Где ты была все эти годы?

Сергей Савельев

Где ты была все эти годы?

Где ты была

все эти годы?

________________

спроси меня, и я отвечу…

роман

«Где ты была все эти годы?»

спроси меня, и я отвечу...

Могла ли случайная встреча в застрявшем лифте стать билетом в счастливое будущее для Евы Тихомировой – талантливой актрисы, чья душа с детства изранена родительским отчуждением и жестокостью? Мужественный Александр возвращает ей веру в любовь, но идеальный фасад благополучной московской семьи Евы скрывает слишком много фатальных грехов. Эгоизм сестры, нарциссизм отца и подлое финансовое предательство брата втягивают молодоженов в безжалостный криминальный капкан. Сможет ли зародившаяся в тени чужих преступлений любовь выдержать роковой удар, и какова цена спасения тех, кого ты пообещал защищать до последнего вздоха?

Глава I

Обрывки нежности она собирала

Тысячи дней и ночей,

Ласка – то, что с кем-то бывает,

Но, увы, не с ней.

1994 год, Москва.

В два часа ночи на пересечении Ломоносовского и Ленинского проспектов во двор дома № 70/11 с завыванием сирены врывается автомобиль скорой помощи Mercedes T1 210. Клюнув носом от резкого торможения, машина начинает покачиваться от спешно покидающих салон медиков, снаряжённых медицинскими чемоданчиками.

В одной из квартир семья Тихомировых не спит: мать Лилия разбудила одиннадцатилетнюю Люду, шестилетнюю Еву, чтобы прощаться с умирающим отцом Всеволодом. Трёхлетний сын Вениамин спал в отдельной комнате. Во сне отца застал очередной сердечный приступ: проснувшись в страхе, он чувствовал боль в груди и тяжёлую одышку, его сознание застелила паника.

Семья жила в ожидании очередного сердечного приступа, как все думали – последнего и рокового, отчего мать снова и снова будила детей, чтобы навсегда попрощаться с отцом (приступы, как правило, случались ночью). Каждый раз приезжающая скорая помощь делала укол и уезжала, или же увозила больного в приёмное отделение, но всё, в конечном счёте, заканчивалось хорошо и отец возвращался домой.

В этот очередной раз, когда Всеволода увезли в больницу, в доме царила горькая атмосфера: мать не спала, обняв Люду, малыш Веня мирно сопел, а Ева притворялась, что засыпает, но на самом деле сейчас, как и всегда в таких случаях, она чувствовала страх, смешанный с тоской по отцу, её горло сковывало ожидание безысходности грядущей потери. Ева не хотела реветь и плакать напоказ, отпустив на волю все свои горькие чувства. Она не любила, чтобы её слёзы кто-либо видел, а просто отворачивалась к стенке, прижимала к лицу одеяло и плакала.

По прошествии многих лет, когда дети выросли, лечение возымело действие, приступы давно прекратились и сейчас Всеволод жил полной жизнью без страха её потерять.

Что до характера самого Всеволода, то сейчас будет достаточно понимания одной ключевой черты, которую можно описать так: он выстроил себе воображаемый хрустальный дворец из зеркал самолюбования, который как роскошный музейный дом сияет витринами, где выставлены на всеобщее обозрение отполированные собственными фантазиями его достижения, статусы, таланты – они – словно эталонные образцы сияют, и оживают только лишь в лучах внимания окружающих. Но стоит заглянуть за эти зеркальные витрины, то вы столкнётесь с дуновением льда и серым, пыльным бетонным полом.

Внешность была логичным продолжением нарциссического нрава: его взгляд был чаще похож на крепость, отворить врата которой – та ещё нетривиальная задача. В прозрачно-серых глазах не было видно глубины, хоть они и были светлы, они не отражали ни тепла, ни лёгкости мыслей. К своему возрасту Всеволод нисколько не облысел, но почти полностью поседел, благородный иней седины в густых волосах только украшал его зрелый возраст, придавая ещё большего благородства внешности.

Он владел среднего уровня бизнесом, который поднял с нуля в начале двухтысячных. Его компания специализировалась на производстве мраморной штукатурки, «гибкого камня» и других материалов для фасадного декора зданий, фирма работала, в основном, с заказчиками московского региона, и, надо сказать, дела шли неплохо.

Всеволод уже давно увлекался охотой, в особенности он обожал зимнюю охоту на кабана в охотничьем хозяйстве под Волоколамском.

Как же долго он этого ждал! Его сердце застучало чаще, а звуки зимнего леса обрели кристальную чёткость. Все посторонние мысли в голове Всеволода исчезли мигом, и его тело стало частью крупнокалиберного североамериканского карабина Marlin Model 1895.

Указательный палец медленно, но с уверенностью, лёг на спусковой крючок, а сердце билось неровно, как будто спотыкаясь о волнение и страх потерять что-то крайне важное. И это было не похоже на прежнего Всеволода, не привыкшего проигрывать. Тем временем, матёрый секач стоял как вкопанный в как будто раскаленном от напряжения глубоком снегу, словно почуяв близкое и неотвратимое «всё кончено».

Наконец, оглушительным ударом выстрела сгустившаяся зимняя тишина леса была разорвана, вепрь тут же сбежал прочь, а сам Всеволод упал на снег, прижав к груди одной рукой карабин, а другой наспех пытался сорвать с шеи тёплый шарф – резкая боль и жар ударили в грудь, сдавив дыхание, сердце стучало, но хаотично и не в такт. Его спину и лёгкие сдавило тисками, дыхание становилось всё тяжелее и чаще, а боль – глубже, «неужели опять сердце?!» – мимолётно пронеслось в голове.

Впервые за долгое время, с окончанием давних сердечных приступов, Всеволода снова охватила паника, он не испытывал этого чувства лет двадцать.

Отдышавшись, и придя немного в себя, он понял, что необходимо оповестить о случившемся Еву, его дочь, ведь он тут один, и, случись ему потерять сознание – будет лежать в снегу, и если не умрёт от сердечного приступа, то здесь он либо замёрзнет, либо просто будет съеден дикими зверями на этом овсяном поле.

Он нащупал во внутреннем кармане охоткостюма смартфон, с большим трудом разблокировал экран мокрым отпечатком пальца, нашёл контакт дочери и нажал «вызов».

Почему в стрессовой ситуации Всеволод, ни секунды не думая, ищет контакт дочери, которую почти никогда не хвалил и, тем более, не восхищался её успехами, пусть и не такими большими или значимыми, как ему всегда казалось? Почему, когда он столкнулся с внезапным страхом смерти, оказавшись один вдали ото всех, вспомнил о средней дочери? Ведь у него есть жена Лилия, старшая дочь Людмила и младший сын Вениамин.

Уровень сигнала был на минимуме, хотя Всеволод находился не так уж далеко от Москвы. После долгой паузы начались гудки, которые, казалось, длились вечно, наконец-то, Ева взяла трубку, не дождавшись её ответа, Всеволод застонал:

– Дочь, мне плохо... – пробормотал он. К этому моменту боль в сердце уже почти отпустила.

– Пап, где ты?! Что с тобой случилось?! – громко и быстро проговорила Ева. Ощущение, что кто-то рядом на связи, прибавляла ему сил, и уже немного наигранным тоном он продолжил:

– На охоте, тут темно, сердце что-то прихватило... И я промахнулся, ё-моё.

– Я выезжаю к тебе! Пап, ты можешь идти? У тебя есть с собой валидол или что-то от сердца?

– Нет у меня ничего...

– Так, аккуратно постарайся дойти до администрации, а я сейчас вызываю скорую, до администрации далеко? Ты сможешь дойти? Только, аккуратно, прошу тебя!

– Да, дойду я, мне уже лучше, не надо мне скорую, всё равно всё впустую, вепрь мой испарился, надо ехать домой... бл... промазал, идиот...

– Пап, ну какие сейчас кабаны! Прошу тебя, иди к администрации, сейчас там врач будет, сделают укол, кардиограмму, это же может повториться!

– Всё! Сказал тебе, что нет! Не перечь! Мне лучше уже. Сяду в машину – наберу – выдал в трубку отец уже раздражительным тоном, начавшим нагло вытеснять недавнюю слабость в теле, смешанную со страхом миновавшего сердечного приступа.

– Пап, иди к машине тогда, жду от тебя звонка – ответила дочь с привкусом легкой горечи в голосе.

Он почувствовал, что давящая боль и жар в груди отступили и спокойно нажал кнопку сброса вызова, ничего не сказав напоследок.

Ему не хотелось вставать и идти. Лёжа на снегу в своём маскировочном охоткостюме он вгляделся в яркую звезду на потемневшем от сумерек синем декабрьском небосводе: «Как далеко и близко эта большая звезда, – прямо как моя добыча, которую сегодня я упустил» – подумал он и начал медленно подниматься, чтобы идти к машине.

Поднявшись и небрежно отряхнув одной рукой снег с карабина, затем с костюма, Всеволод вскинул карабин на правое плечо и неторопливо пошёл в сторону администрации охотхозяйства, – «пора домой» – прошептал он себе под нос, смирившись, наконец, с обстоятельствами. Через сорок минут он уже сидел, греясь в своём Lexus LX 570, большой мотор быстро прогревался, отдавая тепло в салон. Селектор коробки передач был быстро переведён в режим «драйв» и машина мягко, но уверенно тронулась с места. Он и думать забыл сделать звонок дочери, оповестить её, что всё хорошо, и он благополучно добрался до машины. Тем временем она сама ему названивала уже минимум полчаса, натыкаясь на гудки «абонент вне зоны действия сети»: аккумулятор его смартфона давно сел и аппарат отключился. Когда Всеволод это случайно заметил, выронив смартфон из кармана на сиденье, то вспомнил про обещанный звонок и подключил его заряжаться.

«Ззззз-ззззз» – раздались вибрации телефона:

– Алло! Я уже думала, что всё плохо, у тебя не работает телефон! Сам не звонишь, и я не могу дозвониться! – прокричала Ева в трубку.

Уже оправившись от стресса и придя в себя, он спокойно и, как ни в чём ни бывало, ответил:

– Дочь, всё хорошо…

– Папа, я уже не знала, что думать!..

– Спокойно! он просто разрядился, я выехал в отель, до Москвы сейчас не хочу ехать, тут недалеко есть отличный отель, мы в том году там останавливались, там и медпункт у них есть, если что, – проговорил быстро отец, пытаясь поскорее закончить разговор, нежели успокоить взволнованную Еву.

– Только позвони, когда будешь в отеле, пожалуйста! Хорошо? – уже спокойно сказала дочь.

– Хорошо – согласился отец и сбросил вызов.

Приехав в отель, Всеволод снял одноместный номер на сутки, ему повезло, что в наличии были свободные номера. Когда он принимал душ, его смартфон жужжал и ползал по стеклу журнального столика, вибрируя от навязчивых звонков Евы. Выйдя из душа, он выпил воды, и, как обычно, не проверив телефон, лёг на большую белую кровать с упругим, но очень комфортным матрасом, укрылся толстым, воздушным одеялом, которое не придавливало, а наоборот – еле касаясь тела, согревало, Всеволод чувствовал запах чистоты от белого как свежий и рыхлый лесной снег белья, закрыл глаза и уснул.

Наутро Всеволод чувствовал себя отлично, о вчерашнем приступе ничего не напоминало. Он спустился на цокольный этаж в ресторан отеля для завтрака – он был очень голоден, ведь последний раз он что-то ел лишь вчера днём, остановившись на заправке по дороге на охоту. Взяв большую белую тарелку, он набирал в неё всё, что попадалось под руку, как вдруг в кармане завибрировал телефон – звонила старшая дочь Людмила (ей на днях скоро исполнится 43 года), Всеволод наспех нашёл свободный столик, поставил на него уже наполненную тарелку, и ответил на звонок:

– Да, доча – сдержанно проговорил он.

– Пап, привет, ты сейчас где? Как дела? – бодро выдала Люда, – Слушай, пап, у меня же скоро день рождения, ну ты же помнишь… Ну вот, мы с Маней нашли очень недорогие путёвки…

– Ну, говори, куда намылились опять? – перебил её отец, поняв, с какой целью звонит Людмила.

– На Сэйшелы, пап, но ты не думай, мы нашли с большой скидкой! – она поспешила заверить отца.

– Ладно-ладно, говори уже, сколько там? – небрежно произнёс отец, пытаясь не затягивать «удовольствие» от очередных расшаркиваний Люды.

– Пап, всего на двоих выходит четыреста семьдесят тысяч, ну пятьсот… Это с учётом скидки! – пропищала задорно Людмила.

– Ладно-ладно, переведу сейчас… – самодовольно и не без гордости за себя сказал Всеволод.

Людмила была не замужем, то есть, уже не за мужем. То был ранний брак «по приколу» с однокурсником Московского государственного университета им. М.В. Ломоносова, они вместе учились на дневном отделении факультета иностранных языков и регионоведения по направлению «межкультурная коммуникация», им было тогда по двадцать лет.

Внешность молодой студентки Люды была интересной и для многих красивой, при этом, не лишённой тени эпатажа: стройная фигура среднего роста, аккуратная и дорогая одежда, часто ярких цветов, провоцировали даже равнодушных прохожих задержать на ней оценочный взгляд. Смелый макияж, порой, вызывал возмущение преподавателей (особенно зрелого возраста). Её лицо с точёными чертами лба, губ, носа и подбородка было украшено большими синими глазами, поэтому фотографии Люды можно было ставить в Главную палату мер и весов. Тёмные волосы чуть ниже плеч она часто собирала в хвост, но так, чтобы они прикрывали её аккуратные уши. Апогеем шарма в её лице были торчащие волосы из чёлки как маленькие антенки.

За студенткой Людой многие пытались приударить, и даже ухаживать, но нет – ей никто не нравился, пока на четвёртом курсе в параллельную группу не перевёлся тот самый новый студент Роман, за которого она вышла замуж сразу после окончания университета.

Они познакомились двадцать три года назад (в 2003 году) в небезызвестной забегаловке «McDonald’s», учась на четвёртом курсе, хотя видели друг друга и ранее, но оба не решались заговорить. Но вот, по случаю отмены двух пар, студентам нужно было как-то скоротать два часа свободного времени, все тогда разбрелись кто куда: кто-то отправился в бильярд, кто-то зависать в деканате, жаждая услышать или поучаствовать в университетских сплетнях, ну и, конечно, многие потянулись в Макдак, где в тот день они и встретились за общим столиком с кофе и молочными коктейлями.

Видя, что Рома с другом сидят одни за столиком, а она как раз с подружкой, Люда решила – «будь что будет, спрошу, не занят ли у них столик…». На её вопрос удивлённый Рома не смог ничего ответить, растерявшись, но смог промычать смущённое «угу», глядя ей в её большие глаза.

С этого момента их захлестнуло юношеское влечение. В перерывах между парами они почти всегда были вместе, как будто их притягивал один общий магнит, он был такой мощный, что когда они приближались к друг другу, то плавился воздух вокруг и им становилось жарко... Страстное притяжение его и её, которое можно сравнить, например, с бескрайним морем и спущенным на него с верфи новым парусным фрегатом, – они созданы друг для друга – но ещё не были одними целым до сего момента. Волнение первых объятий обрушилось на них обоих лёгкой дрожью и ознобом.

Во время больших перерывов они прятались на ступенях чердачной лестницы, закрывались в пустых аудиториях, где не было окон. По вечерам гуляли по парковым зонам Москвы, находя тихие и безлюдные места. В потрëпанных временем и уличными гонками Жигулях Ромы они могли долго и бесцельно лежать и смотреть глаза в глаза,

внезапно хихикая или улыбаясь, потом замолкали, поочерёдно поджимая уголки губ, затем снова смеялись. Ими не движила никакая цель, их влекла в одну точку водоворота страсти влюблённость и жажда контакта.

Два горящих сердца никогда не размышляли и не придумывали себе занятий и развлечений – занятия и развлечения находили их сами...

Однако эти все океанские штормы были давно в прошлом, Людмиле и Роману довольно скоро наскучили бытовые скандалы, горькие и колючие плоды эгоизма, которые приходилось им собирать с их общего дерева бумажной любви. Всё, что выматывает душу и нервы – это уже не любовь, ведь любовь – это когда ты хочешь взять человека не в свою постель, а в свою жизнь.

Они без проблем развелись, так как детей они так и не захотели, придерживаясь всегда гедонистического стиля жизни по схемам «в центре жизни – моё я», «получение удовольствия – это цель жизни», «всё беру – ничего не отдаю». Их отношения застоялись как вода в болоте, которое замкнуто только на себе.

Сейчас, уже давно взрослая, Людмила вела свободный от семьи образ жизни, придерживаясь тех же принципов. Она работала в своё удовольствие на фрилансе, оказывая услуги по переводу текстов с испанского и итальянского языков, и всегда могла рассчитывать на финансовую поддержку отца. Отец всегда был благосклонен к старшей дочери и это было заметно ещё с её детских лет.

Когда в 1983 году родилась Люда, Всеволод был настолько рад и счастлив своему дебюту в качестве отца, что придумал необычный подарок для дочери «на вырост»: он взял пустую бутылку из-под шампанского, которое было распито у роддома, заботливо ополоснул её проточной водой, высушил, купил газету «Правда» от даты её рождения, аккуратно скрутил её, поместил в бутылку. Также в бутылку были опущены записки с пожеланиями новорождённой дочери от родителей и друзей, испанская монета Дублон 1840 года, которую когда-то Всеволоду подарил друг-одноклассник (монета была очень дорога Всеволоду, и он хотел, чтобы она досталась дочери), – бутылка была надёжно запечатана пробкой и облита сургучом. На саму бутылку он наклеил тетрадный лист, где было написано: «Любимой Людочке от родителей и друзей – в день её шестнадцатилетия!». Подарок должен был быть спрятан надёжно, но Всеволод ничего не придумал, кроме как убрать «капсулу из прошлого» на квартирную антресоль – в самый дальний угол.

Наступил 1999 год и об этом подарке на день рождения чуть было не забыли, но отец вспомнил о нём, когда гости уже собирались расходиться от праздничного стола. Он достал высокую стремянку, так как антресоль, где лежала капсула, располагалась под самым потолком, а потолки в сталинских домах были не низкие. С трудом вытащив пыльную бутылку, начинённую артефактами, он с удовольствием понёс её в зал, где сидели гости, сама именинница Люда, её младший восьмилетний брат Вениамин и средняя сестра – одиннадцатилетняя Ева.

Когда гости и дети начали спрашивать отца – что же это такое и откуда эта старая запылённая бутылка и что всё это значит? То Всеволод гордо и медленно ответил, смахивая с бутылки пыль прямо на ковёр:

– А это, дорогие мои, подарок от меня Людочке, он из далёкого, какого вы думаете года?! – довольно проговорил отец и сам же ответил:

– Правильно – из 1983 года! – заключил он и все тут же захлопали – Там очень много интересных вещей и посланий прямиком из того самого дня, дня твоего рождения, доча! – снова гости зашумели, проявляя, казалось даже, искреннее удивление.

Всеволод весь так и сиял, купаясь в восторгах гостей, спровоцированного экстравагантным подарком.

Тем временем, на противоположной от Всеволода стороне стола, не ожидая к себе внимания, сидела дорого одетая женщина, тридцати пяти лет, и весь вечер молчала, это была жена Всеволода – Лилия, имевшая в девичестве фамилию Агафонова.

Когда младший Веня убежал играть в свою комнату, то неожиданно для всех раздался голос одиннадцатилетней Евы:

– Пап, а мне такой подарок тоже приготовлен, да? – с детской и немного наивной надеждой в голосе спросила она.

В гостиной повисло мгновенье странного и нежданного никем молчания, всего один миг, одна-две секунды – но они показались Всеволоду минутой, он был в некоторой растерянности, но всё же быстро сориентировался и проговорил:

– Ева, у тебя будет шикарный подарок…

Да, через пять лет Ева получила на шестнадцатилетие что-то весьма недешёвое, но это было что-то, чего она никогда не вспомнит.

Сейчас, когда Людмиле не хватало денег на траты, то она или просила помощи у отца, который крайне редко отказывал ей, или открывала в любом банке кредитную карту с беспроцентным лимитом по сроку возврата средств, но часто в таких случаях она нарушала сроки возврата долга и снова звонила отцу с просьбами о деньгах.

И вот опять Людмиле понадобились деньги (в этот раз на закрытие кредитки в 150 тысяч рублей), отец долго не отвечал на звонки и терпение Люды не выдерживало «этой невыносимой неопределённости». Неотвратимое намерение получить желаемое прямо-таки заставляло Людмилу жертвовать своим комфортом, прося денег у матери. Она решила позвонить ей, и это была крайняя мера, так как Лилия, если и могла помочь ей с деньгами, то это – не наверняка и не быстро. Людмила часто оказывалась в ситуации «мне срочно нужны деньги!». Как говорится, богат тот, кто беден желаниями, если желания – не мотивация для заработка.

Прислонив смартфон к своему напряжённому лбу, она закрыла глаза, морально готовясь к долгому разговору, затем, с укором постучав им себе по голове, решилась, наконец, нажать «вызов». Лилия ответила очень быстро:

– Алло, доченька, привет! – мягко ответила мама.

– Привет, мам, как у тебя дела? – начала разговор Люда, предвкушая долгую беседу.

– У меня? Ты знаешь, как обычно всё. На пробежке была, потом пыль вытирала, всё-таки, ой, – вздохнула она, – кот дома – это шерсть всегда и везде! Но как же я обожаю своего мохнатого толстячка! Ты, знаешь, не представляю уже, как я без него жила раньше. – протяжно и с улыбкой сказала Лилия.

– Мам, слушай, у тебя сейчас можно одолжить немного денег? – вкрадчиво спросила Люда.

– Ты расскажи сначала, как у тебя там, какие планы на день рождения, где и как планируешь отмечать? – еле дослушав, спросила мать, теперь уже точно и окончательно поняв мотив звонка дочери. По её голосу можно было понять, что она чуть поменялась в лице и пыталась сменить тему.

– Да, мы с Маней нашли путёвки классные, на Сэйшелы, четырнадцать дней на двоих… – неуверенно ответила Людмила, уже чувствуя, что разговор не задался.

Лилия долго расспрашивала дочь: сначала на отвлечённые темы, далёкие от сути вопроса. Она рада была разговаривать с уже давно выросшими детьми, поэтому ей хотелось верить (вплоть до самообмана), что дети звонят или приезжают к ней не только просить денег, но и из-за того, что соскучились и хотят поболтать, повидаться. Подобный разговор мог изрядно затянуться, но, когда темы всё чаще и чаще косвенно или напрямую вновь касались денег, то Лилия менялась в голосе, её тон становился отрывистым и горьким, порой, было слышно в трубке, как она тихо плачет.

После некоторой паузы Лилия негромко спросила:

– А… Кстати, как обстоят дела с твоими заказами на переводы?

– Мам, заказы есть, регулярные даже, и иногда очень серьёзного объёма, так что… – придумывала она на ходу, приукрашивая реальное положение дел со своим заработком, – Мам, мне нужно сейчас сто пятьдесят тысяч, но я отдам!

– Скажи! зачем тебе нужно столько денег? И для чего прямо сейчас? – уже громче спросила мать.

– Карту закрыть, иначе проценты набегут… – подавленным безысходностью голосом сказала она.

– Я даю тебе эти деньги, но знай, Люда, – больше на погашение твоих долгов у меня денег нет! Прости. – заключила Лилия и Люда тут же пропищала:

– Мамуля, спасибо! Обожаю тебя! Жди, я скоро заеду к тебе. Целую! – и сбросила вызов.

Лилия жила в режиме ожидания, уже не зная, чего и кого ждёт, как одинокая орхидея в стеклянной колбе, лишённая связи с внешним миром, только в её случае она была лишена настоящей любви и внимания со стороны мужа Всеволода.

Она любила одеваться весьма дорого, но в разных стилях, не выходящих за рамки её возраста, – часто с яркими акцентами, очевидно, для того, чтобы её замечал муж. Но он, как правило, смотрел как будто сквозь неё, постоянно о чём-то или о ком-то думая. Лилия этого не хотела игнорировать и в таких случаях переспрашивала мужа: «Повтори. Что я сейчас сказала?!» Но Всеволод, благодаря ещё звучащим до этого в его ушах словам Лилии, мог повторить лишь два-три слова из сказанного, и тогда получал в свой адрес раздражённую тираду: «Нет, ты меня не слушал! Ты повторяешь на автомате отдельные слова! Сути сказанного ты не понял». Тогда ему становилось немного неловко, но это лёгкое чувство вины перед женой быстро вытеснялось раздражением, и начиналась словесная перепалка, или молчаливые обиды с разводом по разным комнатам.

Лилия часто срывалась на мужа по мелочам, невольно вымещая досадную горечь, которая питалась тающей надеждой на его к ней внимание и любовь. Когда ещё их дети были маленькими, она замечала и чувствовала, как супруг отстраняется. В минуты близости она ощущала по его прохладному взгляду и формальным прикосновениям, что мысли и чувства Всеволода далеки от их единения, словно он был где-то или с кем-то даже во время секса, которого у них, впрочем, не было уже много лет.

Когда у Лилии обострялась астма, то ухудшение её состояния могло длиться до двух недель. При этом известные астматические симптомы сопровождались нестабильным психоэмоциональным состоянием, повышенной раздражительностью и слабостью, ухудшением сна. В эти сложные периоды Ева практически жила у матери, старшая дочь и сын не появлялись в гостях у родителей, а матери даже не звонили.