Мам. Он с удочкой. Не серийный убийца. Наверное.

– Очень смешно.

– Я к обеду.

Она хотела возразить. Потом вдруг сказала:

– Хорошо. Только скажи папе.

Максим вышел, пока разрешение не отменили.

Дима сидел у воды. Река оказалась узкой и спокойной.

– Думал, не придёшь, – сказал Дима.

– Почему?

– Городские обычно брезгуют червями.

– Я не брезгую.

Через минуту Максим понял, что брезгует. Дима молча насадил червя вместо него.

– Никому не говори.

– Уже всем написал.

– Смешно.

– Иногда.

Они сидели. Первые пять минут Максим ждал разговора. Потом перестал. Тишина у реки была другой. Не как дома. Дома в тишине всегда чувствовалось, что кто-то должен что-то сказать. Здесь – никто ничего не должен.

Через десять минут мозг начал вытаскивать то, что телефон обычно забивал собой.

Школьный туалет. Смех в коридоре. Фейковый профиль. Его фотография с чужой подписью. Комментарий девочки из параллели: Это реально он? Лёха: Да, сто пудов.

Максим сильнее сжал удочку.

– Сломаешь, – сказал Дима.

Максим разжал пальцы.

– В Москве дерьмово.

Слова вылетели сами.

Дима кивнул.

– Бывает.

– Ты там был?

– Нет.

– Тогда откуда знаешь?

– Везде бывает.

Максим хотел сказать дальше. У меня в школе...

Поплавок дёрнулся.

– Сейчас, – сказал Дима.

Максим рванул удочку. На леске забилось что-то серебристое.

Через несколько секунд на траве лежала рыбка размером с ладонь. Она открывала рот. Закрывала. Снова открывала.

– И что теперь? – спросил Максим.

– Решай.

– Что?

– Заберём или отпустим.

Максим присел. Рыба смотрела круглым стеклянным глазом. Глупо было думать, что она боится. Но он подумал.

– Отпустим.

Дима кивнул. Максим опустил её в воду. Несколько секунд она лежала у берега. Потом дёрнула хвостом и исчезла.

– Всё? – спросил он.

– Всё.

– Мы час сидели ради этого?

– Сорок минут.

– Тупо.

Дима начал сматывать леску.

– Завтра придёшь?

Максим посмотрел на воду.

– Приду.

Домой он вернулся без рыбы, с грязными руками и странным ощущением, что день прошёл не зря.

В дневнике вечером написал:

Поймал рыбу. Отпустил. Познакомился с Димой. Он задаёт мало вопросов.

Потом подумал и добавил:

Это удобно.

Глава 12. Три цвета

Соня

За комодом лежал этюдник. Соня нашла его на четвёртый день.

Внутри оказались кисти. Палитра. Тюбики краски. Большинство превратились в камень.

Соня нажимала по очереди. Белая – мёртвая. Зелёная – тоже. Охра не открылась вообще. Синяя поддалась. Потом красная. Жёлтая.

Три цвета.

Она выдавила немного синего на палитру. Запах масла сразу заполнил чердак. Густой. Горьковатый. Старый.

Синий пах именно так. Конечно, цвета не пахнут. Соня знала. Но у неё пахли. И иногда звучали. Красный был коротким громким звуком, как хлопок двери. Жёлтый – тонким, почти стеклянным. Синий был глубоким и тихим. Как вода ночью.

Она нашла несколько кусков грунтованного картона. Села на пол.

Я не умею.

Когда-то умела. В шесть лет мама водила её в студию. Там пахло гуашью, клеем и мокрыми варежками. Соня рисовала собак, людей без шеи и дома, у которых трубы были больше окон. Преподавательница говорила: «Не бойся испортить».

Потом они перестали ходить. Почему? Соня не помнила. Наверное, стало некогда. У всех.

Она провела синюю линию. Получилось криво. Красную. Ещё хуже. Хотелось выбросить. Но краска уже была на картоне. С ней нужно было что-то делать.

Через двадцать минут возникло окно. Потом стена. Диван. На диване – фигура.

Мама.

Вчера Лена уснула днём на десять минут. Соня проходила мимо и остановилась. Во сне у мамы исчезла складка между бровями. Рот перестал быть тонкой линией. Руки лежали спокойно.

Соня нарисовала ей улыбку. Посмотрела. Нет. Мама не улыбалась. Соня стёрла улыбку пальцем. Получилось грязное синее пятно. Так было честнее.

– Соня! – донеслось снизу.

Она вздрогнула.

– Что?

– Обед!

– Не хочу!

Пауза.

– Ты завтракала?

– Да!

Ответ вышел слишком быстро.

Соня опустила кисть. Утром был чай. Половина яблока. Не половина. Чуть меньше.

Она сразу начала считать. Яблоко. Вчерашний суп. Три ложки картошки вечером.

Стоп.

Кисть. Синий. Красный. Жёлтый.

Соня снова провела линию. Через некоторое время голод отступил на задний план. Не исчез. Просто перестал быть главным.

Она заметила это и испугалась. Последние недели еда жила у неё в голове как отдельный человек. Комментировала. Считала. Сравнивала. Ругала.

А сейчас этот человек вышел из комнаты. На час.

Соня продолжала рисовать.

Люк скрипнул.

– Ты здесь? – спросил Максим.

Она быстро накрыла картон газетой.

– Нет.

Появилась его голова.

– Понял.

– Тебе чего?

– Верёвка нужна.

– Какая?

– Любая. Дима сказал, из неё можно...

Он увидел кисть. Потом газету. Из-под газеты торчал синий угол рисунка.

– Ты рисуешь?

– Нет.

Максим посмотрел на кисть.

– Ладно.

– Не говори маме.

– Почему?

– Потому.

– Она что, запретит?

– Просто не говори.

– Хорошо.

Он уже полез вниз.

– Макс.

– Что?

– Ты видел?

– Немного.

– И?

– Что «и»?

– Ничего.

Он пожал плечами.

– Нормально.

– Что нормально?

– Рисунок.

И исчез.

Соня долго смотрела на люк.

Нормально. У них этим словом обычно закрывали разговор. Но сейчас оно прозвучало иначе. Не «отстань». Просто: нормально. Не плохо. Не смешно. Не стыдно.

Она сняла газету. Посмотрела на маму на диване.

И впервые не захотела выбросить рисунок.

Глава 13. Магазин

Соня

До магазина было восемьсот метров. Мама сказала:

– Возьми хлеб, соль и что-нибудь к чаю.

– Что-нибудь – это что?

– Что хочешь.

Соня ненавидела такие задания. Что хочешь. В магазине было слишком много «хочешь».

Восемьсот метров. Она считала шаги. Не специально. Просто цифры приходили сами. Двести. Четыреста. Шестьсот. У магазина сбилась. Не важно.

Печенье. Конфеты. Сушки. Мороженое в старом морозильнике.

Она стояла у полки и читала упаковки. Не специально. Глаза сами находили таблицы. Цифры. На сто граммов. На порцию. Сахар. Жир. Калории.

Соня знала, что не должна это делать. Она знала это уже месяц. Знала в клинике. Знала дома. Знала сейчас. Знание не помогало. Цифры были громче.

Она взяла пачку вафель. Положила обратно. Взяла пряники. Обратно.

Цель была простая: купить что-нибудь к чаю. Не думать. Просто взять. Но рука не поднималась. Каждая упаковка была не едой. Она была числом.

– Ты выбираешь или инвентаризацию проводишь?

Баба Валя стояла с корзиной.

– Выбираю.

– Бери с вишней. Нормальные.

– Не хочу.

– А чего хочешь?

Соня почувствовала раздражение.

– Ничего.

– Тогда чай пей пустой. Тоже люди живут.

Баба Валя пошла дальше. Соня смотрела ей вслед. Почему от простого «не хочешь – не бери» стало легче?

Она стояла ещё минуту. Потом взяла чай. Не сладкое. Просто чай. Это было решение. Не победа. Решение.

Потом увидела на кассе маленький альбом для рисования. Бумага плохая, тонкая. Но можно карандашом. Денег хватало.

Она взяла альбом. Не еду. Не число. Просто бумагу. И это было легче, чем хлеб.

Продавщица пробила.

– Ты Виктора внучка?

Соня кивнула.

– Художница?

– Почему?

Женщина показала на альбом.

– Просто.

– Не художница.

– А Виктор рисовал.

Соня замерла.

– Дед?

– В молодости. Вывески всем делал. Плакаты. Клуб оформлял.

Баба Валя, уже у двери, обернулась.

– И карикатуры.

– Какие ещё карикатуры?

– На всех нас. Мне нос нарисовал вот такой.

Она показала рукой огромный размер.

– Я с ним неделю не разговаривала.

Соня улыбнулась.

– У него на чердаке краски.

– Его. Чьи же.

– Я думала, бабушки.

– Нет. Там и её кое-что есть, но краски Витькины.

Соня вышла из магазина с хлебом, солью, чаем и новым фактом о деде. Она не купила ничего к чаю. Но купила альбом. И это считалось.

Человек, который в её памяти был только стариком в свитере, когда-то рисовал карикатуры. Это казалось почти невозможным.

У дома она увидела папу.

– Дед рисовал?

Андрей поднял голову от доски.

– Кто сказал?

– В магазине.

– Немного.

– Почему ты не говорил?

Он пожал плечами.

– Не спрашивала.

Соня почувствовала укол.

– А сам нельзя было?

Андрей посмотрел внимательнее.

– Наверное, можно.

– У него хорошо получалось?

– Не знаю. Для меня в детстве – хорошо.

– Что рисовал?

– Всё подряд. Однажды нарисовал нашего соседа с головой петуха, потому что тот будил всех в шесть утра мотоциклом.

Соня засмеялась.

– Есть?

– Может, в старых папках.

Они поднялись на чердак вместе. Раньше чердак был её. Папа не трогал вещи, только помог сдвинуть тяжёлую коробку.

Внизу лежала папка. В ней – рисунки. Чёрно-белые. Люди. Дом. Старый вокзал. Смешные лица соседей.

На одном – мальчик лет десяти на велосипеде. Подпись: Андрей. После падения. Делает вид, что не больно.

Соня посмотрела на отца. Он взял лист.

– Я забыл.

– Ты плакал?

– Конечно нет.

Она показала на подпись.

– Тут написано, что делал вид.

– Художественный вымысел.

– Конечно.

Они улыбнулись.

Соня вдруг поняла: дед видел папу ребёнком. Так же подробно, как её в красной шапке. И, может быть, тоже не всегда умел сказать это живому человеку.

На обратной дороге вниз Андрей спросил:

– Покажешь свои?

Соня хотела сказать нет. Потом подумала.

– Один.

– Один так один.

Она показала маму на диване. Андрей смотрел долго.

– Она тут усталая.

– Она и была усталая.

– Да.

Никакого «красиво». Никакого «талант». Просто увидел то, что она рисовала. Соня решила, что этого достаточно.

Глава 14. Серый ящик

Лена

На пятый день пошёл дождь. С утра. Ровный, настойчивый, без ветра. Двор стал серым. Лес исчез за водой. Дом словно отрезали от остального мира ножницами.

Лена стояла на кухне и смотрела на металлический ящик. Он стоял на полке.

Пять дней. Она не пользовалась телефоном пять дней. Смешной срок. Люди от сахара отказываются на месяц. Бегают марафоны. Не курят годами. Она просто не может проверить почту.

Почему тогда руки иногда становятся холодными? Почему ночью снится вибрация? Почему ей кажется, что без неё прямо сейчас происходит что-то непоправимое?

Лена открыла шкаф. Закрыла. Открыла холодильник. Закрыла.

– Мам, – сказала Соня.

Лена вздрогнула.

– Что?

– Ты четыре раза холодильник открыла.

– И?

– Ничего.

Соня ушла.

Они всё замечают.

Мысль была неприятной.

Лена поднялась в спальню, где лежал аварийный планшет. На экране – три контакта. Она нажала на кнопку нотариуса. Палец завис над «вызов».

Можно сказать, что срочно. Работа – срочно. Есть проекты. Договоры. Люди зависят от неё.

Она почти нажала. Потом представила лицо Аркадия Львовича.

Что произошло?

Мне нужно проверить рабочую почту.

Это угрожает жизни?

Лена выключила экран. Села на кровать.

Самое неприятное было не в том, что работа могла развалиться. Самое неприятное – что не разваливалась. Наташа справлялась. Конечно справлялась. Лена сама её нанимала именно потому, что та умела справляться.

Если месяц всё проживёт без меня – что тогда?

Снизу Максим закричал:

– Соня, нет слова на мягкий знак!

– Я знаю!

– Тогда зачем ты положила карточку?