Где ты была все эти годы?

Отношения Евы с отцом складывались по принципу «игра в одни ворота». Она была продолжением комфорта отца в любое удобное для него время, например, когда ему хотелось отдохнуть от охоты, посиделок в бане с друзьями или от каких-то поездок куда-то, о подробностях которых он никому не сообщал – ни жене, ни детям. Для Всеволода забота Евы была как воздух, – её не замечают, когда она есть, была фоном для его будней, но благодарность за неё была настолько скупа, словно это товар, которого нигде не достать. Отец воспринимал это как должное, при этом сила характера Евы его раздражала – он неосознанно чувствовал в ней упрёк своей властной натуре.

Одновременно с этим отец мог искренне восхищаться тем, кто громко заявлял о себе – старшей дочерью Людмилой, или историями о достижениях детей своих друзей, которых он иногда сравнивал или ставил в пример Еве. Сравнения с чужими детьми обижало Еву до самого дна её нежного сердца, её глаза тут же невольно становились мокрыми, и она ладонью прикрывала лоб, чтобы никто не видел её глаз. В эту минуту Ева думала: «любит ли меня папа? Ведь если любишь кого-то – будешь ли сравнивать его с кем-то?».

Трагедия Евы, отчасти, заключалась в том, что она пыталась купить внимание отца валютой, которой в её семье не торговали. Она предлагала тихую преданность, а он ждал громких побед. Она дарила постоянство, а его взгляд выхватывал только яркие вспышки.

Сердце Евы как бумажная снежинка было изрезано детскими и подростковыми травмами, некоторые глубокие порезы никогда не заживали до конца, а те, что были поменьше – оставили шрамы, которые напоминали о себе.

В 2005-м Ева окончила девятый класс средней школы и уже перешла в десятый. Подружка Ира уходила учиться в колледж и позвала Еву на празднование выпускного для девятиклассников. Школьный двор пах зрелой сиренью и свободой, воздух девятого июня был тёплый, влажный и звенел смехом выпускников, обрывками песен и обещаниями «не теряться». Ева ждала подругу, стоя у старых качелей школьного двора. Из актового зала доносилась медленная музыка, в ней уже бился пульс начинающейся взрослой жизни. Ира опаздывала. Выпускники в красных лентах группками тянулись к школе, кто-то размахивал руками, кто-то уже явно был под градусом, шатаясь при ходьбе и пытаясь пьяными неуклюжими движениями трогать одноклассниц за мягкие места.

Наконец Ира прибежала, извиняясь за опоздание, и они обе пошли в актовый зал, где было уже много народу, и громкая клубная музыка сменила прощальную лирику.

Они пили шампанское, пронесённое в здание школы кем-то из учеников, где-то достали даже водку! Еды не было, если не считать крекеров. После примерно двух часов танцев и выпивки Ира прокричала Еве, что она уходит с её парнем во двор на улицу и Ева продолжила танцевать уже одна.

К ней очень быстро подкатил какой-то одиннадцатиклассник и они начали вместе двигаться под какую-то медленную песню «Руки вверх». Когда песня оборвалась, Ева и одиннадцатиклассник мельком познакомились и пошли подышать свежим воздухом, – к чёрному выходу на задворки школы. На улице было уже темно, выйдя, её новый спутник поприветствовал своих двух друзей, – они были явно старше и уже не школьного возраста. Не успела Ева рассмотреть этих двоих, как один подошёл к ней и резко повалил её на землю, после чего она тут же была перемещена за ближайший большой куст сирени. С её груди жёстко сорвали ожерелье из жемчуга, что когда-то дарила ей мать. Бусины разлетелись далеко в разные стороны...

Тяжёлая и горячая рука, накрыла её рот, заглушив начинающийся крик, сирень внезапно пахнула химической горечью, громкая танцевальная музыка из уличных колонок превратилась в далёкий и бессмысленный гул – как будто под водой, который смешался со звоном в её ушах. Ева впала в оцепенение, чувство беспомощности охватило остатки её мутного сознания. «Это происходит не со мной», – мелькнуло в её голове... Ева испытывала смешанные физические и психологические ощущения – отвращение и боль, тошноту и онемение в теле...

Она ни о чём не рассказала родителям. Более того – ни родители, ни сестра, ни брат – никто ничего не знал о произошедшем. Она держала все переживания в себе, пытаясь как-то с ними справиться.

В милицию Ева также не подала заявлений на подонков, хотя испытывала к ним отчаянную злость вперемежку со страхом. Она боялась, что её найдут, отомстят и будет ещё хуже.

Очень скоро в ней развились чувства стыда и вины за произошедшее. Она винила в случившемся себя. Позже её накрыли страх и тревога, панические атаки, ночные кошмары долго не отпускали, ей снился тёмный подвал, где цвела сирень, в этом подвале она стояла на полу босиком и чувствовала дикий холод. Иногда она говорила во сне отдельные слова «зачем», «урод», «не знаю», «пусти» и так далее.

Ева старалась не думать о случившемся, избегала разговоров, мест, людей, напоминающих ей о травме. Она часто чувствовала себя одинокой и надолго потеряла доверие к людям.

Оставаясь ранимой и нежной внутри, со временем её внешний образ становился строже. Она думала, что защиты и поддержки ждать, по сути, не от кого и нужно самой защищаться от этого жестокого мира.

Долго Ева не хотела начинать каких-либо отношений с мужчинами, хотя те, кто был смелее и увереннее в себе – за ней пробовали ухаживать, но и этим решительным смельчакам она давала отворот-поворот.

Кто-то, видя её природную красоту и сдержанность в поведении, даже не пытались заговорить с Евой, думая: «такая красивая наверняка уже занята» или «ей нужен только миллионер». Редкая женская красота без всяких оговорок, не то чтобы отпугивает многих мужчин, – она просто-таки ставит их в некое замешательство: многим тяжело долго смотреть на совершенство и находить в себе силы начать разговор, – проще продолжить считать себя «недостаточно хорошим» и бояться отказа. Часто мужчины чувствовали себя неуютно рядом с Евой из-за собственных комплексов, постоянного сравнения себя с другими, опасаясь, что её будут «отбивать».

Когда уже во ВГИКе Еве попадались адекватные и видные парни, то в дело вступала зависть однокурсниц: распространение сплетен набирало обороты. Порой, запускались лживые слухи, что якобы, «она гордячка и слишком высоко задирает нос», «уже с половиной факультета переспала» и так далее. Были также попытки дискредитировать потенциальных женихов в её глазах, но не все они были удачные.

Попадались и те, кто относился к Еве как к «трофею» или «украшению», а не как к личности, лишь преследуя цель завоевать её, а не строить серьёзных отношений, ведь для таких мужчин она была вызовом их эго и самомнению, или «призом».

А что же мать Евы Лилия? Она, находясь, по сути, в отвержении мужа как женщина, была довольно строгого нрава по отношению к детям. Был, например, такой случай, иллюстрирующий, прямо скажем, жестокое отношение.

Дело было зимой, на улице кружила вьюга. Когда Люде было девять, а Еве всего-то четыре года – они частенько дрались, не слушались родителей, как это часто бывает. Люда хотела отстаивать своё первенство старшей сестры, пытаясь иногда отобрать у Евы что-то сладкое или игрушку, первой начать качаться на качелях. Старшую сестру раздражало, что маленькая лезет туда, где интереснее и вкуснее, ведь это право, как она была уверена, принадлежало только ей.

Во время обычной потасовки двух сестёр, – в этот раз за право играть с куклой, – терпение матери закончилось как песок в часах, и она заставила детей собирать себе сумку с детской одеждой. Ища, во что детям одеться на улицу, Лилия раздражённо приговаривала:

– Ну что? Не слушаетесь? Ну, хорошо… вот теперь будете не слушаться в детском доме. Там вас обеих научат уму-разуму… Сдам вас в детдом! Живите там теперь…

Маленькая Ева не сразу осознала смысл сказанного и просто начала складывать в сумку свои игрушки. Когда мать это увидела, она начала одёргивать её:

– А ну-ка, почему ты игрушки собираешь, а?! Их купили мы, оставь их! Тебе вещи нужно собирать!

Но малыш Ева уже сложила почти полную сумку игрушек.

Затем доверчивые дети осознали то, куда их посылают и куда они собираются. Поскольку они верили матери – их охватил настоящий ужас. Маленькая Ева впала в оцепенение, её глаза налились слезами, а губы задрожали… Она начала глотать воздух ртом и плакать. Ева почувствовала, как в эти секунды мама превратилась в предателя. В это время сестра Людмила, ещё какое-то время, даже препиралась с матерью, что ту ещё большее начинало злить.

Желая, всё-таки, проучить непослушных детей, как она была уверена – для их же пользы, Лилия выставила их из подъезда дома на мороз и сказала, указав рукой:

– Идите вон туда, там автобусная остановка! – и закрыла за ними дверь.

Время было уже около шестнадцати часов. Дети с сумкой игрушек в обнимку около двух часов сидели и, всхлипывая, мерзли на автобусной остановке, которая находилась прямо около дома. Они не провожали взглядом редко проезжающие машины и отъезжающие от остановки автобусы. Они и не знали, и не хотели знать – какой номер им ждать, и что теперь будет дальше? В их маленьких наивных детских головках роились вопросы: как вообще дальше жить? будут ли их навещать родители, или забудут совсем и даже не приедут?

Всё это время за ними в окно подглядывали родители, наблюдая как их дети «учатся уму разуму». Через два с половиной часа, наконец-то, показался отец и забрал домой детей, натерпевшихся страха, ужаса и мороза.

Когда сёстры выросли, то Люда, порой, припоминала родителям приёмы «эффективного воспитания». Но, Ева, хотя и вспоминала эти горькие эпизоды, она никогда не корила ими родителей. Как тонкая и ранимая натура она не хотела снова погружаться в такое прошлое.

Лилия смягчилась в характере только к более зрелому возрасту – когда дети съехали из дома, причём раньше всех покинула родительское гнездо Ева, устав от родительских упрёков и ожиданий – она переехала в общежитие ВГИКа. Тогда Лилия большей частью времени оставалась дома одна, Всеволод приходил домой поздно и уставший, он часто просто заваливался спать, не поужинав (хотя горячая и свежая еда всегда была готова к его приходу). Теперь де-факто одинокая Лилия была очень рада визитам детей.

Как уже говорилось, чаще всех к родителям заезжала Ева, чтобы помочь маме с лекарствами от астмы, или просто посидеть с ней, расспросить о насущном и поболтать на разные темы.

Но вернёмся к отцу. Однажды после обещания Еве пригласить её в совместную рабочую поездку в Италию, Всеволод нарушил своё обещание, за день до вылета сказав ей: «Дочь, извини, но не смогу тебя взять, планы резко поменялись, потом как-нибудь слетаем. За билеты на самолёт не переживай», и завершил вызов, не желая ещё что-то объяснять. После этого случая Ева довольно долго злилась на отца, но негодование её отпустило, когда через пару дней он прислал ей в мессенджер сообщение крайне редкого содержания: «Золотце, прости». Чтобы до того момента отец просил у неё прощения, – она такого не помнила. И, конечно же, она написала в ответ: «Папочка, всё хорошо, я люблю тебя. Пиши, звони, как ты там!», на что ответ от отца она уже не получила. Натыкаясь на равнодушие, Ева снова и снова успокаивала себя, строя целые оправдательные теории на основе редких проблесков и жестов отцовской благодарности и отзывчивости, это помогало ей справиться с подавляющим волю чувством отверженности, но ненадолго.

Поэтому, чтобы быть замеченной и оцененной родителями, Ева ещё со школьных лет твёрдо решила выбрать творческую профессию актрисы – после окончания средней школы она поставила перед собой цель поступить во ВГИК. Имея с рождения сильный характер и весомую мотивацию – она добилась своего, поступив на актёрский факультет по специальности «Артист драматического театра и кино». Её жизненным кредо был короткий девиз – «Всё или ничего».

Лицо Евы было просто создано для крупного плана и света софитов. Широко расставленные, миндалевидной формы тёмно-голубые глаза обрамляли густые и в меру длинные ресницы, тонкие брови придавали дополнительного акцента и без того выразительным глазам. Во время спокойного и безэмоционального молчания, или разговора, а также в моменты, когда Ева испытывала разные чувства – от боли и сожаления до удовлетворения и радости – очертания её рта всегда сияли женственностью: верхняя губа немного заострялась двумя бугорками, создавая выраженную «арку купидона» или изогнутый лук для стрельбы, нижняя губа была более полная и округлая, уголки рта – чуть приподняты, намекая на ласковую скрытую улыбку. Морщинки на щеках возле уголков губ «брали в кавычки» её рот, словно говоря: «вот, смотрите, где сосредоточена настоящая женственность и красота!».

Толстые на ощупь, но податливые волосы цвета зрелой пшеницы никогда не были распущены, а уложены в немного небрежную волну, каждый локон знал своё место, создавая образ энергичного творческого беспорядка. Они были её лучшим аксессуаром: хотелось смотреть и смотреть, как она медленно и с нежной задумчивостью заправляла прядь волос за ухо, и размышлять о том, какие мысли её посещали в данный момент.

Скажем так, если геометрическую красоту сестры Людмилы можно было измерить, то красоту Евы можно было почувствовать.

Облик молодой Евы был безоговорочно гармоничен, но не до скуки: она всегда держала выверенный баланс между строгостью в одежде, скромностью в макияже и взгляде, – и в то же время, она часто хотела подчеркнуть некоторыми деталями свою причёску или одежду если не броскими, то запоминающимся аксессуарами. Это, например, могли быть либо причудливая брошь на кофте, либо ободок на голове с каким-нибудь котёнком, составленным из камней, или кружевные рукава, обтягивающие её тонкие запястья, или шейные уборы в виде бантов, которые она носила с блузами и платьями.

Что интересно, Ева не помнила, чтобы родители замечали её красоту и женственность. А, как известно, слова любви, сказанные отцом, для дочери крайне важны. Но он никогда не говорил ей таких простых комплиментов как: «ты у меня самая красивая», «твоя забота так мне дорога и важна!», также не было ободряющих слов «вот увидишь – у тебя все получится, ты имеешь право на выбор и талантлива в том деле, которое выбрала», наконец, Ева не слышала в свой адрес простого – «дочь, я так сильно тебя люблю».

К своим 38 годам Ева ещё не была замужем. В отличие от сестры и многих других девушек она не спешила с замужеством, не грезила свадебными путешествиями и белыми платьями, хотя, и в её непростой биографии было место долгим эпизодам встреч и ухаживаний, но встретить «того самого» ей пока что было не суждено. Ведь дорогих сердцу людей не ищут, так как это бестолковое занятие, – их посылает Бог. И, кто знает…

Глава II

«…лучше иметь несчастливой

первую любовь, чем последнюю»

Г. Щербакова, «Отчаянная осень»

В отличие от многих студентов университета Ева думала только об учёбе. Ей нравились предметы «сценическая речь», «основы сценического движения», «танец» и «сольное пение». Её мысли не были заняты мечтаниями об отношениях с парнями, записками с тайными признаниями, переписками в смс-сообщениях, двусмысленными взглядами и поцелуями между занятиями, однако, на втором курсе началось интересное.

Она сидела на лекции по сценической речи. Обычно Ева внимательно слушала и конспектировала важные моменты тем по этому предмету. В тот день у них была замена и лекцию по теме «избавление от страха сцены» читала другой преподаватель, судя по всему, это был явно не её предмет: она монотонно мычала себе под нос и повторяла одно и то же разными словами:

– Вам нужно представить, что худший вариант развития событий уже произошёл, бояться больше нечего. Раз худшее позади – бояться уже поздно. И вам становится спокойно, вы расслабляетесь. Вы боитесь больше неопределённости, чем того, чего боитесь...

Многим наскучило занудство лектора, и Ева с соседкой по парте начали играть в «балду» – на листе они написали словно «сцена». Не успели они составить первое слово как Еву одëрнули сидящие сзади. Она вздрогнула от неожиданности и обернулась: ей передали аккуратно свёрнутую записку. Она шёпотом удивлённо спросила:

– Это мне?!

– Да! – так же тихо, но нетерпеливо ответили ей.

Она медленно взяла записку и, не глядя в неё, спрятала её в страницы учебника, не желая ничего афишировать окружающим. По окончании лекции она тут же вышла из аудитории, прошла по коридору и вышла на улицу. Осмотревшись, она убедилась, что никто на неё не смотрит. Ева медленно достала сложенную записку. Она держала в ладони всего лишь обычный кусочек бумаги, но её сердце настолько было взволновано сладкой неизвестностью, что она просто стояла со свëрнутым посланием, развернув его примерно через минуту, затем прочитала: «Ева, твоё имя и твой нежный голос – они для меня как воздух, я без них не живу. Игорь». Игорь учился с ней в одной группе.

В этот день Ева несколько раз перечитывала эту записку, всматриваясь в почерк: он был чуть неуклюж, но старательно была выведена каждая буква. Она медленно читала слово за словом, пытаясь почувствовать, что же ощущал автор этих строк. Её охватило вдруг чувство неравнодушия к Игорю, хотя на него ранее она не обращала никакого внимания. Перед сном, лёжа в постели, Ева, ещё раз перечитала записку и убрала её в томик «Анна Каренина», который лежал на её тумбочке.

На следующий день, на перерыве после первой лекции, Ева и Игорь первый раз заговорили друг с другом. Он испытывал трепет первой настоящей влюбленности – такой, что отчётливо чувствовал, как его пульс ускорился до запредельного уровня, а сердце так и норовило пробить грудь. «Хоть бы это проклятое заикание не перекрыло мне горло» – думал он перед этим.

Что интересно, они вместе учились с первого курса и Игорь никогда не присматривался к Еве, но, почему-то, начал думать о ней на каникулах – перед началом второго курса. С первого сентября он с каждым днём всё больше и больше думал о ней и влюблялся.

– Ева, привет! – быстро и бодро сказал он, стараясь произнести быстрее, чтобы не запинаться. Сейчас он уже по-новому успел немного рассмотреть её лицо. Теперь, впервые за всё время, она смотрела на него по-другому – с некоторым вниманием, а не так как раньше, когда её взгляд никогда не останавливался на нём. До этого момента Ева никогда не замечала Игоря, хотя он был довольно симпатичным парнем с кудрями и высокого роста. Он был намного выше, чем она.

– Привет! – с небольшой паузой ответила она, подумав при этом: «а он интересный...» и мысленно улыбнулась.

– Как дела? – сказал он, тут же подумав: «идиот, умнее ничего сказать не мог?»

– Отлично, вот, читаю «основы сценического движения» – спокойно ответила она.

В его мыслях пронеслось «как же она красиво говорит, её голос...»

– А... Слушай, давай обменяемся телефонами? – не без труда и запинок спросил он.

– Ну, давай... – чуть улыбнувшись, ответила она и опустила глаза, чувствуя смущение Игоря. Морщинки на её щеках подчеркивали лёгкую улыбку.

Они записали в своих тетрадях номера телефонов, вдруг прозвенел звонок и он, окрыленный счастьем, быстро пошёл на своё место. Начиналась новая лекция.

Игоря настолько захватила влюблённость, что весь мир и все люди казались ему необыкновенными, хотелось всем помогать: начиная от бабушек в общественном транспорте, заканчивая написанием курсовых работ за лоботрясов одногруппников. Он смотрел на всё через призму своих юношеских чувств к ней. Он видел в Еве что-то уникальное, то чего ему самому было трудно описать словами, но оно притягивало к себе его взгляд. Он хотел смотреть и смотреть на её лицо. В сочетании её глаз, губ и этих морщинок на щеках он находил самое красивое и женственное создание в мире.

Он часто звонил ей по городскому телефону, и они долго разговаривали. Когда она приезжала к родителям, то он звонил ей туда. Как-то раз, взяла трубку её мама, и он обратил внимание на то, что голос матери совсем не похож на голос дочери: он был холодным, хоть и доброжелательным. В его голове тогда мелькнула мысль: «как всё же удивительно, от этой женщины родилась такая необыкновенная девушка, интересно, какой у неё отец?».

Игорь по телефону наслаждался голосом Евы, а ей было интересно с ним говорить, расспрашивать обо всём: о семье, о привычках, о том, чем он любит заниматься помимо учёбы. Игорь расспрашивал Еву о книгах, так как он знал, что она любила читать, но сам он ленился брать книгу в руки. Ему нравилось просто слушать её – о чём бы она ни говорила.

Всякий раз получалось так, что свидания Евы и Игоря выпадали на плохую дождливую погоду, когда шёл слабый, но холодный осенний дождик, хотя, погода в остальные дни стояла ясная. Как-то раз, когда они неспешно шли по сентябрьскому Ботаническому саду под одним зонтом, Ева держала Игоря под руку и, кидая взгляд на серое небо, задумчиво сказала, как будто бы сама себе:

– Опять дождь... Почему-то, каждый раз, когда мы вместе.

Игорь начинал грустить, думая: «И, правда, в прошлый раз тоже мы в дождь гуляли». Затем он также подумал: «Это выглядит так, как будто даже небо плачет, не желая, чтобы мы были вместе. Но почему?..».

Они шли вдоль речки Каменка, он держал Еву за руку, их пальцы сплетались, он – то сжимал её ладонь, то ослаблял хватку. Затем приподнимал её руку, они оба выпрямляли пальцы и смотрели на союз своих рук. Её ладошка казалась такой маленькой, что она невольно начинала тихо смеяться, ей нравилось чувствовать себя маленькой рядом с ним. А Игорь просто смотрел на неё, для него два часа прогулок с Евой проходили как пятнадцать минут.

Позже они увидели селезней, которые то и дело ныряли с головой в воду, Ева мило хихикала над ними и говорила:

– Знаешь, я очень люблю на уток смотреть. Как-то с подружками мы ходили сюда кормить их.

Но Игоря эти утки почему-то совсем не забавляли, а напротив – навевали грусть.

Прошло немного времени, и Ева начала испытывать к Игорю не только интерес, но и чувство влюблённости: она мало-помалу очаровывалась им и тем, как он на неё смотрит, как слушает, как целует при встрече и на прощание. Встречая или провожая её, например, на станции метро или около её дома, или по утрам в университете. Игорь целовал её в уголки губ, нежно обнимая руками её голову, она нежно обнимала его в ответ, смотрела ему в глаза и по-детски улыбалась.

Когда они заходили в кафе, чтобы вместе посидеть, то заказывали по чашке чая или кофе без ничего, или с чем-нибудь сладким – просто потому, чтобы их не выгнали. Они брали друг друга за руки, массировали пальцы – и могли так просидеть два-три часа. Ему хотелось рассматривать все нюансы её лица, рук, волос – он находил совершенство везде, не только в глазах и губах, но и в плавных изгибах формы носа, бровей. Ему нравилось положить её руки перед собой и рассматривать их: форму ногтей и детали кожи, отмечая места с маленькими родинками или ямочками. Травяной запах её косметического крема, которым, вероятно, она регулярно увлажняла кожу лица и рук, давно и твёрдо ассоциировался у него только с ней самой. На уровне подсознания он полюбил этот крем так же, как и её.

С Игорем Ева первый раз почувствовала – что значит быть любимой кем-то: когда тебя слушают с вниманием и учитывают твоё мнение, когда о тебе заботятся даже в мелочах, аккуратно убирая упавший на кофту волос и спрашивая – хочешь ли ты кофе. Когда знают твои мелкие привычки, помнят то, что ты однажды вскользь упоминала в разговоре, наконец, – когда ты видишь, как в его глазах останавливается время, чтобы дольше тобой любоваться.

В субботу утром они приехали к нему домой на окраину Москвы, родителей не было дома, и квартира была полностью в их распоряжении до самого вечера.

Игорь показывал Еве скромное убранство квартиры и рассказывал о фотографиях молодых родителей и его самого в детском возрасте. Ева слушала его внимательно и с интересом, попутно задавая уточняющие вопросы.

Вдруг в воздухе повисло такое напряжение, справиться с которым молодому сердцу вряд ли возможно, накал влечения Игоря сыпал искрами. Было невыносимо трудно обойти стороной зуд желания обладать тем, кто занимал его мысли и день и ночь.

Его взгляд то и дело задерживался то на её маленькой груди, то на других мягких местах, затем его рука скользнула по её груди вниз и остановилась там, где было уже горячо.

– Стой, прошу тебя… – прошептала Ева, открыв глаза.

– Что случилось? – удивлённо спросил он и замер.

– Только пообещай мне, слышишь, обещай тогда, что мы будем вместе, всегда… – взволнованно сказала она, крепко сжав его руку и снова закрыв глаза. Её сердце настолько быстро билось, что он почувствовал её пульс на сонной артерии.

– Да, верь мне, мы будем вместе… – сказал он быстро, спеша взять её как можно скорее.

Они буквально упали в объятия друг друга. Всё произошло настолько быстро, что минутная стрелка часов не успела пройти и трёх делений. У них обоих это было в первый раз.