Песнь Обреченного Мира: Потеряв Всё

Кто-то пытался помочь, но Диром отмахивался. Кто-то звал стражу, но он не останавливался. Он должен был дойти. Должен был доложить тану. Должен был понять, что происходит.

Замок тана показался через полчаса — огромный, чёрный, возвышающийся на скале. Его стены, сложенные из базальта, блестели после утренней росы, и капли воды, застрявшие в трещинах, переливались всеми цветами радуги. Но Диром не замечал красоты. Он видел только ступени — бесконечные, крутые ступени, которые предстояло преодолеть.

Стража у ворот, увидев его, ахнула. Двое тёмных эльфов в лёгких доспехах бросились к нему, подхватили под руки, помогли дойти до входа. Диром не сопротивлялся. Он был слишком измотан, чтобы спорить.

— Доложите тану, — сказал он, и голос его был хриплым, чужим. — Я должен его видеть.

Тан ждал его в кабинете. Мал'гадор поднялся из-за стола, когда Диром, опираясь на плечо стражника, вошёл внутрь. Его лицо, обычно непроницаемое, сейчас выражало тревогу — глубокие складки пролегли у губ и на лбу, а в глазах, тёмных и внимательных, зажёгся огонь.

— Что случилось? — спросил он, подходя ближе.

— Меня ждали, — ответил Диром, опускаясь в кресло. Он достал из кармана записку и протянул тану. — Это было при нём.

Мал'гадор прочитал записку. Его брови поползли вверх.

— Друидская община? — переспросил он. — Что это? Я никогда не слышал о такой.

— Я тоже, — ответил Диром. — Но тот, кто послал этого человека, знает меня. Знает, как я выгляжу, где меня можно найти. И он хочет, чтобы я не лез в их дела.

— Ты уже влез, — заметил Мал'гадор.

— Влез, — согласился Диром. — И я не собираюсь останавливаться.

Тан долго смотрел на него. Потом кивнул.

— Сначала рану обработать, — сказал Мал'гадор, подходя к двери. — Проводите господина Дирома в его покои. И позовите целительниц.

Он хлопнул в ладоши, и в дверях появилась служанка — молодая тёмная эльфийка в простом сером платье, с длинными чёрными волосами, забранными в хвост. Тан отдал короткий приказ, и она кивнула, жестом приглашая Дирома следовать за ней.

Диром поднялся. Нога ныла, но он заставил себя идти — медленно, опираясь на стену. Служанка поддерживала его под локоть, и от неё пахло лавандой и свежим хлебом. Они прошли по длинному коридору, миновали ещё одну лестницу и оказались перед тяжёлой дубовой дверью. Служанка толкнула её, и Диром вошёл в свои покои.

Здесь было проще, чем в кабинете тана — каменные стены, узкое стрельчатое окно, выходившее на внутренний двор, широкая кровать под балдахином, массивный стол, заваленный книгами, и сундук в углу. Но воздух был свежим, а на столе горела масляная лампа, отбрасывая тёплый, уютный свет.

Диром опустился на кровать, вытянув раненую ногу. Служанка вышла и через несколько минут вернулась в сопровождении двух других девушек. Они несли тазики с горячей водой, чистые тряпки, мази в глиняных горшочках и бинты, нарезанные из тонкого льна. Все трое были молоды, но в их движениях чувствовалась уверенность и опыт.

— Простите, господин, — сказала старшая из них, та, что несла тазик. — Сейчас мы всё сделаем. Потерпите.

Диром стянул штаны, открывая рану. Булава всё ещё торчала из бедра — ржавое железо, обмотанное грязной кожей. При виде её девушки побледнели, но не отступили. Одна из них — самая юная, с большими испуганными глазами — зажала рот рукой, но тут же взяла себя в руки.

— Держите его, — сказала старшая, и двое помощниц встали по бокам, придерживая Дирома за плечи.

Она схватилась за булаву, зажмурилась на мгновение — и резко выдернула её. Диром зашипел, стиснул зубы, но не издал ни звука. Кровь хлынула сильнее, заливая простыни, но девушки не растерялись. Они засуетились, зажимая рану тряпками, промывая её горячей водой, накладывая густую, тёмно-зелёную мазь, пахнувшую дёгтем и мёдом. Пальцы их двигались быстро и ловко, и вскоре рана была зашита, перевязана, а нога Дирома — туго замотана льняными бинтами.

— Благодарю, — сказал он, когда девушки закончили.

Две из них поклонились и вышли, унося с собой окровавленные тряпки и тазики. Третья осталась.

Она была самой молодой — лет восьмидесяти по эльфийским меркам, что соответствовало человеческим семнадцати-восемнадцати. Её лицо было тонким, с острыми скулами и большими, тёмными глазами, в которых отражался свет масляной лампы. Волосы, заплетённые в тугую косу, спускались почти до пояса. Она стояла у двери, переминаясь с ноги на ногу, и теребила край своего передника.

— Что-то не так? — спросил Диром.

Девушка шагнула ближе. Её голос, когда она заговорила, был тихим, но чистым, как горный ручей, и в нём слышалась робость, смешанная с заботой.

— Я... я хотела попросить вас, господин, — сказала она, и в её глазах мелькнула тревога. — Будьте осторожнее. Такие раны... они могут не зажить. Если их запустить.

— Я буду осторожен, — ответил Диром.

— Обещаете?

— Обещаю.

Девушка улыбнулась — робко, благодарно, и в этой улыбке было что-то тёплое, почти детское. Потом она поклонилась и вышла, бесшумно притворив за собой дверь.

Диром остался один. Он сидел в кресле, глядя на забинтованную ногу, и думал. О письме. О монетах. О Друидской общине. О таинственном «Е». О человеке, который попытался его убить — или, по крайней мере, остановить. О том, как легко и быстро его нашли.

«Они знают, кто я, — думал он, и эта мысль холодом разлилась по спине. — Знают, где я живу, как выгляжу, чем занимаюсь. Но я не знаю их. И это делает их опасными. Очень опасными».

Он потянулся к карману, достал письмо и перечитал его снова. Друидская община. Семьсот пятьдесят лет. Переплавленные монеты. Загадочный отправитель. Всё это сплеталось в один тугой узел, который он пока не мог развязать.

Вопросов было больше, чем ответов. Но одно Диром знал точно: он не отступит. Он найдёт тех, кто стоит за этим письмом. Он узнает, что такое друидская община. И он заставит их ответить за нападение.

Но не сегодня. Сегодня он был слишком слаб. Нога болела — тупой, ноющей болью, которая пульсировала в такт сердцу. Голова кружилась, и даже фиолетовая стихия, всегда готовая прийти на помощь, казалось, устала и требовала отдыха.

Диром откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. В комнате было тихо — только потрескивали магические кристаллы под потолком да где-то в коридоре перекликались стражники. За окном, в городе, шумела жизнь — люди спешили по делам, дети бежали в школы, торговцы спорили о ценах. А он сидел здесь, в этом каменном мешке, и ждал. Ждал, когда боль утихнет. Ждал, когда сможет снова идти. Ждал завтрашнего дня.

Новый враг. Новая загадка. Новая цель.

И он был готов к ней.

Глава 4: Змея в траве

Хотхил просыпался медленно, как старый, уставший зверь, который давно уже не верил в то, что день принесёт что-то хорошее, но всё же открывал глаза, потому что другого выхода не было.

Столица Элфтенхолда была прекрасна — в этом не могло быть сомнений. Город-сад, где дома вырастали из живых деревьев, а улицы были вымощены белым камнем, встречал утро тем особенным, ни с чем не сравнимым сиянием, которое бывает только в эльфийских землях, когда первые лучи солнца пробиваются сквозь густые кроны и рассыпаются по мозаичным площадям тысячами золотых зайчиков. Воздух здесь был чистым, прозрачным, напоённым ароматами цветущих лиан, меда и чего-то ещё — древнего, неуловимого, что обитает только в местах, где время течёт иначе.

Но за этой красотой скрывалась усталость.

Хотхил был уставшим городом. Уставшим от войны, которая недавно стихла, но оставила после себя шрамы — не только на стенах, но и в душах. Уставшим от интриг, которые плелись в каждом переулке, в каждой таверне, в каждом доме. Уставшим от сплетен, слухов и страха — того самого, липкого, холодного страха, который заставляет эльфов запирать двери на засовы даже днём и вздрагивать от каждого стука.

Улицы ещё спали. Редкие прохожие — слуги, спешившие на рынок за свежим хлебом, стражники, сменившиеся с ночного дежурства, да парочка монахов в серых рясах, направлявшихся к утренней молитве, — двигались бесшумно, как тени, стараясь не привлекать внимания. Торговцы ещё не открыли лавки, фонтаны ещё не забили, и только птицы, гнездившиеся в кронах, оглашали окрестности своими трелями — радостными, беззаботными, не знающими о том, что творится внизу.

А внизу, в самом сердце города, на холме, возвышался дворец.

Он был величественным — нет, больше чем величественным. Он был монументальным, подавляющим, как сама история эльфийского народа. Стены из белого камня, увитые плющом и диким виноградом, уходили ввысь, теряясь в утреннем тумане. Башни, украшенные резьбой, изображавшей сцены из древних легенд, устремлялись к небу, как пальцы, молящие о пощаде. Витражные окна, ещё тёмные в этот ранний час, обещали к полудню засиять всеми цветами радуги. А над главным входом, на массивном фронтоне, был высечен герб дома Экри — олений рог, обвитый плющом, — тот самый, который знал каждый житель Элфтенхолда от мала до велика.

Внутри дворца царила тишина — не та, мирная, что бывает в домах, где все ещё спят, а другая, напряжённая, как тетива лука перед выстрелом. Слуги двигались бесшумно, ступая на носках, стараясь не скрипеть половицами. Стражники замирали у дверей, и их лица, скрытые глубокими капюшонами, были непроницаемы. Даже воздух здесь казался тяжёлым, пропитанным запахом воска, старых ковров и чего-то ещё — может быть, страха.

Король Патринар Экри уже не спал.

Он сидел в своём кабинете — небольшой, скромно обставленной комнате на втором этаже, куда не допускались посторонние. Здесь не было ни золота, ни драгоценных камней, ни вычурных украшений. Только стены из тёмного дерева, узкое стрельчатое окно, выходившее на внутренний двор, массивный письменный стол, заваленный свитками, и кресло с высокой спинкой, в котором король проводил большую часть своих дней.

Патринар был стар. Не просто стар — древен. Он помнил те времена, когда лесные и тёмные эльфы ещё не разделились. Когда они называли друг друга «куна-вел'ан» — дети одной сумеречной зари. Когда они вместе сражались против людей, пришедших на их землю с мечом и огнём. Лицо, изрезанное глубокими морщинами, напоминало потрескавшуюся кору древнего дуба, а взгляд — взгляд человека, который слишком долго нёс бремя власти.

Но несмотря на возраст, Патринар не сдавался. Он работал — каждый день, каждую минуту. Свитки, приносимые гонцами со всех концов Элфтенхолда, громоздились на столе, как снежные сугробы, и каждый из них требовал внимания. Налоги, жалобы, донесения разведчиков, прошения о помиловании, отчёты казначеев, списки военных потерь — всё это ложилось на его плечи, и он нёс этот груз с достоинством, хотя иногда казалось, что силы вот-вот оставят его.

Сегодня он разбирал донесения из северных провинций. Там, у границы с Нордлендом, снова активизировались банды, поднявшие герб Патри Экри — того самого, его младшего сына, который едва не уничтожил всё, во что Патринар верил. Сторонники безумного принца не сдавались. Они грабили караваны, жгли деревни, убивали невинных. И король, старый, уставший, почти раздавленный грузом ответственности, должен был решать, как с ними бороться.

Он провёл пальцами по пергаменту, перечитал последние строки и тяжело вздохнул. Глаза слезились — от напряжения, от возраста, от бессонных ночей. Он потёр их тыльной стороной ладони, поставил свежую печать на документе и отложил его в сторону.

— Ваше Величество, — раздался тихий голос из-за двери. — Господин Патрир просит аудиенции.

— Войдите, — ответил король, выпрямляясь в кресле.

Дверь открылась, и в кабинет вошёл его старший сын.

Патрир был полной противоположностью отца. Высокий, широкоплечий, с лицом, обветренным ветрами сражений, и единственным глазом — второй, правый, был скрыт чёрной кожаной повязкой, — он излучал ту особую, хищную силу, которая бывает только у тех, кто привык брать своё мечом, а не словами. Его волосы, тёмно-каштановые, с заметной проседью на висках, были зачёсаны назад, открывая высокий лоб и строгие черты. Борода, густая и ухоженная, с серебристыми нитями седины, придавала ему вид опытного ветерана. Одет он был не в придворный костюм, а в походную одежду — зелёный дублет с кожаными вставками, высокие сапоги, широкий пояс с тяжёлой пряжкой. На боку висел меч — не парадный, а боевой, с потёртой рукоятью и следами зазубрин на лезвии.

— Отец, — сказал он, и голос его был низким, хрипловатым — голосом человека, который много отдавал приказов и ещё больше рубился в бою. — Вы опять не спали.

— Спал, — солгал Патринар, и они оба знали, что это ложь.

— Я пришёл доложить о состоянии армии, — продолжил Патрир, не комментируя. Он подошёл к столу, развернул карту, которую принёс с собой, и положил её поверх свитков. — Северные рубежи укреплены. Новые гарнизоны выставлены в Эл'Амариле и на перевалах. Империя пока не проявляет активности, но наши разведчики сообщают о передвижениях их кораблей у южного побережья. Готовиться нужно к худшему.

— К худшему мы готовимся уже девять лет, — устало заметил Патринар. — С тех пор, как ты вернулся с войны без глаза.

— И с тех пор мы живы, — жёстко ответил Патрир. — Потому что я готовлюсь к худшему, а не надеюсь на лучшее.

Отец и сын посмотрели друг на друга. В их взглядах не было вражды — было непонимание. Патринар, король-миротворец, до сих пор верил, что любую проблему можно решить словами, а не сталью. Патрир, воин, знал: слова хороши только тогда, когда за ними стоит сила.

— Что с югом? — спросил король, отводя глаза.

— Юг — это проблема не сегодняшнего дня, — ответил Патрир. — Сегодня я занимаюсь армией. Завтра — тем же. И послезавтра. У нас нет лишних рук, отец. Люди устали от войны, и я их понимаю. Но если мы сейчас расслабимся, завтра нас сметут.

— Ты всегда был пессимистом, — Патринар усмехнулся — невесело, скорее горько.

— Я реалист, — поправил сын. — Реалист, который видел, как умирают его солдаты. Реалист, который потерял глаз. Реалист, который не хочет, чтобы его народ повторил их судьбу.

Он помолчал, свернул карту и убрал её в поясную сумку.

— Я ещё вернусь. Сегодня вечером у меня учения с новобранцами. Нужно подтянуть дисциплину.

— Иди, — кивнул Патринар. — И будь осторожен.

— Всегда, — ответил сын и вышел.

Дверь за ним закрылась с тихим, почти неслышным щелчком.

Патринар остался один. Он посидел ещё немного, глядя в одну точку, потом тяжело поднялся, подошёл к окну. Внизу, во внутреннем дворе, суетились слуги, кто-то тащил ящики, кто-то чистил конскую сбрую. Обычная, будничная жизнь. Жизнь, которую он должен был защищать.

«Семена взошли», — вспомнил он слова умирающего Патри, переданные Диромом. — «Рано или поздно они взойдут».

Они взошли. И теперь Патринар, старый, уставший король, должен был сделать всё, чтобы они не проросли.

Пока король разбирал донесения, а его сын командовал армией, в восточном крыле дворца, в покоях, отведённых для невестки короля, царила совсем иная атмосфера.

Нириэль Экри, урождённая тёмная эльфийка из Кармнила, только что проснулась. Она лежала в огромной кровати под балдахином из расшитого золотом шёлка, и её длинные чёрные волосы разметались по подушке, как вороновы крылья. Комната была роскошной — стены обиты тёмно-бордовым бархатом, пол устилали толстые ковры из шерсти горных баранов, а на столике у кровати стояла ваза со свежими цветами, которые меняли каждое утро. Служанки, три молодые тёмные эльфийки в серых платьях, суетились вокруг, подавая ей завтрак, поправляя покрывало, подливая воду в кувшин для умывания.

Нириэль была красива. Не той холодной, статуарной красотой, которая бывает у аристократок, привыкших к поклонению, а другой — живой, тёплой, почти домашней. Её лицо, с высокими скулами и большими, тёмными глазами, казалось созданным для улыбок, и она улыбалась — служанкам, придворным, даже случайным прохожим, которых встречала в коридорах. В её голосе, когда она раздавала распоряжения, слышалась мягкость, почти материнская забота. Она запоминала имена слуг, интересовалась их здоровьем, дарила маленькие подарки — кому платок, кому монетку, кому просто доброе слово.

Все вокруг считали её ангелом.

— Госпожа, — сказала старшая служанка, низко кланяясь, — прибыл посыльный от гильдии ткачей. Они благодарят за вчерашнее пожертвование и просят передать, что ткани уже отправили в детский приют.

— Передайте им мою благодарность, — мягко ответила Нириэль, поправляя кружево на ночной рубашке. — И скажите, что я буду рада посетить их мастерскую на следующей неделе. Хочу посмотреть, как работают дети.

— Слушаюсь, госпожа.

Служанка вышла, и Нириэль на мгновение осталась одна. Улыбка сошла с её лица — медленно, как тает снег под весенним солнцем, — и на мгновение в её глаза мелькнуло что-то холодное, расчётливое, почти хищное. Но это длилось не дольше удара сердца. Когда дверь открылась снова, она уже снова сияла.

Вошел шут.

Его звали Сандор. Он был высок, худощав, с острым, насмешливым лицом и длинными, сальными волосами, собранными в хвост. Одежда его была яркой, даже вызывающей — камзол из золотистой парчи, расшитый бубенцами, колпак с ослиными ушами, туфли с загнутыми носами. На поясе висела маленькая дудочка, которой он иногда наигрывал незатейливые мелодии, заставляя придворных улыбаться.

Но глаза у него были умными. Слишком умными для шута.

— Ваше Высочество, — он отвесил шутовской поклон, и бубенцы на его колпаке жалобно звякнули. — Чем обязаны столь раннему пробуждению? Или вы не спали? Или спали, но недостаточно? Или...

— Хватит, Сандор, — перебила Нириэль, и в её голосе не было привычной мягкости. — Закрой дверь.

Шут подскочил к двери, задвинул засов и, повернувшись, посмотрел на неё. Его лицо изменилось — исчезла дурашливая гримаса, исчезла наигранная весёлость. Осталось только то, что было под маской: холодный, расчётливый ум.

— Все ушли? — спросил он, подходя ближе.

— Все, — ответила Нириэль, откидывая одеяло и вставая. На ней была всё та же кружевная рубашка, и кружево просвечивало, открывая очертания её тела. Сандор не отвёл взгляд. Она не попросила его отвернуться. — Садись.

Он сел в кресло у кровати, и его поза стала расслабленной — но не той, что бывает у человека, который чувствует себя в безопасности, а той, что бывает у хищника, затаившегося перед прыжком.

— Ты был в тронном зале вчера? — спросила Нириэль, прохаживаясь по комнате. — Видел старого короля?

— Видел, — кивнул Сандор. — Он выглядит усталым. Очень усталым.

— Он выглядит дряхлым, — поправила Нириэль. — Он выглядит так, будто вот-вот рассыплется. И это хорошо.

— Хорошо? — Шут приподнял бровь. — Для кого?

— Для нас, конечно, — она остановилась у окна, провела пальцем по стеклу. — Старый король мешает. Он ещё верит в какую-то справедливость, в какие-то идеалы. Он думает, что эльфы могут жить в мире. Что можно договориться. Что не нужно никого убивать. — Она усмехнулась, и в этой усмешке было столько презрения, что Сандор невольно поёжился. — Какой наивный дурак.

— Твой свёкор, — напомнил он.

— Мой свёкор, — согласилась Нириэль, поворачиваясь к нему. — И чем скорее он уйдёт, тем лучше. Для всех. Для Элфтенхолда. Для нас.

— И как ты планируешь его убрать? — Сандор подался вперёд. — Яд? Кинжал? Несчастный случай?

— Не сейчас, — покачала головой Нириэль. — Сейчас он нужен. Он — символ. Старый, мудрый король, который держит страну на плаву. Если он умрёт сейчас, начнутся волнения. Патрир не готов занять трон — он слишком занят своей армией, своими войнами, своей... честью. — Она произнесла это слово так, будто оно было ругательством. — Честь. Какая глупость.

— Твой муж — воин, — заметил Сандор. — Воины верят в честь.

— Мой муж — идиот, — отрезала Нириэль. — Он думает, что сила решает всё. Что мечом можно разрубить любой узел. Но мир устроен сложнее. В мире правят не мечи, а интриги. Не армии, а золото. Не герои, а те, кто умеет ждать.

— И ты умеешь ждать?

— Я училась этому всю жизнь, — она подошла к Сандору, остановилась напротив. — В Кармниле, среди торговцев грибами и шёлком, я поняла одну простую вещь: чтобы получить власть, не нужно быть сильным. Нужно быть терпеливым. Нужно плести паутину, в которой запутаются даже самые осторожные. Нужно улыбаться тем, кого ненавидишь. Целовать руки тем, чьей смерти желаешь. И ждать. Ждать, когда придёт твой час.

— И твой час скоро придёт? — Сандор смотрел на неё снизу вверх, и в его глазах горел тот самый огонь, который она видела в зеркале каждое утро.

— Скоро, — она коснулась его щеки кончиками пальцев. — Старый король дряхлеет с каждым днём. Ещё немного — и он сам отдаст концы. А может, и не сам. Может, ему немного помогут. — Она усмехнулась. — Но это потом. Сначала — я стану королевой. По-настоящему. Не приставкой к мужу, а полновластной правительницей.

— А Патрир?

— А что Патрир? — Нириэль пожала плечами. — Патрир будет сидеть в своём кабинете, командовать армией, писать приказы. Он будет думать, что правит. А править буду я. Через него. А потом... — она сделала паузу, и её глаза, тёмные, глубокие, загорелись тем особенным, зловещим огнём, который бывает только у тех, кто не остановится ни перед чем. — Потом я избавлюсь и от него.

Сандор не удивился. Он, кажется, ждал этих слов.

— И кто же займёт трон после?

— Мы, — Нириэль наклонилась, и её губы оказались в дюйме от его уха. — Ты и я. Вместе. Мы будем править Элфтенхолдом. Не эти недалёкие, никчёмные Экри, которые думают только о своей дурацкой чести и своей дурацкой истории. А мы. Те, кто знает, как устроен мир на самом деле.

— А как он устроен? — прошептал Сандор.

— Как большая сделка, — ответила Нириэль, отстраняясь. — Ты мне — я тебе. Ты даёшь — ты получаешь. И не важно, какими средствами. Важен результат.

Она посмотрела на него — долгим, изучающим взглядом.

— Ты со мной?

— Всегда, — ответил Сандор, и в его голосе не было сомнений.

Она наклонилась и поцеловала его.

Поцелуй был страстным, долгим, полным того жара, который копился между ними не один день. Руки Сандора легли ей на талию, пальцы впились в кружево. Нириэль ответила — не нежно, не робко, а требовательно, властно, как и подобает той, кто привык брать своё.

Когда их губы разомкнулись, она тяжело дышала.

— Ты будешь моим королём, — сказала она. — Моим. Ничей больше.

— А ты — моей королевой, — ответил Сандор.

Они посмотрели друг на друга, и в их глазах отразилась одна и та же мысль: «Скоро. Скоро всё изменится».

За окном занимался новый день. Где-то в городе звонили колокола, созывая верующих на молитву. Где-то на плацу Патрир командовал новобранцами, и его голос, низкий и властный, разносился над рядами солдат. Где-то в своём кабинете старый король Патринар склонялся над очередным свитком, и его тень, длинная и тонкая, ложилась на каменный пол.

А здесь, в этой комнате, пахнущей духами и тайной, двое заговорщиков строили планы на будущее. Будущее, в котором не было места Экри. Будущее, в котором править будут они.

Нириэль подошла к окну, отодвинула занавеску. Внизу, во внутреннем дворе, суетились слуги. Кто-то тащил ящики, кто-то чистил сбрую. Обычная, будничная жизнь. Жизнь, которую она ненавидела. Жизнь, которую она собиралась изменить.

— Скоро, — прошептала она, глядя на своё отражение в стекле. — Скоро.

Сандор встал, поправил колпак, и бубенцы на нём снова жалобно звякнули. Его лицо снова стало дурашливым, глаза — пустыми. Он снова был шутом. Никчёмным, смешным шутом, которого никто не принимал всерьёз.

— Ваше Высочество, — он отвесил шутовской поклон, — не желаете ли услышать свежую шутку? О короле, который потерял корону, но нашёл... смерть?

Нириэль улыбнулась — тонко, хищно.

— Расскажешь вечером, — сказала она. — Когда все уйдут.

— Как прикажете, госпожа, — ответил Сандор и, пятясь, вышел из комнаты.

Дверь закрылась. Засов щёлкнул.

Нириэль осталась одна. Она подошла к кровати, села на край и посмотрела в потолок. Там, на лепнине, был изображён герб Экри — олений рог, обвитый плющом. Символ рода, который она собиралась уничтожить.

«Скоро, — подумала она снова. — Скоро я избавлюсь от этих недалёких, никчёмных Экри. От их дурацкой чести. От их дурацких идеалов. И тогда... тогда начнётся новая эра. Наша эра».

Она снова легла на кровать. Завтрашний день будет таким же, как сегодня. И послезавтра — тоже. Но когда-нибудь наступит завтра, который изменит всё.

И она будет к нему готова.

Глава 5: Игра в любовь

Утро в королевском дворце Хотхила началось с редкого события — Патрир Экри, наследник трона, командующий армией Элфтенхолда, человек, который не брал выходных даже после тяжёлых ранений, сегодня объявил себе отдых.

Слухи об этом разнеслись по коридорам с той же скоростью, с какой пламя охватывает сухую траву. Стражники перешёптывались, слуги замирали с подносами, придворные прятали удивление за масками почтительного безразличия. Сам Патрир, облачённый не в военную форму, а в простой, но дорогой камзол тёмно-зелёного цвета с серебряной вышивкой по вороту, стоял у окна в своих покоях и смотрел на сад, где ещё спали цветы, не успевшие раскрыться навстречу солнцу.