Песнь Обреченного Мира: Потеряв Всё

«Внук, — мысленно заорала Нириэль. — Какой внук, ты, бородатый идиот?! У нас нет детей! Я не рожала! И не собираюсь рожать этому чудовищу!»

— Я... я не знаю, что сказать, Ваше Величество, — выдавила она, и её голос, к её удивлению, прозвучал ровно и спокойно. — Это... неожиданно.

— Я знаю, — кивнул Патринар. — Поэтому и позвал тебя. Чтобы предупредить. Чтобы ты была готова. Регента я найду в ближайшее время. А пока... пока готовься. Скоро всё изменится.

— Да, Ваше Величество, — Нириэль встала, поклонилась. — Я... мне нужно подумать.

— Иди, дитя, — король махнул рукой. — И не волнуйся. Всё будет хорошо.

Она вышла из библиотеки. Её шаги были ровными, спокойными, но стоило двери закрыться за её спиной, как она рванула вперёд. Не побежала — но пошла так быстро, что служанки, попадавшиеся на пути, шарахались в стороны, не понимая, что происходит.

Коридоры мелькали перед глазами. Лестницы. Повороты. Всё сливалось в одно расплывчатое пятно.

«Сука, — думала она, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. — Сука, сука, сука!»

«Ты, старость бородатая, совсем охренел?! Какой внук?! Какой регент?!»

«Он разрушил всё. Все мои планы. Всё, к чему я шла. Всё, ради чего я терпела этого идиота Патрира, притворялась, улыбалась, лгала. Всё — коту под хвост».

Она ворвалась в свои покои, захлопнула дверь и задвинула засов.

— Сандор! — крикнула она, не заботясь о том, что её могут услышать. — Сандор, выходи!

Шут появился из тени, как всегда, бесшумно. Его лицо было встревоженным — он никогда не видел её в таком состоянии. Глаза горели, щёки пылали, дыхание было прерывистым.

— Что случилось? — спросил он, подходя ближе.

— Что случилось?! — Нириэль заорала, и её голос сорвался на визг. — Он, этот старый маразматик, этот... этот далбоёб конченный! Он решил, что Патрир не будет королём!

Сандор замер.

— Что? — переспросил он, не веря своим ушам.

— Он назначит регента! А трон передаст внуку! Внуку, Сандор! Какому внуку?! У Патрира нет детей! У нас нет детей! И не будет!

Она заметалась по комнате, размахивая руками.

— Ты представляешь?! Я терпела этого идиота год! Год! Я спала с ним, притворялась, что люблю, что хочу детей, что счастлива! Я строила планы, как стану королевой, как избавлюсь от него, как мы с тобой будем править! А он — этот старый пердун — взял и разрушил всё! Одним разговором! Всё!

— Успокойся, — Сандор попытался взять её за руки, но она вырвалась.

— Не трогай меня! Я не успокоюсь! Ты знаешь, что он сказал? Он сказал, что Патрир — плохой правитель! Что он заигрался в солдатики! Что его ненависть к людям поубавилась, но он не изменился! И он прав! Он прав, Сандор! Патрир — идиот! Но этот идиот — мой муж! И он должен стать королём! Иначе всё было зря!

Она остановилась, тяжело дыша. Глаза её были мокрыми — не от слёз, от ярости.

— Ты представляешь, что будет, если Патринар найдёт регента? Какого-нибудь мудрого, опытного эльфа, который будет править вместо Патрира? А потом — внук. Ребёнок. Которого я должна родить. Которого я не хочу рожать. Которого я никогда не рожу!

Она схватила со стола подсвечник и швырнула его в стену. Тот ударился о камень с глухим звоном и упал на пол.

— Я не позволю этому случиться, — сказала она, и её голос стал спокойным, ледяным. — Я убью его.

Сандор поднял бровь.

— Убьёшь? Кого?

— Патринара! — Нириэль повернулась к нему. — Старого короля! Я отравлю его! До того, как он найдёт регента! До того, как он успеет объявить о своём решении! Если Патрир станет королём, я стану королевой. А когда я стану королевой — я избавлюсь и от Патрира. И тогда... — она подошла к Сандору, взяла его за руки, — тогда мы будем править вместе. Ты и я.

— Ты уверена? — спросил он, глядя ей в глаза.

— Никогда не была так уверена, — ответила она. — Этот старый дурак сам подписал себе смертный приговор. Он думает, что я соглашусь с ним. Что я поддержу его. Что я буду растить какого-то ребёнка, который встанет на моём пути. Нет. Я не позволю.

— Что я должен сделать? — спросил Сандор.

— Пока ничего, — Нириэль покачала головой. — Я сама всё сделаю. Яд. У меня есть яд. Достаточно сильный, чтобы убить старого эльфа. И достаточно незаметный, чтобы никто не заподозрил отравление.

— Когда?

— Сегодня же. Или завтра. Чем скорее, тем лучше. Пока он не объявил о своём решении публично. Пока не поздно.

Она замолчала, глядя на свои руки. Потом подняла глаза на Сандора.

— Ты со мной? — спросила она.

— Всегда, — ответил он.

Она наклонилась и поцеловала его — долгим, страстным поцелуем, в котором было всё: и ярость, и отчаяние, и надежда. Сандор ответил, прижимая её к себе.

Когда их губы разомкнулись, Нириэль улыбнулась — той самой, хищной улыбкой, которая появлялась на её лице только в минуты истинного торжества.

— Скоро, — прошептала она. — Скоро всё изменится.

За окном занимался новый день. Где-то в городе звонили колокола, созывая верующих на молитву. Где-то на плацу Патрир командовал новобранцами. Где-то в библиотеке старый король Патринар перелистывал страницы древней книги, не подозревая, что подписал себе смертный приговор.

А здесь, в этой комнате, пахнущей духами и тайной, двое заговорщиков строили планы на будущее. Будущее, в котором не было места Экри. Будущее, в котором править будут они.

Нириэль подошла к окну, отодвинула занавеску. Внизу, во внутреннем дворе, суетились слуги. Кто-то тащил ящики, кто-то чистил сбрую. Обычная, будничная жизнь. Жизнь, которую она собиралась изменить.

«Скоро, — подумала она. — Скоро я избавлюсь от этого старого дурака. И тогда... тогда начнётся новая эра. Наша эра».

Она повернулась к Сандору.

— Приготовь мне одежду, — сказала она. — Сегодня вечером я нанесу визит королю. С чаем. С очень особенным чаем.

Сандор кивнул, и уголки его губ дрогнули в лёгкой, почти незаметной усмешке.

— Слушаюсь, госпожа, — ответил он.

Глава 7: Чаша для короля

Вечер опускался на Хотхил медленно, как яд, растекающийся по крови. Небо, ещё час назад голубое и безоблачное, теперь наливалось багрянцем, будто предчувствуя смерть. Солнце клонилось к горизонту, и его косые лучи, пробиваясь сквозь витражи дворца, окрашивали каменные полы в цвет запёкшейся крови.

В покоях Нириэль царила суета. Не та, паническая, что бывает перед катастрофой, а другая — сосредоточенная, почти медитативная. Каждое движение было выверено, каждый предмет лежал на своём месте. Служанки, не подозревая, к чему готовится их госпожа, суетились вокруг, поправляя складки платья, затягивая шнуровку, закрепляя в волосах драгоценные гребни.

Нириэль стояла перед зеркалом — огромным, в тяжёлой золочёной раме, — и рассматривала своё отражение. На ней было платье тёмно-зелёного бархата, расшитое серебряными нитями — такое же, как у самого короля. Не вызов, нет — дань уважения. Жест, который Патринар должен был оценить. Волосы, уложенные в сложную причёску, были убраны с лица, открывая высокий лоб и тонкие черты. В острых ушах покачивались серьги с изумрудами — подарок свёкра на прошлый праздник урожая. Нириэль хотела выглядеть идеально. Идеальная невестка. Идеальная жена. Идеальная убийца.

— Госпожа, — Сандор вошёл в комнату без стука, как всегда. Служанки, привыкшие к его внезапным появлениям, не обратили внимания. — Всё готово.

— Хорошо, — Нириэль повернулась к нему, и её лицо было маской спокойствия. — Ты принёс?

Он кивнул и достал из складок своего дурацкого колпака маленький стеклянный флакон. Жидкость внутри была почти прозрачной, с едва заметным желтоватым оттенком. Похожа на нектар. На вкус — на кисловатое вино. Смерть, растворённая в нескольких каплях.

— «Лунная слеза», — тихо сказал Сандор. — Три капли. Через пять минут после того, как выпьет, сердце остановится. Ни пены, ни судорог, ни запаха. Только тишина.

— Только тишина, — повторила Нириэль, беря флакон. — Идеально.

Она спрятала его в складках платья — в маленький потайной карман, который сама же и пришила несколько дней назад, когда поняла, что другого выхода не будет.

— Чашка?

— Будет ждать в малой столовой. Только его. Только для него.

— Ты уверен, что слуги не заметят?

— Слуги будут заняты, — Сандор усмехнулся. — У них сегодня учения по пожарной безопасности. Весь персонал, кроме самых доверенных, отправится в восточное крыло. А те, кто останется... — он сделал паузу, — не увидят ничего.

— Хорошо, — Нириэль подошла к нему, коснулась его щеки. — После всего... мы будем свободны.

— После всего, — эхом отозвался Сандор.

Она вышла из покоев, и её шаги были лёгкими, почти невесомыми. Коридоры дворца тонули в сумерках — слуги зажигали факелы, и их жёлтое, дрожащее пламя отбрасывало на стены длинные, пляшущие тени. Нириэль шла, и в её голове прокручивался план, отточенный до мельчайших деталей.

«Малая столовая, — думала она. — Я приду первой. Скажу, что хочу выпить с ним чаю наедине, обсудить будущее внука. Он согласится — старый дурак любит, когда с ним советуются. Я налью чай. В его чашку — три капли. Он выпьет. Через пять минут — всё».

Она вошла в малую столовую. Здесь было тихо и прохладно. Длинный стол, накрытый на две персоны, стоял у окна, выходившего на запад. Солнце, уже почти скрывшееся за горизонтом, заливало комнату багровым светом. Хрусталь на столе сверкал, как звёзды. Фарфор — тончайший, из Дезертстейта — ждал своего часа.

Слуга, стоявший у двери, поклонился.

— Ваше Высочество, король сейчас придёт. Прикажете подавать чай?

— Да, — ответила Нириэль, садясь за стол. — И проследи, чтобы нас не беспокоили.

— Слушаюсь.

Слуга вышел, и через несколько минут вернулся с серебряным подносом, на котором стояли заварной чайник, две чашки, молочник и сахарница. Он поставил поднос на стол, разлил чай по чашкам и, поклонившись, удалился.

Нириэль осталась одна. Она смотрела на две чашки — одинаковые, из тончайшего фарфора, с золотым ободком. Одну — для себя. Другую — для короля. Она достала флакон, отвинтила крышечку. Жидкость внутри пахла кисловатым вином — едва уловимо, почти незаметно. Она наклонила флакон над чашкой, стоявшей справа — той, что ближе к королевскому месту. Три капли упали в тёмный чай и растворились, не оставив следа.

«Идеально», — подумала она, пряча флакон обратно.

Дверь открылась, и в столовую вошёл Патринар.

Он выглядел уставшим — более уставшим, чем обычно. Глаза его были красными — то ли от бессонницы, то ли от слёз. Он шёл медленно, опираясь на трость, и Нириэль впервые заметила, как сильно он сдал. Всего несколько дней назад он казался бодрым, почти здоровым. А теперь... теперь он выглядел так, будто уже одной ногой стоял в могиле.

«Может, он и сам чувствует, — подумала Нириэль. — Может, ему не нужен мой яд».

— Добрый вечер, дитя, — сказал Патринар, садясь напротив. — Ты хотела поговорить?

— Добрый вечер, Ваше Величество, — Нириэль улыбнулась — той самой, тёплой, почти материнской улыбкой, которую он так любил. — Да. Я много думала о нашем разговоре. О внуке. О регенте. Я поняла... что вы правы.

— Прав? — Патринар удивился. Он взял свою чашку, поднёс к губам, но не отпил. — В чём?

— В том, что Патрир не готов править. В том, что нужен кто-то мудрый, опытный, кто сможет направить его... и его сына. Я хочу помочь вам. Чем смогу.

— Это... это прекрасные слова, дитя, — Патринар отпил глоток. — Я не ожидал...

Он отпил ещё. И ещё. Чашка опустела наполовину. Нириэль смотрела на него, и её сердце билось ровно, спокойно — как у хищника, который затаился перед прыжком.

— Я рада, что вы довольны, — сказала она, поднимая свою чашку и делая крошечный глоток. — Я сделаю всё, чтобы наша семья была единой. Чтобы Элфтенхолд процветал.

— Ты... ты замечательная женщина, — Патринар допил чай, поставил чашку на блюдце. Его глаза вдруг стали какими-то... пустыми. Он моргнул, помотал головой. — Что-то... что-то мне нехорошо...

— Вам отдохнуть, Ваше Величество, — мягко сказала Нириэль, вставая. — Позвать лекаря?

— Нет, нет... просто... головокружение... — Патринар попытался встать, но ноги не слушались. Он упал обратно в кресло, схватившись за край стола. Его лицо побледнело, губы посинели. — Что... что со мной?..

— Всё хорошо, Ваше Величество, — Нириэль подошла к нему, встала за спиной. — Всё уже хорошо.

Патринар открыл рот, чтобы что-то сказать, но из горла вырвался только хрип. Его глаза, широко раскрытые, смотрели куда-то в пустоту. Тело выгнулось дугой, пальцы вцепились в подлокотники кресла с такой силой, что ногти сломались. Потом — тишина.

Он обмяк, голова упала на грудь. Глаза остались открытыми — мёртвыми, стеклянными, но всё ещё смотрели.

Нириэль наклонилась, проверила пульс. Ничего. Дыхания — тоже. Только тишина.

Она выпрямилась, поправила платье и громко, так, чтобы слышали слуги за дверью, сказала:

— Ваше Величество! Ваше Величество, что с вами?! Помогите! Кто-нибудь! Королю плохо!

Дверь распахнулась. В комнату вбежали слуги, стражники. За ними — придворные, услышавшие крики. Все замерли, увидев тело короля, скрючившееся в кресле.

— Лекаря! — закричала Нириэль, изображая отчаяние. — Быстро! Король... король не дышит!

Началась суета. Кто-то побежал за лекарем, кто-то пытался привести короля в чувство, кто-то просто стоял и смотрел в ужасе. Нириэль, заливаясь слезами — настоящими, искусственными, неважно, — осталась у тела. Она держала руку Патринара в своих и тихо всхлипывала.

Через несколько минут прибыл лекарь — старый эльф с седой бородой и дрожащими руками. Он осмотрел короля, проверил пульс, дыхание, зрачки. Потом поднял голову и тихо сказал:

— Его Величество... мёртв.

Зал взорвался криками. Кто-то рыдал, кто-то требовал объяснений, кто-то просто стоял, не веря своим ушам. Нириэль, продолжая притворяться убитой горем, подняла голову и спросила:

— Как?.. Как это случилось? Он был здоров...

— Похоже... сердечный приступ, — неуверенно сказал лекарь, рассматривая тело. — Никаких следов насилия, никакого запаха... Возможно, старость. Его Величество был в возрасте...

— В возрасте? — Нириэль вскочила, и её голос дрогнул. — Он был в возрасте, но он был здоров! Что вы ему дали? Что он ел? Что пил?

— Только... только чай, — лекарь посмотрел на чашку, стоявшую на столе. — И, кажется, больше ничего.

— Чай? — Нириэль схватила чашку, понюхала. — Откуда этот чай?

Слуга, приносивший поднос, побледнел.

— Это... это я принёс, госпожа...

— Ты?! — закричала Нириэль, указывая на него пальцем. — Это ты отравил короля?!

— Я?.. Нет! Госпожа, я... я только принёс! Я ничего не добавлял!

— Врёшь! — Нириэль повернулась к стражникам. — Арестовать его! Немедленно!

Стражники схватили перепуганного слугу, но тот вырывался и кричал о своей невиновности.

В этот момент в столовую вошёл Патрир.

Он был в доспехах, с мечом на поясе — только что вернулся с учений. Увидев отца, сидящего в кресле с остекленевшими глазами, он замер на пороге. Его лицо, и без того суровое, стало каменным.

— Что... что здесь произошло? — спросил он, и голос его прозвучал глухо, почти безжизненно.

— Он убил его! — Нириэль указала на слугу. — Этот мерзавец отравил короля! Ядом! В чае!

— Отравил? — Патрир медленно подошёл к отцу, посмотрел на его лицо, на побелевшие губы, на сломанные ногти, впившиеся в подлокотники. — Ты... ты уверена?

— Лекарь подтвердит, — Нириэль повернулась к старику. — Вы же подтвердите?

Лекарь, бледный как полотно, кивнул.

— Я... я не могу сказать наверняка, но... признаки отравления есть. Хотя запаха нет...

— Это был чай! — перебила Нириэль. — Только чай! Больше он ничего не пил и не ел!

Патрир повернулся к слуге. Тот, стоявший между двух стражников, дрожал как осиновый лист.

— Ты? — спросил Патрир, и в его голосе зазвучала сталь.

— Я... я не виноват, господин! Я только принёс! Я ничего не добавлял! Клянусь!

— Клянёшься? — Патрир вытащил меч из ножен. — Хорошо. Поклянись перед богами.

Слуга рухнул на колени, заливаясь слезами.

— Господин... я... я не...

Меч описал короткую, смертоносную дугу. Голова слуги отделилась от тела и покатилась по каменному полу, оставляя за собой кровавый след. Тело рухнуло, заливая кровью плиты. Брызги попали на платье Нириэль, на доспехи Патрира, на лицо лекаря.

В комнате повисла тишина — оглушительная, звенящая.

Патрир вытер меч о плащ убитого и убрал его в ножны.

— Он убил моего отца, — сказал он, и в его голосе не было сомнений. — Он заплатил за это. Вопрос закрыт.

Никто не посмел возразить.

Ночь опустилась на Хотхил, но никто не спал.

В тронном зале собрались высшие сановники королевства — советники, генералы, главы гильдий. Их лица были бледны, руки дрожали. Смерть короля потрясла всех, но никто не осмеливался говорить открыто. Слух об отравлении уже разнёсся по дворцу, и каждый боялся, что следующей жертвой может стать он.

Патрир сидел на троне — не на том, что принадлежал отцу, а на соседнем, предназначенном для наследника. Он был мрачен, его единственный глаз горел холодным огнём. Рядом стояла Нириэль — в том же платье, с пятнами крови, которые она не стала смывать. Символ. Жертва. Праведный гнев.

— Решение таково, — сказал Патрир, и его голос разнёсся под сводами зала. — Моему народу не нужно знать, что король был убит. Это вызовет панику. Мятежи. Войну. Мы скажем, что он умер от старости — и, умирая, передал трон мне.

— Но... коронация? — спросил один из советников. — Когда?

— Через три дня. У нас нет времени на долгие приготовления. Чем скорее я стану королём, тем скорее страна успокоится.

— А... похороны?

— Похороны будут скромными. Без пафоса. Без лишних глаз. Отец не любил шума. Он хотел, чтобы его проводили тихо, по-семейному.

— Но, Ваше Величество... — начал было другой советник.

— Я сказал, — перебил Патрир, и в его голосе зазвенела сталь. — Моё слово — закон.

Советники склонили головы, не смея спорить.

Никто не заметил, как уголки губ Нириэль дрогнули в лёгкой, почти незаметной усмешке.

Три дня Хотхил жил в лихорадочном ожидании.

Замок готовился сразу к двум событиям — грандиозной коронации нового короля и его жены и тихим, почти тайным похоронам старого.

В тронном зале слуги мыли полы, полировали колонны, развешивали новые знамёна — с гербом Патрира, который он выбрал сам: скрещённые мечи на фоне восходящего солнца. Символ воина. Символ победителя. Символ того, кто не спрашивает разрешения, а берёт своё.

В подвалах, в часовне, готовили тело Патринара к погребению. Его облачили в простые белые одежды, уложили в дубовый гроб, обитый серебром. Без венков. Без цветов. Без речей. Только священники, читавшие заупокойные молитвы, да несколько слуг, которые плакали в углу.

Нириэль не пришла на похороны. Она сказала, что не в силах видеть свёкра мёртвым. На самом деле она просто не хотела тратить время на притворство. Ей нужно было готовиться к коронации — выбирать платье, репетировать походку, улыбаться зеркалу.

Сандор был рядом — в тени, как всегда. Он помогал ей, советовал, успокаивал. И ждал. Ждал, когда она станет королевой. Когда они начнут править. Когда наконец избавятся от Патрира.

— Скоро, — шепнула она ему, когда они остались вдвоём в её покоях. — Осталось совсем немного.

— Скоро, — эхом отозвался он.

За окном занимался новый день. День коронации. День, когда Нириэль станет королевой.

А где-то в подвалах, в тишине и полумраке, стоял дубовый гроб, обитый серебром, и старый король Патринар лежал в нём, закрыв глаза навсегда.

Никто не плакал. Никто не скорбел. Только ветер гулял по пустым коридорам, и где-то вдалеке звенели колокола, созывая народ на площадь.

Элфтенхолд ждал нового короля. И новая эра начиналась.

Глава 8: Две церемонии

Утро коронации выдалось ясным и холодным — тем особенным, предзимним утром, когда небо кажется вымытым до блеска, а воздух звенит, как натянутая струна. Над Хотхилом, столицей Элфтенхолда, ещё висели остатки ночного тумана, но солнце, поднявшееся из-за восточных холмов, уже золотило шпили собора, купола дворца и черепичные крыши домов. Город просыпался. Из труб вился дым, где-то лаяли собаки, где-то кричали дети, но все эти звуки — обычные, будничные — сегодня казались приглушёнными, почтительными, словно сама природа затаила дыхание перед великим событием.

В королевском дворце царило оживление. Не то суетливое, паническое, что бывает перед катастрофой, а другое — торжественное, размеренное, достойное момента. Слуги в парадных ливреях цвета лесной зелени с серебряной вышивкой сновали по коридорам с подносами, на которых поблёскивали золотые кубки и серебряные блюда. Стражники в церемониальных доспехах, начищенных до зеркального блеска, замирали у каждой двери, у каждого поворота, и их лица, скрытые глухими шлемами с плюмажами из белых перьев, были непроницаемы. Придворные, облачённые в самые дорогие одежды, какие только смогли найти или сшить за последние три дня, перешёптывались в уголках, обсуждая грядущее событие. Кто-то восхвалял мудрость нового короля, кто-то с тоской вспоминал старого, кто-то просто ждал, когда всё это кончится, и можно будет вернуться к привычным интригам.

Сам виновник торжества — Патрир Экри, отныне король Элфтенхолда — находился в своих покоях, где его облачали в церемониальные одежды. Этот процесс занял почти час. Сначала — нижняя рубаха из тончайшего льна, белая, как первый снег, с кружевными манжетами и воротом. Затем — поддоспешник из чёрной кожи, туго зашнурованный на груди и спине. Поверх него — церемониальные доспехи, выкованные лучшими мастерами Западной колонии специально для этого дня. Они были не боевыми, но от этого не менее величественными: золото, инкрустированное рубинами, изящная гравировка, изображавшая сцены из истории дома Экри, и тяжёлый бархатный плащ алого цвета, расшитый золотыми драконами. На поясе висел меч — не тот, боевой, с потёртой рукоятью, а другой, церемониальный, с эфесом, усыпанным драгоценными камнями, и лезвием, которое никогда не знало крови.

Патрир смотрел на своё отражение в огромном зеркале, стоявшем у стены, и не узнавал себя. В этом наряде он казался чужим — не воином, привыкшим к грязи и крови, а кем-то другим. Королём? Но он не чувствовал себя королём. Он чувствовал себя солдатом, которого нарядили в чужую одежду и заставили играть роль, к которой он не был готов.

«Отец, — подумал он, и его единственный глаз, обычно такой холодный и пронизывающий, на мгновение затуманился. — Ты должен быть здесь. Ты должен был передать мне корону живым, а не... не так.»

Он оборвал мысль. Не время для сожалений. Не время для скорби. Сегодня он должен быть сильным. Сегодня он должен показать всем, что достоин трона.

В соседней комнате готовилась Нириэль. Её облачение было ещё более сложным, чем у мужа. Шесть служанок, две горничных и сама старшая портниха — полная эльфийка с вечно недовольным лицом и золотыми иглами в седых волосах — суетились вокруг неё, как пчёлы вокруг улья. Платье, которое шили лучшие портнихи Хотхила целую неделю, было белым, как первый снег, расшитым серебряными нитями и жемчугом. Ткань, тончайший шёлк, привезённый из далёкого Дезертстейта, струилась при каждом движении, как вода, и отливала перламутром в свете свечей. Корсаж, облегающий грудь и талию, был украшен крошечными бриллиантами, которые сверкали, как звёзды, и, казалось, горели собственным огнём. Рукава, длинные и узкие, заканчивались кружевными манжетами, которые падали на кисти, как застывшая пена. Юбка, широкая и тяжёлая, шлейфом стелилась по полу, и этот шлейф несли три пажа — юные эльфы в одинаковых зелёных камзолах, с бледными от волнения лицами.

Волосы Нириэль, длинные, чёрные, блестящие, были уложены в сложную причёску — косы, переплетённые с лентами и жемчугом, уложены вокруг головы, как корона. На макушке покоилась диадема — подарок Патрира, сделанный вчера вечером, когда он вручил ей этот символ будущей королевской власти. Диадема была из платины, украшенная сапфирами, каждый из которых был размером с ноготь взрослого эльфа. Она сияла в свете свечей, отбрасывая на бледное лицо Нириэль голубоватые блики.

«Ты прекрасна», — сказала портниха, отступая на шаг и окидывая свою работу взглядом мастера, довольного результатом.

«Ты сделала всё, что могла», — мысленно ответила Нириэль, но вслух произнесла мягкое, благодарное:

— Спасибо, госпожа. Вы — настоящая волшебница.

Портниха расплылась в улыбке, поклонилась и вышла. Служанки последовали за ней, и Нириэль осталась одна. Она подошла к зеркалу — огромному, в тяжёлой золочёной раме, — и долго смотрела на своё отражение. На неё смотрела женщина, которая была прекрасна. Которую можно было любить. Которой можно было восхищаться. Которой можно было доверять.