Бессмертника несчастные цветы

Она тяжело вздохнула, намеренно надув живот, но крыса не сдвинулась с места. Мыслей было много. Так много! Но они никак не складывались в единую картину. Человек в маске то хотел говорить, то не хотел. То бил по лицу, то вообще отказывался подходить. Лаванда запела привычную мелодию, чтобы отогнать завывания ветра в пустых коридорах. Параллельно она вспоминала еще одну встречу с человеком. Тогда, помнится, они тоже говорили о песне.

В тот день Лаванда лежала на деревянной жесткой доске, стоящей на нескольких железных ножках. Ей очень понравилось, потому что ничего не хрустело и не тянуло. Человек сидел рядом, звеня инструментами. Руки были зажаты браслетами, но не из железа, а из кожи, лоб тоже обтягивала широкая кожаная полоса, как диадема, не позволяя опустить взгляд. Пахло металлом. Первое время она чувствовала, как кожа в районе живота натягивается и будто рвется. Потом стало влажно и прохладно. Человек запретил ей ворочаться, и она лежала смирно. «Если ты не чувствуешь», – сказал тогда он, – «Я найду эту причину внутри». В первый раз он сам попросил ее петь, и она мурлыкала себе под нос родной мотив.

Но через время ей надоело, и она затихла.

– Продолжай, – тут же отозвался он.

– Тебе нравится?

– Нет. Я должен знать, что ты в сознании, – в голосе человека не было отвращения, только сосредоточенная ровность.

– Ты знаешь какие-нибудь песни?

– Я не пою. Но я слышал твою. Трижды.

– Да? От моих друзей?

Инструменты на пару мгновений перестали издавать клацающие звуки, а потом все продолжилось.

– Первый раз – от разведчика, что мы нашли у подножия леса. Ты насадила его на ветку так, чтобы не задеть жизненно важные органы. Чтобы мы успели его найти. Он не знал слов, но сказал, что ты пела, убивая остальных.

Лаванда слушала. От человека пахло целебными травами, которые заглушали тонкий кислый аромат. У него были широкие массивные плечи, прикрытые все той же черной мантией. Серебряные символы по краям, как крохотные змейки, шевелились, когда он двигал руками.

– Второй раз – когда мои воины разбили ваш отряд в ущелье. Они сказали, что ты пела над телами. Что ты гладила своих убитых по головам, как мать.

Он повернулся, что-то высматривая в ее глазах, но после незаинтересованно отвел взгляд.

– Третий раз – из короба, в день, когда тебя привезли. Я сразу понял, что это ты. Сперва я подумал, что это ловушка. Потом – что насмешка. Но теперь я понял. Ты пела, не зная, кто ты. Не зная, кому предназначается эта песня.

– Я… просто пою. Как ветер дует.

– Я знаю, – сказал он. – Это погребальная песня. Твой народ пел ее, когда провожал своих мертвецов, восхваляя лже-богов. Ты пела, когда убивала, и когда хоронила. Ты пела ее и для моих людей, чтобы их души не нашли истинного бога.

Лаванда смотрела в потолок, пытаясь вновь и вновь нырнуть в холодные воды памяти, но каждый раз волны отвергали ее, выкидывая обратно. От усилий закружилась голова, мир становился мягким, расплывчатым.

– Я… не хотела… – пробубнила она едва шевелящимися губами.

– Ты не помнишь, – сказал он, откладывая инструменты подальше.

Он взял её запястье – не грубо, не нежно, а так, как берут руку умирающего, чтобы убедиться, что он ещё дышит. Пальцы нащупали пульс. Он помедлил дольше, чем необходимо, считая удары, и только потом продолжил:

– Но ты хотела. Ты пела эту песню, потому что верила, что ты – их судья. Ты думала, что забираешь их к своим богам. Но твои боги – пустота. Ты уводила их в никуда. И я не позволю тебе уйти за ними.

Лаванда слышала сквозь полутьму, как бренчат, расстегиваясь, застежки ремешков. Чувствовала тепло, когда к обнаженному телу прильнула мягкая ткань мантии. Руки, цепкие, до этого держащие инструменты, куда-то несли ее, но вокруг была лишь темнота и гул, стоящий в ушах. Он походил на рокот океана, что толщею воды сомкнулся над головой. Ненавязчивый, далекий, всеобъемлющий.

Холодная капля упала прямо на нос Лаванде, заставляя очнуться. Она… перестала вспоминать или проснулась? Крыса свернулась на ее животе калачиком, явно найдя место потеплее. Немудрено: последние ночи были особенно жгучими, приходилось зарываться в перегной из соломы и того, что после себя оставили крысы, чтобы хоть как-то согреться.

Темно. Сегодня даже факелов не оставили, но у дальних решеток были крошечные оконца, через которых пробивалось желтое сияние луны. Было в этих лучах полуночного солнца что-то… завораживающее, такое… знакомое. Пальцы сами собой начали непроизвольно отбивать нестройную дробь, ну точно барабаны! Сейчас бы в пляс, да чтобы искры летели от костра! Чтобы шелестела трава под ногами, а ветер подхватывал их песню…

Лаванда села, сбитая с толку, и от этого движения крыса скатилась на пол, недовольно пискнув. Ведь песня, которую она поет – совсем не для плясок. Но есть же и иные, подходящие. Жаль только, что ни одну из них Лаванда не помнит… Спросить бы, да у кого?

Вдалеке завывал ветер. Так протяжно и утробно, что казалось, будто бы это стонет человек. Бродит по темным коридорам, не находя выхода, и роняет огромные слезы… а они текут ручьями, превращаясь в лужи, и человек наступает в эти лужи. Его ноги промокают, становится холодно, и он плачет все сильнее…

Лаванда уже было ушла совсем далеко в своих размышлениях о самом несчастном человеке в мире, как слух ее, помимо воя, действительно уловил плеск. Кто-то шел. Аккуратно ступал вдоль стены, почти крадучись, но все равно попадал в лужи, от которых пахло затхлой водой и нечистотами. Это не были стражники – они так аккуратно не ходят.

Взбодрившись от нового занятия, Лаванда подползла ближе к решетке, высунув любопытный нос и продолжив наблюдать, не появится ли кто во тьме. И ведь действительно появился.

Сперва – отсвет свечи. Робкий и неровный свет, вот-вот грозящийся затухнуть от страха, затем – тень человека, настолько же напуганная. Тень шла, как и ее хозяин, вжав голову в плечи и каждый раз, заслышав сквозняк, блуждающий по коридорам, дергалась и оглядывалась. Лаванда выставила руку вперед, чтобы свет не так больно бил по глазам, и увидела приближающегося мальчика.

Он был молод, но явно устал – под глазами пролегло два темных синяка. Под кафтаном его ничего не было, только голая кожа. Он держал свечу дрожащей рукой и целенаправленно шел в самый конец коридора, к… Лаванде! Или все-таки заблудился?

Она терпеливо ждала, пока юноша не упрется в ее решетку, но, не дойдя пару шагов, он остановился. Она смотрела на него, он – на нее. И фея узнала его.

– Я тебя видела! – улыбнулась она, перестав выставлять руку вперед, и обхватив решетку.

На это парень дернулся, взгляд его округлился и стал похож на тот, что Лаванда видела в их первую встречу. Карие глаза, как у олененка, завороженно уткнулись в ее пустую глазницу. В тусклом свете огня на лбу него проступили бисеринки влаги.

– Ч… что… где твой глаз? – тихо и хрипло прошептал он, но в тишине камня эхо унесло вопрос далеко вперед.

Лаванда простодушно пожала плечами.

– Мне показали, как бояться. Но я не совсем поняла.

Юноша долго разглядывал ее, точно не верил – призрак это или что-то настоящее. На руках и ногах феи, там, где раньше при свете солнца оливковая кожа отливала зеленью, теперь бугрились влажными волдыри от ожогов. Темно-лиловые пятна разлились на ногах, но не переходя на бедра. Он оглянулся, и осторожно, полубоком, подошел поближе, словно опасаясь удара.

– Раньше ты пах цветами. А сейчас солью и пылью.

Он снова дернулся, что-то вспомнив. Машинально потянулся в груди, но ничего, кроме трикветра, там не нашел.

– П… платок. Я ведь не доставал его. Ты учуяла?

Лаванда кивнула.

– Мне нравится запах цветов. Как ты пронес их? Мне не дают цветы. Человек в маске говорит, что цветы – это творение Триады, и такая, как я, недостойна их касаться.

Что-то блеснуло в его глазах, но фея не смогла распознать эту эмоцию. Зато отлично видела, как ходят ходуном его плечи. Ему наверняка тоже холодно.

– Я не… у меня не было цветов. Это просто запах.

– Ого! Похоже на магию! Но лучше не приноси запах. Человек в маске злится, когда слышит о магии.

Олененок присел рядом с ней на корточки, поставив между собой и решеткой свечу. Пламя ее трепетало, то становясь похожим на крохотное семечко, то буйно разгораясь. Юноша молчал, вслушиваясь в звон падающих капель.

– Это он… сделал с тобой? – наконец, отозвался Олененок.

Лаванда кивнула.

– Потому что ты колдовала?

– Нет, потому что я не поняла, как играть. Он задавал вопросы, а я отвечала так, что он злился. Но вскоре я научусь, и он перестанет злиться.

Юноша устало потер лицо, зарываясь руками в свою шевелюру. Лаванда снова улыбнулась. Волосы шуршали, и ей нравился этот новый звук.

– У тебя красивые волосы. Как кора дуба. Можно потрогать?

Он какое-то время молчал, смотря куда-то во тьму. То хмурился, то шмыгал носом, что-то бурча одними губами. Лаванда уже подумала, что услышит отказ, но юноша медленно прислонил голову к решетке. Она просунула кривые и негнущиеся, как ветки, пальцы, коснувшись мягких прядей. Ветер неприятно холодил те места, где когда-то были ногти.

– И правда – как шерсть у олененка!

Он дрожал, глядя на ее руки. В широко раскрытых глаза отражалось пламя, и карий цвет радужек вспыхивал янтарем.

– Что? Хочешь потрогать мои? – фея прислонила свою голову к решетке, но юноша замотал головой.

Он молчал, рассматривая ее, поблескивающий пол, горсть серой соломы. Дышал тяжело и рвано, будто был готов вот-вот чихнуть.

– А что это были за цветы? – нарушила молчание Лаванда.

– А?

– Запах цветов. Что это были за цветы?

– Я… я не знаю. Южные. Мне их подарила матушка. На прощание.

– А… понятно, – кивнула Лаванда, не поняв и половины.

Прождав всего с несколько секунд, она не выдержала:

– Где это – южные?

– На юге.

– «Матушка» – это кто?

– М… моя мать. Кто родила меня.

– Ты родился?

Олененок отстранился, долго и многозначительно рассматривая ее.

– Ты всегда была… такой?

Фея улыбнулась и покачала головой.

– Нет, не совсем. Раньше я была с крыльями. Но человек в маске показал мне, как они выглядели. Очень красивые! Я держала их в руках…

Юноша резко вскочил, чуть не поскользнувшись, и оперся о стену, отвернувшись от решетки. Он с периодичностью содрогался и издавал странные, то ли кашляющие, то ли булькающие звуки, но Лаванда не видела его лица.

– Ты в порядке?

Он закивал.

– Я… меня тут не должно быть. Не… не говори никому, ладно? – голос Олененка дрожал, как пламя на фитиле.

– Ну, хорошо. Я храню секреты друзей!

– Н… нет. Мы не… о, милостивая Триада… просто не говори. Прости меня. Прости...

Олененок поспешил прочь, забыв свечу. Лаванда слушала, как отдаляются его шаги, пока они и вовсе не стихли. Потом аккуратно взяла огонь, поставив поближе, и свернулась рядом калачиком, представляя, что это южное солнце.

Решетка взвыла от удара чего-то металлического, низким гулом прошлась по полу, распугивая полусонных крыс. Те, подпрыгнув и шурша в соломе, забились по щелям, напоследок сверкнув глазками-бусинками. Тело Лаванды непроизвольно выбросило ее из неги сна, в котором она не чувствовала ни урчащего желудка, ни холода, паутиной облепившего кости. Устало потерла глаза, сощурившись от яркого света факела. Под рукой застыла восковая лужа.

– Вставай, – пробасил кто-то по ту сторону комнаты.

Она нехотя подчинилась, с трудом выпрямляя руки и ноги. Ни те, ни другие не желали слушаться. Движения были рваными, приходилось выбрасывать свое тело вперед, то и дело падая. Встать Лаванде не помогали, только терпеливо ждали позади, пока они шли, пока фея, дрожа и кренясь, вновь пойдет вперед. С каждым днем дорога до человека в маске становилась все длиннее и сложнее, будто бы за ночь коридоры удлинялись.

Несмотря на трудности, она была рада сидеть в душной комнате. Здесь было теплее, горели непрерывно факела и было, на чем сидеть. В этот рад ее вновь усадили на громоздкий стул с железными браслетами, но не закрепили ни руки, ни шею. Лаванда не удивилась: человек в маске уже несколько встреч просто сажал ее и больше спрашивал, нежели констатировал.

Стражник вышел, оставив ее одну на долгое время. Инструменты все еще были развешаны по стенам, они висели ровно, каждый – на своем месте. Но столы пустовали. В очаге в углу комнаты трещал огонь, плевался искрами в разные стороны, щелкали под ним чернеющие поленья. Воздух, вместо жженого масла, наполнился ароматом дерева и дымом, который медленно утекал сквозь узкие решетки под потолком. Лаванда уже заволновалась, что никто не придет, и побеседовать не удастся, как дверь открылась.

Человек вошел молча, лишь шуршали полы мантии. Он нес несколько свертков и кипу бумаг, небрежно бросив все на стол. Пододвинул табурет ближе к фее, сел напротив, но смотрел куда-то ниже нее, пребывая в своих мыслях.

Лаванда молчала, рассматривая уже привычные молочные глаза. Их радужка была рваная, неровными волнами выходила за края предполагаемого круга, и казалось, что она расплывается, как масляное пятно.

Человек потянулся к небольшому свертку из темной ткани, и подбросил его Лаванде. Простой жест, короткое расстояние: она должна была поймать в любом случае, но не поймала. Руки не слушались, на сигнал “хватай!” они среагировали с запозданием, и лишь немного дернулись пальцы. Сверток ударился о выпирающие ключицы и упал на колени.

Человек поглядел на нее почти с удивлением.

– Это мне? – удивилась Лаванда. То, что скрывала в себе ткань, было мягким и теплым.

– Да, ешь.

– Подарок, как здорово!

Она неуклюже освободила кусок сдобного хлеба, от которого все еще пахло печью, и втянула вкусный запах всеми легкими, словно бы одним только ароматом можно было насытиться. Лаванда аккуратно отламывала малые мягкие части, разделяя от хрустящей корочки, кладя на язык и чувствуя, как они таят внутри. Блаженно прикрыв глаза, фея улыбнулась.

– Спасибо!

– Это не подарок, Йоривель. Смерть от голода тебе не грозит. Перестанешь есть – буду вливать бульон через нос.

Они хихикнула, представляя данную картину. Хлеб исчез небыстро. Огонь успел умерить свой пыл, и теперь кротко обтекал почерневшие дрова. В комнате стало темнее, она напоминала собой шкатулку с секретом, только секретом были Лаванда и человек. За все время трапезы он ни сказал ни слова, с блеклом свете факелов на груди поблескивала серебряная цепочка с трикветром – незримый лик всемогущего бога.

– Я изучал ваши еретические письмена, – наконец, отозвался человек, когда Лаванда собирала крошки со своей короткой робы. – Фрески на камнях, руны на деревьях. Я слушал ваши песни, которые выдавливал из таких же насекомых, как ты.

Лаванда посмотрела в прорези маски, улыбнувшись.

– Ты тоже слышал песни? Но их пою не только я. Еще ветер. Я слышу его каждую ночь.

– Ветер, – процедил он. – Деревья, звезды: вы, как стая бродячих собак, тявкаете обо всем, что видите, и нарекаете это «великим сказаниями о жизни». Но в вас нет жизни. Ни одного закона. Ничего, намекающего на порядок.

Лаванда задумалась.

– Может, «мы», как ты говоришь, просто живем? Ты – гора, но мы – ветер. Ветер не пытается сделать из камня комнаты. Он не закрывает долины большими стенами. Он свободен. Камень меняет природу. Ветер – поет с ней в унисон.

Человек встал, сложив руки за спиной, и подошел к затухающему пламени. Оно из последних сил глодало черные головешки. Те сыпались, плевались, умирая, искрами, и по их обгоревшей коже проходили ярко-алые огненные жилы. Жар рассыпал их изнутри, глодал понемногу. Возможно, когда-то эти дрова были деревьями исполинами: величественными, несгибаемыми, немеревающиеся дотянуться кронами до небес. Но и они вскоре обратятся в пепел. Лаванда не прерывала эту тяжелую тишину. Плечи его были ровными, как и осанка, тени цеплялись за полы мантии, словно надеясь утянуть к себе.

– Во всех байках, рассказанных о вас стариками, в рисунках рун, вплетенных украдкой в узор одежды… вы не оставили своему еретическому богу ни строки, – человек обернулся, склонив голову набок. – Почему? Почему вы произносите его имя лишь тайком, глубоко в лесах? Почему я не нашел ни одного свидетельства поклонения?

Лаванда несколько раз моргнула, искренне желая помочь и ответить на вопрос, но раз за разом мутные волны разума выбрасывали ее на берег, оставляя с пустотой.

– Я не помню рассказов. И слов – тоже, – тихо произнесла фея.

– Я знаю. Я помню за тебя.

Он резко осекся, раздраженно поведя плечом.

– Ты вела свой народ в огонь с песней, но без имени исчадий, коим поклоняешься. Вы убиваете, вы умираете, но ради чего? У вас нет высшего закона. Нет награды за гробом. Нет страха перед судом. Будто дикие звери: вас ведет не честь, не страх, а животная, безрассудная ярость. Желание крови ради крови, – человек подошел ближе. – Или я не прав?

Лаванда задрала голову, чтобы видеть его лицо.

– Я не знаю никаких законов. Я не хочу наград. Я не знаю, за что судят. Я хочу жить. Хочу чувствовать ветер на лице. И холод на ногах, потому что, когда я согреюсь, мне будет приятно. Я хочу вспомнить, за что ты так злишься. Хочу продолжать говорить с тобой, потому что я всегда узнаю что-то новое.

Во взгляде человека не было ничего, лишь ее усталое, опухшее отражение лица. Два молочных кольца радужек, с такими же блеклыми, мутно-бледными зрачками, как зеркала, подернутые поволокой холода.

– И после всего… ты не боишься?

Лаванда покачала головой, улыбнувшись:

– Ты же тоже не боишься.

Он отступил. Под маской послышался сдержанный, тихий выдох, словно усмешка.

– Со мной – моя вера. Я – орудие порядка. Во мне нет страха, ибо страх рождается от незнания.

Человек забрал бумаги и пару свертков, подошел к двери, доставая гремящую связку ключей.

– Сегодня ты останешься здесь. Когда я приду, не дай мне пожалеть о своем решении, – бросил он перед тем, как выйти.

Послышался звон запираемого замка. Лаванда долго сидела, не шевелясь и не понимая, что ей делать в таком большом, сухом, теплом помещении. Любопытство пересилило чувство замешательства. На столе она нашла еще пару кусков хлеба, некоторые были даже с крупными ароматными зернами. Взяв один из них, она устроилась у очага, грея лицо, и совсем не заметила, как заснула.