Песнь Обреченного Мира: Потеряв Всё

Он не помнил, когда последний раз позволял себе такой день. Год назад? Два? А может, и больше. Армия, границы, донесения, интриги — всё это заполняло его время, оставляя лишь крошечные промежутки для сна и еды. Но сегодня он проснулся с ощущением, что больше не может. Не может смотреть на карты, не может подписывать приказы, не может слушать доклады о новых стычках и старых проблемах. Его единственный глаз, уставший от бесконечных строчек, требовал отдыха. Его тело, закалённое в боях, но изношенное годами напряжённой работы, просило пощады.

И он сдался.

— Ты уверен, что не хочешь пойти на плац? — спросила Нириэль, выходя из-за ширмы, где переодевалась. На ней было лёгкое платье из тёмно-синего шёлка, перехваченное на талии тонким серебряным поясом. Волосы, забранные в высокую причёску, открывали изящную шею и плечи. В ушах покачивались серьги с сапфирами — подарок мужа на их первую годовщину.

— Уверен, — ответил Патрир, поворачиваясь к ней. Его взгляд скользнул по её фигуре, и на лице появилось выражение, которое она научилась распознавать с первого дня их брака — не восхищение, нет, скорее привычная удовлетворённость тем, что у него есть красивая жена. Для него это было частью порядка. Частью того, как должно быть. — Сегодня я хочу побыть с тобой.

Нириэль улыбнулась — той самой улыбкой, которую отрепетировала перед зеркалом сотни раз. Тёплой, немного застенчивой, с лёгким румянцем на щеках. Улыбкой женщины, которая счастлива, что муж наконец обратил на неё внимание.

«Как же ты мне омерзителен», — подумала она в тот же миг.

Патрир подошёл, взял её за руку. Его ладонь была грубой, с мозолями от рукояти меча. Пальцы — сильными, как стальные прутья. Он сжал её пальцы, и Нириэль почувствовала, как костяшки хрустнули. Она не подала виду.

— Куда пойдём? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал мягко и вкрадчиво.

— В сад, — ответил Патрир. — Давно там не был.

Они вышли из покоев и направились к лестнице, ведущей во внутренний двор. По пути им встречались слуги, которые почтительно кланялись, и стражники, замирающие у стен. Патрир не замечал их — он шёл, глядя прямо перед собой, и его мысли, казалось, были далеко. Нириэль шла рядом, чуть позади, как и подобает жене наследника, и её рука лежала на его локте — лёгкая, почти невесомая, но достаточно ощутимая, чтобы любой, кто смотрел на них, видел: они — пара. Они — вместе. Они — счастливы.

«Счастливы, — мысленно передразнила она кого-то из придворных сплетниц. — Счастливы, как удав и кролик».

Сад был прекрасен. Тысячи цветов, высаженных в строгом, геометрическом порядке, благоухали на утреннем солнце. Розы, лилии, пионы, какие-то экзотические растения, привезённые из далёкого Дезертстейта, — всё это было собрано здесь, в этом оазисе красоты, чтобы радовать глаз королевской семьи. Мраморные статуи, изображавшие древних героев, стояли на постаментах, и их каменные лица, казалось, смотрели на гуляющих с одобрением и снисхождением.

Патрир отпустил её руку и пошёл вперёд, к старой сосне, росшей в центре сада. Дерево было огромным, его ствол, покрытый мхом и лишайниками, помнил ещё короля Эл'тарина, правившего семьсот пятьдесят лет назад. Крона, раскидистая и густая, давала тень, под которой можно было укрыться от полуденного зноя. Патрир сел на скамью, стоявшую у корней, и жестом пригласил Нириэль присоединиться.

Она села рядом, оставив между ними небольшое расстояние — достаточно близко, чтобы казаться любящей женой, но достаточно далеко, чтобы не касаться его больше, чем необходимо.

— Помнишь, мы здесь в первый раз поцеловались? — спросил Патрир, глядя на крону.

Нириэль подавила желание поморщиться.

«Первый раз, — подумала она. — Первый раз, когда я поняла, что жизнь моя кончена».

— Помню, — сказала она вслух, и её голос дрогнул — не от волнения, а от усилия, которое потребовалось, чтобы не закричать. — Ты был таким... неуклюжим.

— Я воин, а не поэт, — усмехнулся Патрир. — Неуклюжесть — моё второе имя.

«Твоё второе имя — идиот, — мысленно поправила она. — Третье — ничтожество. Четвёртое — урод».

Он повернулся к ней, и его единственный глаз, обычно такой холодный и сосредоточенный, сейчас был почти тёплым. Почти. Нириэль знала, что эта теплота — лишь отблеск её собственной игры. Он смотрел на неё, а видел ту, которую хотел видеть. Любящую жену. Верную спутницу. Мать его будущих детей.

Детей, которых никогда не будет.

— Ты сегодня особенно красива, — сказал он, и его рука легла на её колено.

Нириэль заставила себя не дёрнуться.

— Спасибо, — ответила она, и её пальцы накрыли его ладонь. — Ты сегодня тоже... отдохнувший.

«Отдохнувший, как скала, на которой растёт мох».

Они сидели так несколько минут. Патрир рассказывал о планах на армию, о новых укреплениях на границе, о том, что имперцы активизировались на севере и нужно готовиться к худшему. Нириэль слушала, кивала, иногда задавала вопросы — умные, глубокие, показывающие, что она вникает в дела мужа. На самом деле ей было плевать. Ей было плевать на армию, на границу, на имперцев. Ей было плевать на Элфтенхолд. Ей было плевать на всё, кроме власти. Кроме мести. Кроме того дня, когда она сядет на трон, а этот ублюдок, её муж, будет гнить в земле.

«Когда ты умрёшь, — думала она, глядя, как шевелятся его губы, — я прикажу вырыть твою могилу и засыпать её дерьмом. А сверху поставлю памятник — осла с отрубленной головой».

— Ты меня слушаешь? — спросил Патрир, заметив, что её взгляд стал стеклянным.

— Конечно, дорогой, — ответила она, возвращая себе улыбку. — Ты говорил об укреплении северных рубежей. Я считаю, что это разумно. Особенно если учесть, что имперцы...

Она продолжила его мысль, подхватив нить разговора, и Патрир, довольный, кивнул. Он любил, когда жена интересовалась его делами. Это делало их брак... правильным. Упорядоченным.

После сада они пошли в оружейную комнату. Патрир хотел показать ей новый меч, который ему на заказ выковали гномьи мастера. Оружие было прекрасным — длинное, прямое, с клинком из дамасской стали, переливавшимся на свету всеми оттенками серого и синего. Рукоять, обмотанная кожей ската, лежала в руке как влитая. Патрир взял меч, взвесил его, сделал несколько пробных выпадов.

— Хорош, — сказал он с удовлетворением. — Лучше моего старого.

— Он прекрасен, — ответила Нириэль, касаясь лезвия кончиком пальца. — Таким мечом можно убить кого угодно.

«Например, тебя», — добавила она про себя.

Патрир не заметил двусмысленности. Он убрал меч в ножны и повесил его на стену.

— Подарок отца, — сказал он. — К годовщине свадьбы.

— Патринар щедр, — Нириэль изобразила благодарность. — Я передам ему свою признательность.

«Передам, когда он будет при смерти. Или уже мёртв. Или когда я сама воткну ему нож в глотку».

Они позавтракали в малой столовой — вдвоём, без слуг. Нириэль накрыла на стол сама, отказавшись от помощи. Это был жест, который Патрир оценил — жена заботится о нём, хочет сделать приятное. На самом деле она просто не хотела, чтобы кто-то видел, как ей приходится есть с этим чудовищем.

Завтрак был простым: сыр, фрукты, хлеб, вино. Патрир ел с аппетитом, не обращая внимания на то, как она едва притрагивается к еде. Он говорил о политике, о войне, о том, что отец слишком мягок с мятежниками. Нириэль кивала, поддакивала, иногда возражала — достаточно, чтобы казаться умной, но не настолько, чтобы спорить.

— Ты права, — сказал он после того, как она заметила, что казни не всегда решают проблемы. — Нужно действовать тоньше. Как ты.

«Точно, — подумала она. — Как я. Тонко, незаметно, смертельно».

После завтрака они отправились в конюшню. Патрир хотел показать ей нового жеребца — подарок от тана Ундерспайра. Конь был огромным, чёрным, с раздувающимися ноздрями и глазами, в которых горел дикий огонь. Патрир, не боясь, подошёл к нему, потрепал по холке. Жеребец не лягнулся. Он признал в нём хозяина.

— Сильный, — сказал Патрир. — Как я.

«Как осёл, — подумала Нириэль. — Упрямый, тупой, но сильный».

Она улыбнулась, погладила коня по морде, и тот, к её удивлению, не отшатнулся.

— Он тебя принял, — заметил Патрир с одобрением. — Звери чувствуют добро.

«Если бы они чувствовали добро, они бы разорвали тебя на части», — мысленно ответила она.

Они гуляли до полудня. Патрир показывал ей казармы, тренировочные плацы, оружейные склады. Он был в своей стихии — среди солдат, оружия, дисциплины. Нириэль шла за ним, как тень, и её лицо не выражало ничего, кроме восхищения.

«Как же я устала притворяться», — думала она, глядя, как он раздаёт приказы, проверяет снаряжение, советуется с офицерами. — «Как же я хочу, чтобы этот день кончился».

Но день не кончался. Он тянулся, как резина, как бесконечная, мучительная пытка, как жизнь с этим чудовищем.

К вечеру они вернулись во дворец. Патрир, уставший, но довольный, отправился в ванную, а Нириэль сказала, что хочет немного отдохнуть перед ужином. Она поднялась в свои покои, закрыла дверь и, наконец, позволила себе выдохнуть.

— Госпожа? — раздался голос из-за ширмы.

— Выходи, Сандор, — ответила она, опускаясь в кресло.

Шут вышел из тени. Его лицо было серьёзным, глаза — внимательными. Он подошёл к ней, встал на колени и взял её руки в свои.

— Ну как? — спросил он тихо.

— Отвратительно, — ответила Нириэль, и в её голосе зазвенела ярость, которую она сдерживала весь день. — Он весь день таскал меня по казармам, показывал свои игрушки, говорил о войне. Я чуть не закричала.

— Ты была великолепна, — сказал Сандор, целуя её пальцы. — Я смотрел из окна. Никто бы не догадался.

— Никто никогда не догадается, — горько усмехнулась Нириэль. — Я слишком хорошо играю свою роль.

Она откинулась на спинку кресла, закрыла глаза. Сандор молча ждал, гладя её руки.

— Знаешь, что он сказал сегодня? — спросила она, не открывая глаз. — Он сказал, что хочет детей. Что пора уже подумать о наследниках.

— Что ты ответила?

— Что я согласна, — она открыла глаза, и в них горела ненависть. — Что я хочу этого так же, как он. Что рожать ему детей — моё счастье.

— Ты умеешь лгать, — тихо сказал Сандор.

— Я учусь у лучших, — ответила она, сжимая его пальцы. — У тебя.

Он усмехнулся — той особой, понимающей усмешкой, которая была только между ними.

— Он дебил, — сказала Нириэль, и в её голосе прорвалось всё то, что она копила годами. — Он тупой, самодовольный, никчёмный дебил, который думает, что сила решает всё. Что мечом можно разрубить любой узел. Что армия — это главное. Что честь — это не пустой звук.

— А что есть главное? — спросил Сандор, хотя знал ответ.

— Власть, — ответила Нириэль. — Только власть. И те, кто умеет её брать. А он — не умеет. Он только умеет размахивать мечом и отдавать приказы. Но настоящая власть — в тени. В интригах. В том, чтобы плести паутину, в которой запутаются даже самые сильные. Он этого не понимает. Он никогда не поймёт.

Она встала, подошла к окну. Внизу, во внутреннем дворе, Патрир что-то обсуждал с офицерами. Его фигура, высокая и прямая, выделялась среди других.

— Посмотри на него, — сказала она, не оборачиваясь. — Он думает, что он — центр мира. Что без него всё рухнет. А на самом деле без него мир станет только лучше. Чище. Свободнее.

— Скоро, — прошептал Сандор, подходя к ней сзади и обнимая за талию. — Скоро всё изменится.

— Я не могу больше ждать, — Нириэль повернулась к нему, и её глаза, тёмные, глубокие, горели тем особенным, зловещим огнём, который бывает только у тех, кто готов на всё. — Каждый день с ним — это пытка. Каждое утро, когда я просыпаюсь рядом с ним, я хочу закричать. Каждую ночь, когда он прикасается ко мне, я хочу содрать с себя кожу.

— Я знаю, — Сандор прижал её к себе. — Я знаю. Но ты сильная. Ты выдержишь. Ещё немного. Ещё чуть-чуть.

— Он говорил о детях, — повторила она, уткнувшись лицом ему в грудь. — Представляешь? Детях. От него. Он хочет, чтобы я родила ему маленьких копий. Таких же тупых, таких же самодовольных, таких же никчёмных.

— Этого не случится, — твёрдо сказал Сандор. — Я не позволю.

— Знаю, — она подняла голову, посмотрела на него. — Потому что ты — единственный, кто меня понимает. Единственный, кто видит меня настоящую. Единственный, кого я люблю.

Она поцеловала его — долгим, страстным поцелуем, в котором было всё: и боль, и надежда, и ненависть, и любовь. Сандор ответил, прижимая её к себе так крепко, как только мог.

Когда они отстранились, Нириэль тяжело дышала.

— Мне пора, — сказала она, поправляя платье. — Он ждёт меня к ужину.

— Иди, — кивнул Сандор. — Я буду здесь. Всегда.

Она вышла из комнаты, и её лицо снова стало маской. Доброй, заботливой, любящей женой. Те, кто встречался ей по пути, видели только это. Никто не догадывался, что творится у неё в душе.

Ужин прошёл как обычно. Патрир ел, пил, говорил о политике. Нириэль слушала, кивала, улыбалась. Она была идеальной женой. Идеальной. Как кукла. Как механизм.

— Ты сегодня молчалива, — заметил Патрир, когда они закончили ужин.

— Устала, — ответила она, положив голову ему на плечо. — Долгий день.

— Отдохнём, — сказал он, погладив её по волосам.

Они поднялись в спальню. Патрир, уставший, быстро разделся и лёг в постель. Нириэль легла рядом, чувствуя, как его тело, тяжёлое, горячее, прижимается к ней. Она закрыла глаза и представила, что это Сандор. Что это его руки обнимают её. Что это его дыхание шевелит её волосы.

— Я люблю тебя, — прошептал Патрир, уже засыпая.

— И я тебя, — ответила Нириэль, и в её голосе не было фальши. Потому что она говорила это не ему. Она говорила это тому, кто был в её мыслях. Тому, кто ждал её в тени.

Патрир заснул. Нириэль лежала с открытыми глазами, глядя в потолок, и ждала. Ждала, когда он отключится окончательно. Ждала, когда можно будет встать, подойти к окну и посмотреть на звёзды. Ждала, когда наступит завтра, который, возможно, изменит всё.

Но сегодня — только темнота, только тишина и только мерное дыхание человека, которого она ненавидела больше жизни.

Завтрашний день будет таким же, как сегодня. И послезавтра — тоже. Но когда-нибудь наступит завтра, который изменит всё.

И она будет к нему готова.

Глава 6: Крах иллюзий

Утро в покоях Нириэль началось с блаженной тишины.

Она проснулась не от грубого окрика Патрира, не от лязга его меча, который он имел привычку проверять прямо в спальне, и не от его тяжелой поступи, сотрясающей половицы. Она проснулась сама — медленно, сладко, как кошка, вытянувшаяся на солнце. За окном щебетали птицы, лучи утреннего солнца пробивались сквозь кружевные занавески и ложились золотыми полосами на пуховое одеяло. Воздух был свежим, напоённым ароматами цветущего сада, и Нириэль, вдохнув полной грудью, почувствовала себя почти счастливой.

Почти.

Потому что счастье без власти — это всего лишь иллюзия. А она, Нириэль, не создана для иллюзий.

Она приподнялась на локте и оглядела комнату. Пусто. Только служанки, замершие у дверей, ждали её пробуждения. Патрир ушёл ещё затемно — она слышала, как он возился с доспехами, как тихо ругался, натягивая сапоги, как затем тяжело зашагал по коридору, сопровождаемый эхом собственных шагов. Слава всем богам — и высшим, и низшим, — он не разбудил её. Сегодня она отдохнёт от него. Сегодня она будет жить.

— Госпожа, — служанка сделала шаг вперёд, — принести завтрак?

— Да, — Нириэль откинула одеяло и встала. — И пусть приготовят ванну. С маслами. С теми, что из Дезертстейта.

— Слушаюсь, госпожа.

Служанка выскользнула, и Нириэль осталась одна. Она подошла к зеркалу — огромному, в тяжёлой золочёной раме, доставшемуся ей от предыдущей хозяйки этих покоев (кто это был, она уже не помнила, да и не хотела помнить). В отражении на неё смотрела красивая, ухоженная женщина с большими алыми глазами и высокими скулами. Чёрные волосы, рассыпанные по плечам, блестели в утреннем свете. Кожа, пепельно-серая и гладкая, была покрыта тонкой сеткой едва заметных морщин у глаз — следствие бессонных ночей и постоянного напряжения.

«Ты выглядишь уставшей», — подумала она, проводя пальцами по щеке. — «Но это ничего. Сегодня ты отдохнёшь».

Ванна была горячей, почти обжигающей. Масла, добавленные в воду, пахли розами, сандалом и чем-то ещё — терпким, восточным, обещающим забытьё. Нириэль погрузилась в воду с головой, задержала дыхание на несколько секунд, затем вынырнула, откидывая мокрые волосы назад. Вода стекала по её плечам, груди, животу, и она чувствовала, как напряжение, копившееся днями, постепенно уходит.

«Если бы не этот идиот Патрир, — подумала она, — жизнь была бы прекрасна. Я могла бы делать всё, что захочу. Встречаться с Сандором. Строить планы. Править. А вместо этого я вынуждена играть роль любящей жены, притворяться, что меня заботят его дурацкие войны и дурацкая армия».

Она вылезла из ванны, когда вода начала остывать. Служанки — три молодые тёмные эльфийки в серых платьях — помогли ей вытереться, нанесли на тело ароматные масла, расчесали волосы. Нириэль наслаждалась этим ритуалом, который повторялся каждое утро, но сегодня, в отсутствие мужа, он казался особенно приятным.

— Что желаете надеть, госпожа? — спросила старшая служанка.

— Что-нибудь лёгкое. Сегодня я никуда не пойду. Только отдыхать.

— Синее платье? С серебряной вышивкой?

— Нет, то, что цвета слоновой кости. С кружевом.

— Слушаюсь.

Она оделась, села за стол, где уже был накрыт завтрак — свежие фрукты, сыр, тонкие ломтики ветчины, горячий хлеб и чашка ароматного травяного чая, заваренного по особому рецепту (кармнильские травы, щепотка корицы, мёд). Нириэль ела медленно, смакуя каждый кусочек, и думала о том, что сегодня она сделает.

«Можно пройтись по саду, — размышляла она, откусывая от персика. — Можно почитать. Можно принять Сандора. Он, наверное, уже скучает».

Улыбка тронула её губы при мысли о шуте. Сандор. Единственный, кто понимал её. Единственный, кто разделял её амбиции. Единственный, кто видел в ней не принцессу, не жену наследника, не красивую куклу — а настоящую, живую, полную ненависти и желания властвовать женщину.

«Сегодня мы можем провести время вместе, — подумала она. — Без спешки. Без оглядки на Патрира. Я так давно этого хотела».

Она уже потянулась за чашкой чая, собираясь отдать распоряжение позвать шута, когда дверь с грохотом распахнулась.

В комнату влетел слуга — молодой эльф с перепуганным лицом и растрёпанными волосами. Он тяжело дышал, словно бежал через весь дворец.

— Госпожа! Госпожа, прошу прощения за вторжение, но... король! Король требует вашего присутствия.

Нириэль замерла с чашкой в руке.

— Король? — переспросила она, и её голос прозвучал холоднее, чем она хотела. — Зачем?

— Не знаю, госпожа. Он только сказал, чтобы вы немедленно прибыли в библиотеку. Лично. Без промедления.

Слуга поклонился и выскочил вон, не дожидаясь ответа.

Нириэль поставила чашку на стол. Её руки дрожали — не от страха, нет, от внезапного, острого предчувствия беды.

«Библиотека, — подумала она. — Почему библиотека? Он мог бы позвать меня в тронный зал, в свой кабинет, наконец, в свои покои. Но библиотека... Что это значит?»

Она встала, поправила платье, провела рукой по волосам. В зеркале отражалась женщина, которая выглядела спокойной и невозмутимой. Но внутри у неё всё кипело.

«Он знает? — пронеслась паническая мысль. — Он что-то узнал? О нас с Сандором? О наших планах? О том, что я...»

Она оборвала мысль. Нет. Этого не может быть. Она была осторожна. Всегда осторожна. Ни один слух, ни одна сплетня, ни один намёк не просочились из её покоев. Слуги молчали — подкупленные, запуганные, преданные. Сандор был нем как рыба. Никто не мог знать.

«Но тогда зачем он меня вызывает?»

Она вышла из комнаты. Коридоры дворца были пусты — только редкие стражники замирали у стен, провожая её взглядами. Солнце, пробиваясь сквозь витражи, окрашивало каменные плиты пола в красный, синий, жёлтый цвета. Где-то вдалеке слышались голоса — слуги переговаривались, не подозревая, что их принцесса идёт на встречу, которая может изменить всё.

«Может, он хочет поговорить о Патрире? — думала Нириэль, поднимаясь по лестнице. — О наследии. О будущем. Может, он решил передать трон? Но тогда он позвал бы и Патрира. А меня — зачем?»

Вопросов было больше, чем ответов. И это пугало.

Библиотека находилась в западном крыле дворца — огромное, величественное помещение с высокими сводчатыми потолками и стенами, уставленными стеллажами, уходящими в темноту. Здесь хранились тысячи книг — древних, редких, бесценных. Сюда редко заходили придворные — большинство из них не умели читать или не считали нужным тратить время на знания. Король Патринар любил это место. Он проводил здесь часы, погружённый в чтение, и никто не смел его беспокоить.

Нириэль вошла в библиотеку и замерла.

Свет, проникавший через высокие стрельчатые окна, ложился на каменный пол золотыми прямоугольниками. Пахло старым пергаментом, воском и тишиной — той особенной, уютной тишиной, которая бывает только в местах, где время течёт иначе. В дальнем конце зала, у самого большого окна, в кресле сидел Патринар.

Он был один. Ни советников, ни стражников, ни слуг. Только он, стопка книг на столике рядом и чашка дымящегося чая.

Король поднял голову, когда Нириэль приблизилась. Его лицо, изрезанное глубокими морщинами, было спокойным, даже добродушным. Он смотрел на неё с той особой, отстранённой мудростью, которая бывает только у тех, кто прожил не одну сотню лет.

— Садись, дитя, — сказал он, указывая на кресло напротив. — Не бойся. Я не кусаюсь.

Нириэль села. Её руки она сложила на коленях, чтобы скрыть дрожь. Лицо было маской спокойствия, но внутри всё трепетало.

— Вы хотели меня видеть, Ваше Величество? — спросила она, и голос её прозвучал ровно, почти безразлично.

— Хотел, — Патринар отпил глоток чая, поставил чашку на блюдце. — Я давно собирался поговорить с тобой. Но всё не было времени. А теперь... — он вздохнул, — теперь время поджимает.

«Время поджимает? — мысленно переспросила Нириэль. — Что это значит? Он болен? Умирает?»

— Я стар, — продолжил король, и в его голосе зазвучали нотки, которых Нириэль раньше не слышала. Усталость. Печаль. Смирение. — Стар и немощен. Каждый день я просыпаюсь с мыслью, что, возможно, это мой последний день. Каждый вечер ложусь спать, не зная, увижу ли утро. Такова участь стариков.

— Вы ещё не стары, Ваше Величество, — солгала Нириэль, и её голос прозвучал мягко, почти ласково. — Эльфы живут веками.

— Живут, — согласился Патринар. — Но не вечно. А я чувствую, что мой срок подходит к концу. И поэтому я должен решить, кому передать трон.

Он закрыл глаза. И впервые за долгие годы сон пришёл не как провал в темноту, а как что-то тёплое, живое. Ему снилась Лира. Ему снился дом. Ему снился ребёнок, которого ещё не было, но который уже жил в его мыслях. Он проснулся с улыбкой — лёгкой, почти незаметной, но настоящей.

— Я долго думал, — продолжал король, глядя куда-то сквозь неё. — Сначала я хотел передать власть младшему сыну. Патри. Он был смышлёным, вовлечённым в дела страны. Он интересовался политикой, экономикой, дипломатией. Он умел говорить, убеждать, договариваться. Я видел в нём будущее.

Нириэль слушала, затаив дыхание. «Патри, — подумала она. — Безумный Патри, который чуть не уничтожил всё. Он видел в нём будущее? Смешно».

— Но Патри предал меня, — голос короля дрогнул. — Он предал всех нас. Его убили. И теперь у меня остался только старший сын. Патрир.

— Патрир — хороший воин, — осторожно сказала Нириэль, не понимая, куда клонит свёкор.

— Хороший воин, — согласился Патринар. — Но плохой правитель. Он заигрался в солдатики. Он помешан на войне, на чести, на ненависти к людям. Да, за последние годы эта ненависть немного поубавилась, но... — король покачал головой, — но он не изменился. Он не умеет править. Он умеет только командовать.

«Это правда, — подумала Нириэль. — Наконец-то ты это понял, старый дурак».

— Поэтому, — Патринар сделал паузу, и его глаза, выцветшие, бледно-голубые, впились в лицо Нириэль, — я не передам трон Патриру. Я назначу регента. А трон перейдёт к моему внуку. К сыну Патрира.

Нириэль замерла.

Мир вокруг неё рухнул.

Она слышала слова, но не верила им. Внутри неё что-то оборвалось — какая-то струна, натянутая до предела. Она сидела неподвижно, и её лицо, обращённое к королю, было спокойным, почти просветлённым. Но в душе бушевал ураган.

«Что? — пронеслось в её голове. — Что он сказал? Регент? Внук? Какой внук? У Патрира нет детей! У нас нет детей! И не будет!»

— Я понимаю, это неожиданно, — продолжал Патринар, не замечая её состояния. — Но я обдумывал это решение долго. Патрир не готов править. А его сын — если его правильно воспитать, обучить, направить — может стать великим королём. Я хочу, чтобы ты помогла мне в этом, Нириэль. Ты — его мать. Ты сможешь повлиять на него.