Бессмертника несчастные цветы

– Ч… что это? – просипел паж.

– Одно из немногих, что стрекозы делали хорошо. Уски-ба, – ухмыльнулся Киран.

– Слабоват парниша, – заметил Тиган.

– Я… я пью вино, – почти обиженно буркнул Ламир, сделав еще глоток, но не такой большой.

– Вино? Ха! Я полощу им рот по утрам! – рассмеялся Гюнарр.

– У нас такое пьют бабы на сносях, да дети, – покрутил свои усы лысый.

Ламир поглядел в чарку. Затем отпил снова. Третий глоток пошел почти как вода.

– Гляди-ка, привыкает, – толкнул товарища с картами локтем Киран. – Может, и выйдет что путное из него.

– Вырастет – посмотрим, – отрезал Гюнарр, но в голосе его слышалось нечто большее, чем просто интерес. Он наклонился к юноше, обдав того непередаваемым амбре. – Ты кто?

Ламир на мгновение опешил, глупо моргая.

– Я… я гос… – он осекся, вспоминая суровый взгляд девочки. – Ламир Дюваль.

– Лами-ир, – протянул Киран. – Прямо тает во рту.

Женщина тихо рассмеялась.

– Да тебе что опрятней собаки шелудивой, то сразу тает, Киран.

Она поглядела на Ламира таким долгим взглядом, от которого он смутился. Гюнарр тем временем отмахнулся.

– Не-ет, я не про имя. Я про то, что внутри тебя. Ты сам знаешь?

Ламир молчал. Он не знал, о чём говорит этот рыжий медведь.

– Ладно, – Гюнарр откинулся на лавку и хлопнул по столу. – Братцы, налейте ему еще! Глянем, что это за птица.

Тиган и Киран переглянулись, но налили. Гюнарр улыбнулся — широко, по-звериному – и поднял свою чарку.

– За южанина, – сказал он. – За того, кто ещё не знает, кем станет!

Все подняли чарки, стукнувшись ими так, что жгучий напиток пролился на стол. Ламир лишь кротко поднял руку с чаркой вверх, отпив почти половину.

– Я смотрю, твой кафтан уже не такой чистый, как в день приезда, малец, – отметил мужчина с лысой головой, утирая усы после выпитого.

Ламир, прокашлявшись, оглядел свои дорогие одежды, которые больше таковыми не выглядели.

– Тебе бы чего потеплее подобрать. Оделся ты совсем не по погодке.

– Ага. У нас южные пташки морозят свои пестрые задницы. Но, это ж как: когда яиц нет, то и бояться нечего? – протянул Киран.

Юноша хотел было что-то ответить, но заметил, как Амелин поднялась и подошла к нему, прижавшись сзади. Ламир почувствовал две мягкие подушки, что упирались ему в спину, и мигом выпрямился, под понимающие смешки соседей. Женщина провела рукой по серебряным пуговицам, шепнув ему на ухо:

– Раздевайся-ка, южанин. Позабочусь о тебе в эту ночь.

Юноша замер, чувствуя, как краснеет. Он опасливо скосился на Гюнарра, уткнувшись в чарку. Вокруг витал сладкий аромат ее кожи и волос, кружа голову.

– Я… я не…

– Север холоден. Я принесу тебе чего потеплее.

Ламир, осознав, что речь шла про одежду, зарделся еще сильнее, втянув шею в плечи. Встал, стягивая с себя пыльный кафтан, под сальный гогот мужчин.

– Ну и пахнешь же ты, – отметила Амелин, видимо, намереваясь полностью растоптать его гордость. – Рубашку тоже долой.

Юноша повиновался.

– Да, и как вы в своих югах выживаете? – Киран оглядел съежившегося Ламира. – Кожа да кости. Такого бы даже псы не глодали.

– Ну, ничего. Поднатореет! – подбадривающе кивнул усатый.

– Ага, или сам платье наденет, – бросил Тиган.

Амелин ушла сперва куда-то за стойку, а после, виляя бедрами, направилась наверх, и пропала в полутьме меж двухъярусных коек.

– Ах, хороша девка, хороша! – потирал подороду Гюнарр, взгляд его блестел то ли от любви, то ли от выпитого. А может, всего сразу.

Вечер перетекал в ночь за гомоном рассказов и теплой едой. Для Ламира местная похлебка казалась слишком жирной, но благодаря этому она быстро проскальзывала внутрь. Мясо таяло на языке, овощи, простенькие, пресные, отдавали землей, но показались юноше вкуснее всего на свете. Они согревали нутро, окутывали, как шерстяной плащ. Лишь единожды Ламир аккуратно поинтересовался, откуда столько еды, помня дорогу до замка. Тиган хищно усмехнулся, бросив: «Мы – внутри, они – снаружи». На этом тема была закрыта.

Благодаря жару жаровни и кузни, которая, как оказалось, стояла дальше, в полутьме, в помещении можно было сидеть почти голым, что, чуть погодя, и доказал Гюнарр. Сослуживцы остановили здоровяка на моменте, когда он потянулся к порткам.

– Ты хоть что-то умеешь, южанин? – спросил Киран, подливая ему еще. – Или только пепел таскать да сосками светить?

– Я умею делать вино, – буркнул Ламир, скрещивая руки на груди и прикрывая голую грудь. Он не знал, зачем это сказал. Просто вырвалось.

– Вино, – усмехнулся Тиган. – Хорошее дело, сложное: ждать, пока созреет сладкая водичка.

– Ты должен контролировать брожение, – ответил Ламир, чувствуя, как хмель развязывает язык. – Если сделать всё правильно. На юге вино пахнет летом, даже когда пьешь его зимой. Оно может быть легким, как утренний туман, или тяжелым, как земля после дождя. Есть сорта, которые растут на красной глине – они пахнут ягодами и солнцем. Есть – которые растут на белой, каменистой земле – они пахнут камнем и морем. Я знаю, как сделать вино, от которого ты не охрипнешь на утро. И знаю, как сделать так, чтобы ты забыл, кто ты есть. Но если делать неправильно – ты будешь пить уксус и думать, что это вкусно.

Киран хмыкнул.

– Это у вас на юге. А у нас здесь, если не вкопаешься в землю по локоть, ничего не вырастет. Камни, ветер, зима по полгода. Ты бы здесь с голоду сдох со своим виноградом.

– А ты бы признался в любви евнуху, думая, что это самая прекрасная дама, – ответил Ламир. – И пил бы ослиную мочу, думая, что это хорошее вино.

На мгновение за столом повисла тишина. Потом Киран хлопнул по столу и расхохотался.

– Смотри-ка, умеет огрызаться!

– Проверь, может, и зубы уже прорезались, – кивнул Тиган.

Остальные подхватили настрой заразительным гоготом.

Амелин принесла солдатскую форму. Грубую льняную рубаху да такой же темно-зеленый длинный кафтан, что носили все мужчины в помещении. В отличии от щегольской одежды Ламира, это была простой, поношенной, несколько раз перештопанной, но теплой, надежной. Они говорили долго и жарко. На небе вышла уже желтая луна, свербящая невольных свидетелей своих кошачьим оком. Стол полнился пустыми чарками.

– Башня, значит? – заговорщически прищурился Киран.

Ламир осторожно кивнул, не особо понимая, куда ведет нить разговора.

– А ты слыхал байки о ней? Всякое разное толкуют.

– Перестань, Киран. Все это выдумки. Сказки старухи Моры, – вздохнула Амелин, запуская руку в густую шевелюру Гюнарра, который уткнулся в ее бюст, похрюкивая.

– Так кто ж говорит, что правда? Сказки на то и сказки. Да только в каждой сказке, как говорится…

– Не пугай наше Солнышко, – усмехнулся Тиган. – А то еще спатеньки струхнет идти.

Ламир переводил взгляд то на одного, то на второго, чувствуя, как трезвеет.

– Вы… о чем?

Кажется, захмелевший Киран ждал именно этого. Не с первой попытки, но, поставив локти на стол, он развел руками.

– Знаешь, почему в замке на улице холод пробирает до костей, а в помещениях всегда так тепло?

– Киран… – начала было Амелин.

– Нет, не знаю, – поддался вперед Ламир.

В лицо ему пахнуло тяжелое амбре из всего, что успел выпить стражник. Если бы паж был растением – тотчас бы почернел и осыпался.

– А говорят, что Серый… ну, канцлер наш, в бытность своей молодости на крылатую прогневался. Одни говорят, что прокляла стрекоза Серого. Другие – что ничем особо не отличилась, просто Серый пуще любого стрекоз ненавидит, да и неважно уже! Поймал он ее. Крылья того, – парень сжал руку, а второй показал, как отрывает воображаемые крылья, – и в башню на замок. А стрекоз нельзя взаперти держать. Кто-то из них чахнет: просто закрывает глаза и не просыпается, а кто-то… ну, дичает, короче.

У Ламира что-то ухнуло внутри. «Тот, кто сжигает башни. И больше никогда не вспоминает об этом».

– Разное говаривали. Обычно-то Серый даже в охоте не участвует. Просто говорит нам, где стрекоз искать. Мы их ловим и сразу давим. А эту прямо холил и лелеял. Чтобы подольше мучилась, – пьяно усмехнулся Киран. – Но итог был один. У стрекоз он всегда одинаковый. Сжег Серый башню со стрекозой внутри. Та выла, как зверюга лесная. Три дня и три ночи металась, стену выгрызла – прорваться пыталась.

Ламир вздрогнул, вспоминая неровные, оплавленные камни, черные от копоти. Он невольно представил, как рыжая фея, улыбнувшаяся ему в подземелье глупой наивной улыбкой, заживо горит, мечется, скребет ногтями камень, оставляя их в трещинах кладки.

– Но не смогла, – продолжал, тем временем, юноша. – Сгорела, бестия. Вместе со всем, что в башне было. С тех пор заколотили ее, башню эту, и не ходит туда никто. Проклята она.

Остальные стражники переглянулись.

– Торен рассказывал, – тихо добавил Тиган, – что эта стрекоза так и не нашла покой. Что она бродит по замку, черная, как уголь, и ищет Серого. Вот потому-то и тепло везде.

– С… сказки все это, – просипел Ламир.

– Конечно, сказки, – удовлетворенно откинулся назад Киран, скрестив руки на груди. – Токмо мы в эту башню не ходим, особенно на последний этаж, где она и горела. И ты бы не ходил.

Паж нахмурился, отгоняя от себя образ черных камней в середине комнаты. Нехороший холодок прошелся мурашками по спине, хотя дверь казармы оставалась закрытой.

– Спасибо, ребята, за компанию. Но мне пора.

Он встал, ноги его слушались исправно, но почему-то мир вокруг резко крутанулся и поплыл. Стражники загоготали, Гюнарр схватил юношу за руку, чтобы тот не грохнулся.

– Ты, смотри, аккуратно, – участливо пробасил он.

Ламир похлопал здоровяка по плечу, укутался в кафтан и вышел в ночь, оставив галдеж и теплоту очага позади. Холодный воздух наполнял легкие, и юноша чувствовал, как хмель выходит вместе с облаком пара. Он взглянул наверх: там, высоко над головой, рассыпались веснушками яркие звезды. Чужие.

Он зашагал к башне, не так уверенно, как хотелось бы. Сказки. Это все… просто сказки.

Ночь выдалась холодной и беспокойной. Ламир переворачивался с боку на бок, в другом конце комнаты лежал Фогель, то ли уже уснув, то ли делая вид. Лорд-авгур оставил на столе свечу, чтобы юноша, возвращаясь, не свернул себе шею во тьме. Паж не стал ее тушить. Она отбрасывала странные изогнутые тени, кружащие по стенам. Они извивались, бились в резких конвульсиях, когда ветер задувал в пустое окно, пугая пламя. Сплетались друг с другом, стукались об пол в подобии еретической пляски. Ламир боялся сомкнуть глаза, не желая увидеть черное осыпающееся тело, тянущее к нему обожженные руки…

Он не помнил, как уснул. Ему снились барабаны.

И каждый год, в зените дня, бреду я по холмам…

Тени плясали. Прыгали, кувыркались вокруг бушующего костра. Большие и маленькие. Крылатые, рогатые, хвостатые.

Чтоб мельком сына повидать, что веселится там!

Темная зелень холмов сливалась с черным горизонтом. Надрывалась флейта, звенели бубны. Сверкали во тьме звериные глаза, прямо как у той феи в подземелье…

Он в танце диком кружится, какбестия, поет…

Тела сталкиваются друг с другом, кубарем летят в высокую траву. Ласкаются, рычат, кусаются. Сливаются в безграничном экстазе, тело к телу. Их ритмичные движения подхватывает пламя, щерится искрами, стремится дотянуться до черного небосвода под истошные вопли танцующих.

О том, чтоб в славе процветал…

По груди Ламира блуждают нежные женские руки, спускаясь ниже. Теплое дыхание опаляет мочку уха, язык скользит по шее. Амелин мурлычет ему мелодию. Ту самую, что пела рыжая фея. Горькую, надоедливую, завораживающую… Он прикрывает глаза в немом блаженстве, не замечая, что сам слился с тенями в круге из оплавленных камней…

Его фейский народ!

Ламир резко открыл глаза, тяжело дыша. Лоб покрывала холодная испарина. Свеча почти догорела, погружая комнату во тьму. Юноша сел на кровати, до белых кругов протирая глаза дрожащими руками. Ну и… ночка. Где-то там, за окном, завывал ветер, но ему показалось, что он доносил вопли ужаса… или отголоски песни. Может, он все еще спит?

Ламир опустил ноги на пол. Холод, поднимавшийся снизу, отогнал остатки сна. Полная луна глядела в окно, освещая бледно-желтым светом комнату. Он натянул сапоги, накинул кафтан и спустился вниз, во тьме нащупывая ступеньки.

Замок спал, окутанный черной вуалью ночи. В тишине потрескивали невидимые насекомые, где-то на стенках пищали совы. Плутая в созвездиях, в унисон птицам подвывал ветер. Ламир ступал аккуратно, воровато оглядываясь, не в силах отогнать чувство, будто за ним кто-то следит. Он остановился у широкой решетки темницы, где сидело двое стражников. Они раскуривали одну трубку по очереди, о чем-то тихо переговариваясь. Юноша был слишком далеко, чтобы огонь жаровни смог выцепить его силуэт, и пошел дальше, сам не понимая, зачем.

Настороженно зафыркали кони, учуяв южанина во внутреннем дворике. Площадь у колодца была пуста и безмолвна. Ламир глянул на развевающийся стяг Дома, опустил глаза чуть ниже, и обомлел. Меж двух больших жаровен, что заливали светом все пространство вокруг дверей, чуть ниже стяга, как самый главный трофей, были прибиты крылья феи. Прозрачные, с поблескивающими прожилками. Ровно такие, какие она волочила за собой, когда ее кинули в камеру.

Ламир глупо уставился на них, вспомнив жест пьяного Кирана: парень сжал руку, а второй показал, как отрывает воображаемые крылья. Юношу замутило. То ли от холода, то ли от выпитого… Ноги стали ватными. Чего же он… переживает? Просто фея. Еретик. Стрекоза! Он сжал символ Триады, что холодным металлом обжигал грудь.

Нет. Нет! Неправильно. Боги испытывают его! Нужно выстоять. Нужно судить трезво. Прочь сомнения. Прочь из головы, образ больших глаз! Она не улыбалась, она пыталась совратить! Одурманить! Это – их природа. Их суть. Сеять хаос. Извращать души.

Приносить…

Ламир вновь поглядел на колышущиеся крылья, прибитые к камню.

… смерть.

Глава 4

«О скальный брег не сбивай колен,

Не трать воздух на мольбы.

Ты от греха не построишь стен,

В крови не растут цветы.»

– из собрания утраченных песен.

– Вот, теперь ты живешь здесь!

Лаванда проделала последнее отверстие в серой затвердевшей массе, которую выскребла из многочисленных плошек, и поглядела на тощую крысу. Животное было самым длинным из всей крысиной компании, с выпирающими ребрами и блеклыми глазками. На полу стояло несколько изваяний. Не таких высоких, как фея бы хотела, но найти столько каши, чтобы выстроить гору выше, не получилось.

– Ты король. Заходи. Я буду петь тебе песни и называть королем.

Животное не реагировало. Оно чистило мордочку, сидя на задних лапах. Лаванда тяжело вздохнула. Этот диалог ей напоминал разговор с тихим человеком. Слова лились, бились друг о друга, но своей цели не достигали. Она легла на влажный пол, уставившись в потолок. Теперь ничего не мешало лежать на спине, как славно! Трещины в серой кладке ползли хаотично, то уходя резко влево, то поворачивая вправо, как бег зайца. Лаванда никак не могла понять, почему пустота, разрезая камень, выбрала именно такой путь. Думала, ломала голову, и не могла найти ответа. Как и с человеком.

В часы затишья, когда ее волокли обратно, она тоже много думала, увлеченная новой игрой. Как сделать так, чтобы он не злился? Чтобы улыбался, как тот, с лисьим взглядом? Если Лаванда ответит на все вопросы правильно, человек с железным лицом тоже назовется ее другом. И они смогут поиграть во что-то еще! Вот будет здорово!

Она уходила глубоко в свои воспоминания, ища ответы в прошлом. События – как ледяная вода. Она помнила долгую качку. Как дождь залетал в крохотное окошко и поил ее влагой. Как гроза здоровалась и пряталась за мраком туч. До этого… яркая игла возле глаза, которая тоже пела. Хруст. Лица… темные, размытые. А больше – ничего. Если она хотела нырнуть глубже, то всякий раз наталкивалась на скалистое черное дно. Длинные камни, поросшие зелеными водными растениями, щерились на нее, как копья, и дальше пробиться было невозможно.

Потому Лаванда искала подсказки в беседах с человеком в маске. В самых первых днях, когда ветер был не столь беспощаден и колюч, и на деревьях – если бы в темноте росли деревья, – еще оставались блекло-зеленые листочки. С тех пор уж минуло много ночей.

В тот вечер он еще не показал, как выглядят ее крылья, и они оттягивали спину, но почему-то не шевелились. Лаванда покачивалась на цепях. Чтобы не хрустели запястья, в которые вгрызался металл, приходилось вставать на цыпочки. Но ноги, спустя время, почему-то начинали сами по себе подгибаться и не слушаться, и тогда приходилось виснуть. Это была интересная игра, но за несколько дней это занятие уже успело надоесть.

Человек снова перебирал инструменты. Он откидывал кроваво-красные, которые уже побывали в Лаванде, и брал новые, видимо, примеряя их, как сапожки. И в момент, когда фея вновь услужливо его поправила, он, наконец, отозвался, не поднимая на нее глаз:

– Ты не Лаванда, – сухо, без раздражения констатировал он. – Ты – Йоривель.

– Нет, ошибаешься, – улыбнулась она, как родитель улыбается на вопрос ребенка. – Я Лаванда. Лаванда, как цветок!

Он лишь бросил мимолетный взгляд в ее сторону. Теперь в комнате не было никого постороннего, только они вдвоем. Рука в перчатке крепче сжала инструмент. Тени от огня факелов пугливо забились по углам.

– Ты носишь чужое имя. Ты думаешь, что выбрала его. Но ты не выбирала. Просто взяла первое, что попалось под руку.

– Оно красивое, – утвердительно кивнула Лаванда.

– Красивое, – повторил он, как будто пробовал слово на вкус, продолжая перебирать металлические предметы. – Ты всегда любила все красивое: носила нагрудник из радужного металла, вплетала колокольчики в волосы. Шрамировала пленников своими еретическими символами, чтобы запугать выживших.

Она слушала с замиранием, но человек будто говорил не ей, а стене, себе или инструментам – на Лаванду он почти не смотрел.

– Я не помню этого.

– Я видел их. Моих людей. С разорванными глотками. С вырезанными глазами. Ты оставляла их в лесу на корм птицам, как игрушки, которыми наигралась. Подвешивала их так высоко, чтобы мы не смогли их снять, чтобы предать земле. Чтобы их души не отошли Триаде… – он осекся, поймав на себе немигающий взгляд Лаванды. Помолчал секунду, две – и откинул инструмент слишком резко, словно обжегся. – Достаточно.

Факела коптили, от яркого пламени вверх тянулась струйка черного дыма, утыкаясь в низкий потолок. Человек в два шага приблизился к ней, впившись пальцами в зазор между нижней и верхней челюстью так, чтобы она не смогла отвернуть от него голову. Лаванда почувствовала тяжесть. То ли от боли, что сводила челюстные мышцы, то ли от его мутного взгляда. Словно в тумане урчало что-то огромное, могучее, готовое вот-вот показаться из молочной пелены и раздавить.

– Триада видела все. Она видела тебя, когда ты перерезала глотки моим воинам. Слышала твои песни, когда ты добивала раненых. И она ждала, – голос, как рокот прибоя. Далекий, утробный, обволакивающий. Заполняющий легкие, как черная гарь от факелов.

Лаванда молчала, хотя знала, что человек не любил пустоты. Однако, он продолжал, обличая. Маска была так близко перед глазами, что Лаванда смогла рассмотреть мелкие царапины и стертый узор виноградных лоз, что, видимо, раньше оплетал ее, как плющ. Голос человека был глубоким и сильным. Тело живым, пальцы – ловкими. Когда человек двигался, ткань мантии натягивалась: на плечах, на спине, на руках. Он был больше, чем казался. Шире и тяжелее, как будто внутри, за холодом и молчанием, был кто-то ещё, кто не помещался и рвался наружу. Но маска всегда оставалась мертвой – и это было неправильно. На чужое тело надели чужое лицо.

– Ты прогневала богов, Йоривель. Своими руками, своими песнями, своей верой в то, что ты права. Ты думала, что твои боги сильнее. Ты ошиблась. Ты не помнишь своих жертв. Но Триада помнит. И я – ее орудие. Я здесь, чтобы ты вспомнила. Чтобы ты знала, за что умираешь.

Пальцы вошли глубже, что-то хрустнуло. Лаванда с трудом выговаривала слова.

– Я не поумню… не плитвояюсь.

Он опустил руку, выпрямился.

– Нет, – сказал человек. – Ты не притворяешься. Ты действительно не осознаешь. Это – единственное, что не даёт мне убить тебя. Потому что смерть без покаяния – милость, а ты не заслужила милости.

Полумрак комнаты с инструментами сменился на серую тьму комнаты, когда Лаванда вынырнула из воспоминаний. Нет, не то. Она тяжело вздохнула, раскинув руки в разные стороны. Рыжие волосы теперь меньше топорщились, как одуванчик, теперь они уже ложились вьющимися кудряшками. Фея оттянула прядь, фантазируя, как в нее можно вплести колокольчики.

Резкая вспышка головной боли. Запах металла. Кровь на руках. Кто-то барахтается в ее ногах, вскапывает влажную землю, неуклюже волочась прочь. Но сложно ползти с перебитыми ногами.

«Нет, молю, нет! О, Триада, помоги!» – хнычет кто-то, не вызывающий ничего, кроме отвращения.

Звон колокольчиков. Запах мха. Птицы копошатся в высоких кронах.

«Здесь нет твоих богов, ан-лир», – голос, как плеть, но Лаванда никак не может вспомнить, кому он принадлежит.

Она промаргивается, потирая виски. Образы исчезают, их засасывает в черный водоворот и уносит под морское дно, куда она не может добраться. Что за странный день сегодня!

«Ан-лир»? Кто это? Еще один друг? Имя? Или что-то другое, наподобие того, что произносил человек с лисьим взглядом? Может, дело все в его друзьях? Человек в маске скучает по ним?

Лаванда задумалась, вспоминая, когда он еще упоминал кого-то стороннего.

Тот день был солнечным, теплым. Ведомая по коридору, она видела в узких окошках темниц танцующие солнечные лучи. Но в комнате с низкими, черными от копоти потолками стоял всегда полумрак. В тот день ее усадили на стул, но крыльев уже не было, чтобы она случайно на них села, лишь чесались на лопатках две длинные кровавые корки.

Из нового: железные браслеты затягивать не стали, и она легко могла встать сама. Человек вошел чуть погодя, уткнувшись в стопку бумаг. Лаванда сидела смирно, терпеливо дожидаясь их беседы, но мужчина очень долго на нее не обращал внимания. Она отметила, что их встречи стали все реже и реже. Сперва человек говорил много, но мало спрашивал, только утверждал. Затем пошли долгие дни молчания, влаги и треска. Он будто бы изучал ее внутренности, не нуждаясь в разговорах. А сейчас… может, ему надоело?

– Разведчики вернулись с запада, – неожиданно подал голос человек, будто говорил о солнечной погоде. – Лес сожжен. Большая часть твоей армии осталась в пепле. Уцелевшие забились в горах и воют там, как дикие звери. Ты проиграла.

Лаванда почесала нос, задумавшись.

– Лес вырастет вновь. Вой – это тоже песня, только иная. И есть я. Я пою. Песню нельзя сжечь. Как и ветер.

Мужчина обернулся к ней, положив бумаги на стол, тем самым прикрыв разложенные инструменты.

– Ты – не ветер, Йоривель. Я разрушил каждое ваше святилище. Сжег все рощи. Я вздернул каждого старейшину. Ты не враг. Ты не песня. Ты – болезнь. А болезнь нужно изничтожать, чтобы она не вернулась вновь.

Лаванда молчала, шурша босыми ступнями по гладкой, холодной земле.

– Ты говоришь, как камень. Тихо, безмолвно. Камни тяжелые. Такой упадет – и придавит цветы. Под камнем ничего не вырастет, он не пропускает солнца. Но со временем на камне вырастет мох. Вокруг камня зацветет зелень. Ты – не помеха, ты часть этого мира.

– Камень? Мох? Что еще можно было ожидать от еретика. Нет, Йоривель. Я – карающая длань. Вы крадете младенцев, чтобы извратить их своей магией и обратить в себе подобных, ибо таинство создания жизни вам недоступно. Вы жгли деревни и подвешивали людей высоко на деревьях. Вы приносили жертвы на своих алтарях, – он прищурился, – камнях из мха, чтобы умилостивить своих ложных богов. Но ваши боги – это пустота. И вы были ее голосом.

Повисла тишина. Лаванда разглядывала мужчину: прямого, как копье, непоколебимого. Лишь грудь его чаще, чем обычно, вздымалась и опадала.

– Ты говоришь очень красиво. Но я слышу скрежет внутри, далеко-далеко, за шумом прибоя. Там что-то сломалось, да?

Человек осекся, склонил голову набок, слушая.

– Я не пустая. Я просто забыла. Но я знаю песню. Она уже без слов, но ветру не нужны слова. И так понятно, какой он: холодный или теплый, мягкий или колкий, – она согнулась вниз, посмотрев на свои ноги с неровными заживающими рубцами. – У меня… нет богов.

– Это самый страшный приговор, который ты могла получить, – с хрипотцой отозвался он.

Лаванда проморгалась, вновь оказавшись в своей темной комнате. Снова не то. Как же много времени прошло с того разговора… На живот вскарабкалась тощая крыса, та самая, для кого она лепила замок. От пола тянуло холодом, сквозняк просачивался сквозь щели, через которую капала вода. По утрам одна из стен покрывалась тонким слоем инея, который слизывала Лаванда, утоляя жажду. Поверхность была соленой и на языке оставались крохотные камешки, которые потом приходилось вытаскивать руками. Но пальцы не слушались, они с трудом сгибались, и это занятие растягивалось почти на весь день.