Останемся врагами

Поднимаюсь наверх. Захожу на свою страницу, на которой ничего не обновляла уже кучу дней.

Сейчас все это кажется тупым и бессмысленным. Абсолютно все.

Да что там – моя жизнь тупая и бессмысленная и непонятно, как скоро я смогу выбраться из этого болота апатии. Да и выберусь ли...

***

К восьми я прилежно собрана: красное обтягивающее платье с вырезом спереди до пупка, зализанные в высокий хвост "стервы" волосы и алая помада, которую ненавидит мой отец, считая блядской.

Он же хочет пристроить меня получше? Ну вот – товар лицом.

– И куда ты так вырядилась? – на лестнице появляется папа.

Я слышала, что он приехал час назад, но намеренно не выходила из своей комнаты, чтобы не столкнуться с ним лишний раз.

– Как куда? Так на юбилей Самойлова.

– Ты выглядишь вульгарно.

– Переодеваться не буду! – упрямо поджимаю губы. – Либо так, либо вообще голая. Выбирай.

Папа зло качает головой, а потом я вижу, как следом за ним на лестнице появляется Илона.

– И эта здесь, – закатываю глаза. – Хоть бы шлюху свою тащить с собой постеснялся.

– Закрой рот! – рявкает отец, и шея покрывается красными пятнами гнева. – У тебя не спросил, как мне быть! Что-то ты в последнее время совсем распоясалась.

– Поехали уже. На юбилей опоздаем, – поднимаю за цепочку с софы сумочку и опережая всех иду на выход.

Уже у машины Илона равняется со мной и во взгляде читается сто сорок земных проклятий.

– Сучка малолетняя, – шипит она, забираясь в любезно открытую водителем дверь.

– Блядь кабинетная, – вторю ей, и залезаю следом. Замыкает тройку двуличных лицемеров мой отец, и лимузин плавно мчится в сторону коттеджа Самойловых.

Шоу начинается.⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀

***

Ненавижу подобные мероприятия! Куча разодетых в пух и прах снобов, бриллианты размером с голову младенца и раздутое чувство собственной значимости.

Приехав на место, сразу же отделяюсь от всех в стороне, подцепив с подноса бокал шампанского.

Место апатии занимает сейчас раздражение. И это чувство нравится мне гораздо больше. Раздраженной я чувствую себя не такой уязвимой.

– Привет. Оу, да ты шикарно выглядишь, – Глеб, в белом фраке, тянется ко мне губами для приветственного поцелуя в щеку. – Я уже и забыл, какие у тебя офигенные ноги.

– Папа подсказал подкатить или сам догадался?

– Брось, я серьезно. Платье – огонь, – и смотрит на мою торчащуюиз выреза грудь.

Объективно Глеб очень даже неплох внешне. У него правильные мягкие черты лица, от него приятно пахнет и рост выше среднего – все как я люблю. Наверняка у него масса поклонниц и лет в пятнадцать я сама была в него чуть-чуть влюблена. Когда отец шутил, что лет через пять Стоцкие и Самойловы породнятся, мне не казалось это такой уж плохой идеей.

Но это в пятнадцать. С тех пор прошло три года, я выросла, поумнела, у меня появились другие интересы и Глеб перестал меня интересовать.

Меня вообще никто особо не интересовал до…

– Может, потанцуем? – снова стреляет взглядом в мое декольте. И это даже выглядит забавным.

– Нет, не хочу. Я еще не настолько пьяная.

– Да не вопрос! Сейчас все будет.

Глеб уходит за новой порцией шампанского, а я думаю, какая это муха его вдруг укусила. Он особо никогда ко мне не подкатывал, походу его идея жениться прельщает не больше, чем меня. Но он так зависим от слова отца, что даже не станет отпираться. Жена так жена.

И вот это бесхребетное существо должно стать моим мужем?

– Я взял вино, – Глеб протягивает мне бокал. – Красное, под цвет твоего платья.

Беру фужер и, глядя на Самойлова, думаю о том, почему кого-то мы выбираем сердцем, мозгом, душой – не важно чем, а кого-то совсем не можем принять. Ну никак.

Я не могу представить с ним даже поцелуи. О большем совсем думать не хочу.

У Глеба красивое тело – как-то мы загорали вместе у бассейна – но никакого трепета, кроме чисто эстетического, оно во мне не вызвало.

Почему так? По каким критериям мы настолько странно выбираем себе вторую половину? Где та "правильная" кнопка, на которую стоит нажать, чтобы не облажаться?

– Может, сгоняем на выхи куда-нибудь? – отвлекает от размышлений Глеб.

– И куда?

– Я хз. Можешь выбрать сама.

– Нет желания.

Судя по тому, что он не настаивает, у него тоже его не очень.

Без интереса обвожу скучающим взглядом разодетых "правильных и нужных" гостей, как вдруг…

Сердце заходится в бешеном ритме. Удар. Удар. Удар-удар-удар!

Поодаль, у лестницы, стоит Матвей. В черном пиджаке, лиловой рубашке, с петличкой на три тона темнее. Красивый, сияющий. Роскошный.

И не один.

Рядом с ним, держа его под руку, стоит не менее шикарная блондинка.

Та самая, что садилась с ним в Майбах у торгового центра.

И точно не та, что обслуживала его в туалете клуба.

Глава 25

Я смотрю на них, застыв, не в силах отвести взгляд.

Что он здесь делает?

Как?

Почему?

Он преследует меня?

– Ты чего это? – толкает меня локтем Глеб.

– Что? – оборачиваюсь, силясь прийти в себя.

– Я спрашиваю – ты чего зависла?

– Слушай, а кто это? – киваю на Варшавского.

– Это? Я хз. Какой-то очередной отцовский партнер, наверное. Возможно, кто-то из инвесторов. Списки приглашенных составляли как обычно, с позиции "нужности". А что? Знаешь его?

– Нет. Тоже понятия не имею, – судорожно делаю глоток, в попытке промочить вмиг пересохшее горло.

Мы не виделись пять дней, а кажется, что прошла целая вечность. И сейчас, наблюдая за ним, понимаю, что вопреки всяческой логике, я рада его видеть... Рада, как последняя идиотка. Ему-то, судя по компании, наплевать.

То ли просто совпадение, то ли он ощущает мой прожигающий взгляд, но Варшавский поворачивает голову и, без тени удивления, словно он знал, что я точно буду среди приглашенных, смотрит на меня.

С достоинством выдерживаю буквально физически осязаемое давление. Даже подбородок приподнимается сам собой. А в голове лихорадочно крутится лишь одна мысль: кто это с ним? Кто она, блин, такая?

Его подруга?

Девушка?

Тогда почему в клубе он был с другой? И на его страничке нет ни одного упоминания о том, что у него кто-то есть. Ни единого! Никаких записей, совместных фото. Ничего.

Может, просто спутница на вечер? Знаю, что некоторые так делают.

Хотя зачем ему, с его внешностью и в возрасте, когда запросто можно подцепить любую, какая-то левая телка на скучном юбилее?

Голова идет кругом, и так сложно сохранять беспристрастную мину, когда в душе все буквально переворачивается.

И тут меня осеняет. Отец! Если он увидит Матвея здесь, после тех отвратительных фото…

Народу Самойлов-старший позвал много – кажется, вся элита города собралась здесь, и если не задаваться целью, за весь вечер можно ни разу не столкнуться. Только вот сдается мне, что Варшавский не станет прятаться от папиного взгляда. Скорее, наоборот.

Пока я лихорадочно размышляю перепрыгивая с одной мысли на другую, спутница Матвея позирует фотографу, коих здесь тоже в избытке.

Я не знаю ее, но уже заочно ненавижу. Ненавижу за то, что она с ним. Хотя его я ненавижу еще больше.

Все смешалось – ревность, неприязнь, злость, бессилие. Я ощущаю себя выброшенной на берег рыбой, которая барахтается на месте в предсмертных конвульсиях. А потом… он отводит от меня взгляд и лениво принимает ее поцелуй в губы, тем самым добивая меня окончательно.

Мне плохо, нечем дышать. И так нестерпимо ноет в груди… Словно в сердце вонзили осиновый кол и с особой жестокостью несколько раз провернули.

Онпровернул.

– Эй, ты чего, Лер? – Глеб цепляется за мое предплечье. – Ты че бледная такая?

– Душно тут, – и трогаю рукой горло. – Уйти хочу.

– А, ну пошли. Я видел там у воды беседку.

Молча киваю и позволяю взять себя за руку.

Самойлов специально собрал всех здесь, в самом модном и мегадорогом месте пригорода, чтобы побравировать своим устойчивым положением в мире больших денег. Помещение впечатляет размером, кажется, мы идем сквозь толпу целую вечность. И все это время я буквально ощущаю лопатками прожигающий взгляд.

Матвей смотрит нам вслед, мне не нужно даже оборачиваться, чтобы это почувствовать. Его энергетика настолько мощная, что способна проникнуть не то, что бы через мою кожу, а через пространственно-временной континуум. Но уже добравшись до выхода я все-таки не выдерживаю, оборачиваюсь. И да, он смотрит.

Его взгляд прямой и холодный, как айсберг. Челюсти сжаты так сильно, что проступили желваки. И его однозначно живая реакция на наши сплетенные с Глебом руки не может не воодушевить.

Да! Злись! Не думай, что если ты стал моим первым, то теперь я безраздельно принадлежу только тебе!

На улице уже стемнело, дневная духота сменилась свежестью и прохладой веющей от реки. До беседки, покрытой воздушной белой вуалью, мы доходим быстро и молча. И с каждым шагом во мне все сильнее закипает злой задор, подпитанный ревностью и малодушным желанием отомстить ему хоть как-то.

– Бля, я вейп забыл. Схожу принесу, ок? – Глеб дергается, чтобы уйти, но я притягиваю его к себе за руку.

Не знаю, что читается сейчас по моему лицу, но он явно удивлен.

– Лер, да что с тобой сегодня? Ты ничего не принимала?

– Поцелуй меня.

– Чего?

– Засунь. Свой. Язык. Мне. В рот! – чеканю слова, и каждое звучит как приказ. А потом, психанув, сама хватаю его за гладковыбритые щеки и притягиваю ошарашенное лицо к себе. Касаюсь губами тонких неподатливых губ. Холодных. Каких-то неживых. Невозможно чужих. Ощущаю некоторое отторжение на физическом уровне сразу же, но вместо того, чтобы оттолкнуть его, прижимаюсь еще сильнее.

Наконец-то Самойлов оживает: обвивает мою талию руками и, в прямом смысле, выполняет просьбу – в ход идет язык. Он заводится, я чувствую. Ощущаю бедром его набирающую силу эрекцию. И если мощь Матвея заводила меня и рождала поистине бесконтрольное желание, стояк Глеба сеет панику.

Я не хочу с ним спать. Нет. Не смогу!

Что ты делаешь вообще! Остановись!

– Эй, ты чего? – офигевает Глеб, когда я завожу руки за спину и снимаю с себя его ладони. Отстраняюсь на шаг.

– Извини, я, кажется, перепила. Прости. Сама не понимаю, что на меня вдруг нашло, – вытираю губы тыльной стороной ладони, и случайно замечаю метрах в десяти от нас, среди каменных фигур в виде яиц Фаберже, Матвея.

Он просто стоит и, опустив руки в карманы брюк, смотрит на нас.

В беседке мерцают точечные фонари, а на аллее свет еще не зажгли, поэтому я не вижу выражения его лица – оно скрыто тенью, но я точно знаю, что это он, и что стоит здесь не просто так.

Он шел за нами следом.

И ради лишь одного этого зрителя я готова сыграть свою лучшую роль.

– Ну и? Это все? Остановишься на одних поцелуях? – переобуваюсь на лету, и Глеб подозрительно хмурится.

– Так ты же только что сказала…

– Да мало ли, что я несу! Ты во всем такой послушный?

Он понимает намек и снова целует меня. Водит ладонью по заднице, задирает подол, пытаясь забраться под платье, а я думаю только об одном – смотри! Смотри на нас. На меня! Плевать я на тебя хотела, понял? Видишь, как мне хорошо? И не с тобой.

Мне не откровенно неприятно, не противно – мне никак. Но я искусно разыгрываю страсть, томно извиваясь и даже постанывая, распаляя бедного Глеба еще больше.

Если бы не Матвей, я бы давно ушла. Свела все на шутку, мы бы поржали и больше бы этого точно никогда не повторилось. Но он здесь, смотрит на нас, и я упиваюсь тем, что могу ему хоть как-то отомстить.

Неожиданно какая-то невиданная сила отрывает от меня Глеба. Раз! – и крепкого парня словно ураганом сносит.

В следующую секунду я вижу, как испуганный Самойлов в своем баснословно дорогом костюме лежит на земле, и на белый лацкан падают капли алой крови из разбитого носа.

– Пошли! – Матвей не берет, нет – жестко хватает меня за руку и тащит из беседки вниз по каменным ступеням, к реке.

– Ты совсем охренел? Пусти меня! – кричу, извиваюсь, пытаясь вырваться. Но он тащит меня как бронепоезд, и противиться этой силе бессмысленно.

Внизу, у реки, есть ниша, скрытая от лишних глаз живой изгородью. Обычно здесь устраивают фотозоны, но Самойлов-старший, видимо, отказался от этого популярного веяния.

Варшавский затаскивает меня внутрь и с силой толкает спиной к металлическому каркасу, скрытому за полотном душистой зелени.

– Какого хера это было? – шипит мне в лицо, придавив выставленным поперек моего горла предплечьем. Он не душит – устрашает. Но меня, переполненную яростью и адреналином, это только разжигает.

– Он мой будущий муж! И я буду трахаться с ним столько, сколько захочу! Понятно тебе?

– Ты не выйдешь за этого лоха.

– Да пошел ты!

– Сосите оба. Я сказал НЕТ!

– Какого черта ты указываешь мне, что делать? Сам пришел с какой-то телкой, я видела вас вместе! И не только сегодня – раньше у торгового центра! Кто она?

– Никто. У нас с ней ничего серьезного.

– А у нас с Глебом – серьезно!

– Поэтому ты так сильно не хотела за него замуж, что даже сбежала из дома? И поэтому он даже не трахнул тебя? Ждал, когда за него всю грязную работу выполнит кто-то другой?

– Ты изнасиловал меня! Я не хотела этого! – шиплю, слегка задыхаясь от нехватки кислорода.

Он смеется, и смех его оправдан.

– Ты кончила со мной спустя тридцать секунд, я даже засунуть толком не успел.

– Может, потому что засовывать нечего?

Я хочу разозлить его. Унизить. Ужалить побольнее. Так глупо и по-детски.

– Нечего? – угрожающе шепчет он, усиливая хватку. Цепляюсь пальцами в его руку, пытаясь скинуть, дать доступ кислороду.

Он засовывает свободную руку в мой вульгарно глубокий вырез, сжимает грудь, с наслаждением потирая большим пальцем мгновенно отозвавшийся на ласку сосок.

– Платье как у шлюхи.

– Поэтому у тебя встал?

А у него встал. Встал сразу же, едва он придавил меня к стене. И несмотря на лютую ненависть я сразу же ощутила проклятое возбуждение.

– Отпусти. Я ненавижу тебя, слышишь, Варшавский? Ты – подонок.

– Значит, судьба у тебя такая – подонка любить, – произносит он и целует меня. Абсолютно не нежно, не бережно. Не жалея. Кусает мои губы, заталкивая язык в самое горло, но даже его грубость приносит невыносимое удовольствие.

Поворачивает меня спиной к себе и бесцеремонно задирает платье. Рывком стягивает кружевные трусики, оставив их болтаться в районе колен, а потом входит. Резко, сразу на полную мощь.

Я вскрикиваю, он зажимает мне ладонью рот, и двигается так яростно и неистово, словно хочет уничтожить. Я кончаю молниеносно, следом кончает он. Не вынимая. В меня.

На все уходят считанные минуты, и примерно столько же мне требуется, чтобы прийти в себя.

– Ублюдок, – всхлипнув, натягиваю трясущейся рукой белье. – Какой же ты… А если я забеременею?

– Аборт сделаешь, – звенит пряжкой ремня.

Оборачиваюсь и изо всех сил леплю ему пощечину. С такой яростью, что его голова по инерции откидывается влево.

– Чтоб ты сдох, Варшавский! Чтоб. Ты. Сдох!

– Вот, это он! – раздается приближающийся голос Глеба. Его ноздри раздуты, потому что в каждой засунуто по ватному тампону. Рядом с ним три охранника в строгих костюмах и… мой отец. Позади топчется Илона.

В нише зажигается свет. Отец бледный, как мел.

– Мы уезжаем домой, – цедит он и, схватив меня за локоть, тянет за собой. Я не сопротивляюсь, иду следом, ощущая внутри себя и на бедрах следы буйной страсти Варшавского.

– Ничего не было, па. Правда. Мы просто…

Он оборачивается и, почти как и я минутой ранее, дает мне пощечину.

Глаза Матвея наливаются кровью: он резко дергается вперед, но вырваться не дают три пары сильных рук профессиональной охраны.

Что происходит дальше, я уже не вижу – мы скрываемая за поворотом.

Глава 26

***

Я сижу на закрытой крышке унитаза и, совсем как ребенок вытирая кулаком слезы, вбиваю в строчку поисковика "названия препаратов экстренной контрацепции".

Для меня это все – ад. Я только совсем недавно лишилась девственности, и еще ни разу меня не любили по-настоящему. Нежно и бережно, как заслуживает того любая девушка, а не как шлюху. И самое ужасное – с ним мне нравится даже это. Нравится!

Мне противно смотреть на него, но я смотрю и наслаждаюсь, противны его прикосновения, но когда он касается меня, я дрожу от удовольствия...

Я больна. У меня что-то с головой. Не бывает так! Не должно быть... Я подцепила его, слово вирус. И он уже убивает меня. А теперь я, возможно, беременна от этого чудовища.

Привел в действие свой идеальный план?

Подонок. Какой же он...

Когда мы ехали с приема домой, отец отчитывал самыми меня последними словами. Орал, что я опозорила его. Предала. Что едва не получил удар, когда, разыскивая меня по многочисленным изображениям камер на территории комплекса увидел то, что происходило в беседке...

– Скажи, это ты мне назло связалась с ним, да? Так?! Назло?

– Ну что ты несешь! Я ненавижу его не меньше твоего!

– Видел я, как ты его ненавидишь! Все видел! – распалялся он, а привыкший ко всему водитель лишь увеличивал громкость музыки. – Да как ты только могла! И с кем? С ним! С этим ублюдком! Скажи спасибо, что всей этой мерзости не видел Глеб и его отец – мы пришли всего на пару минут позже. На пару несчастных мгновений! Видео по моей просьбе бесследно удалили. Благо, что сейчас можно купить всех и вся.

– Спасибо… – и вжалась в кресло.

– Я сделал это не ради тебя, не думай. Какой позор... Какой же позор!.. – и, ослабив узел галстука, несколько минут молчал, хмуро рассматривая мелькающие за окном ночные улицы. – Ты выходишь за Самойлова, – произнес, выдержав мучительную паузу. – Уже в следующем месяце. И если я до этого еще думал, теперь это приказ.

Я опустила голову. Может, сейчас это действительно не самое худшее решение. Варшавский не отпустит меня так просто. Зачем-то я ему нужна.

Впрочем, почему "зачем-то"? Унижать. Отыгрываться. Мстить.

"... препарат принимают внутрь. Необходимо принять 2 таблетки в первые 72 часа после незащищенного полового акта. Вторую таблетку следует принять через 12 часов после приема первой таблетки..."

Всхлипнув, выбираю препарат и нажимаю купить, уже рано утром прибудет курьер. Нужно как-то забрать, чтобы отец не видел. Впрочем… он уже видел больше, чем нужно видеть отцу, и от этого безумно стыдно.

Низ живота тянет, то ли от нервов, то ли от того, что происходило там, на берегу. Дико болит голова.

Встаю под горячие струи душа и реву навзрыд. Реву, потому что ненавижу его. И в то же время… Еще ни один мужчина не вызывал во мне таких противоречивых эмоций. Еще ни один не причинял столько боли. И в то же время, не делал так хорошо одновременно.

Это не любовь – это проклятие.

Судьба у меня такая, подонка любить...

Свернувшись калачиком на холодной и неуютной сейчас постели, думаю о том, что будет, если таблетка не подействует? Что если я все-таки окажусь беременной?

"Сделаешь аборт". Так сказал он. Холодно и безразлично.

А сделаю ли? Действительносмогу?

Но долго думать об этом мне не пришлось – ночью пришли месячные.

***

Несколько дней я сижу дома, взаперти совсем как маленькая провинившаяся девочка. В другое время я бы непременно попыталась бороться за свою свободу, может быть даже попробовала улизнуть через окно, но сейчас не хочется ничего. Апатия.

Я чувствую себя грязной и использованной. Униженной. Никому не нужной. И всеми силами взращиваю в себе ненависть. Пытаюсь уговорить себя, что выбросить его из головы просто необходимо. Но не было и минуты, чтобы я не думала о нем.

Это точно какое-то проклятие.

– Глебу сделали операцию на нос, этот ублюдок сломал ему перегородку, – сухо делится за ужином отец. – Помолвку придется ненадолго отложить.

– Я же сказала, что больше никаких встреч с Варшавским не будет. Пожалуйста, не…

– Даже не смей произносить вслух фамилию этой гниды в нашем доме! – перебивает папа, и голос его больше напоминает шипение. – Никогда. Слышишь? Никогда!

– Поняла, – опускаю глаза в тарелку с овощной лазаньей.

Я сейчас не в том положении, чтобы выпускать колючки. Отец считает, что я его предала, что, в общем-то, в какой-то степени соответствует действительности.

– В выходные Ольга возвращается из Парижа, – продолжает, взяв себя в руки.

Ольга – моя мама, и я не видела ее больше полугода. И, странное дело – не слишком-то и соскучилась. Наверное, я ужасная дочь.

Впрочем, несколько лет назад она бросила меня на отца и занялась личной жизнью. Так что как мать она тоже не очень.

Все в нашей славной семье стоят друг друга.

– И зачем?

– Мы разводимся, – отрезает он, и я снова поднимаю на него уже удивленный взгляд.

– Серьезно? Развод? Но почему? Мне казалось, вас все устраивает. Ты живешь здесь своей жизнью, она там своей – идеальная современная ячейка общества. В ногу со временем, свободные отношения, гостевой брак.

– Не ерничай. Она ждет ребенка.

Давлюсь глотком апельсинового сока.

– Чего? Какого еще ребенка? Ей под пятьдесят!

– Они воспользовались услугами суррогатной матери. Этот ее… – и кривится чуть брезгливо, – Жан-Поль, не имеет своих детей и очень их хотел.

– Дурдом, Господи. В каком дурдоме я живу, – ставлю локоть на стол и подпираю лоб ладонью. – Всегда было интересно – это только наша семья такая долбанутая или все такие. А как же ваши драгоценные совместные активы?

– Ими уже занимаются наши адвокаты. Есть обоюдовыгодные решения, которые устроят всех.

– Только не говори, что притащишь эту потаскуху Илону в наш дом! Она же использует тебя, па. Ты для нее просто старый денежный мешок!

– Замолчи, Валерия, – цедит он сквозь стиснутые зубы. – Если не хочешь, чтобы я озвучил, кто ты.

– И кто же? – завожусь, хоть и обещала себе этого не делать. – Кто, пап? Шлюха? Давай, говори! Или лучше ударь, так будет доходчивее!

– Ты трахалась с этим ублюдком прямо на улице! Да, ты вела себя как шлюха! – яростно бьет кулаком по столу. – Будут свои дети – поймешь каково это. Ты даже представить не можешь себе, какой это позор. Какое это личное унижение для меня! Почему именно он, скажи? Пусть не Глеб, черт с ним, почему не кто-то другой? Какой-нибудь одноклассник, старый друг, проходимец из клуба в конце концов! Почему он, Варшавский? Сын наших врагов!

– Не поверишь, папа, но я задаю себе тот же вопрос, – усмешка выходит злой. – И ответа не нахожу.

Отец какое-то время молчит, с шумом выдыхая воздух через раздутые ноздри, нервным движением расправляет на столе и без того идеальную скатерть, а потом снова берет в руки вилку.

– Съезди к нему в больницу. К Глебу. Герман тебя отвезет.

– Не хочу. Я могу позвонить ему или написать сообщение.

– Нет, ты поедешьс нему, – в ход пошли приказы. – Кстати, можно прямо сейчас, в его палате неограниченное круглосуточное посещение. Сделай хотя бы вид, что тебе не все равно. Владиславу будет приятно.

Конечно, его не волнует, что будет приятно мне. Мое слово в этом доме теперь вообще ничего не значит.

Я здорово накосячила. Подвела его. Опозорилась. И только поэтому покорно соглашаюсь.

– Через полчаса, нормально? Успеешь собраться?

Киваю и выхожу из-за стола, а через двадцать минут спускаюсь. В простых джинсах, худи и кроссовках. Серая. Безликая. Внешне такая же, как и внутри.

– Не выкинь чего-нибудь только, – предупреждает отец, тоном, которым до усрачки запугивает своих подчиненных. – Ты еще можешь все исправить. И ты должна это сделать! Ради своего же будущего. Не испорть все окончательно, слышишь? Не испорть!

Снова покорно киваю. Даже не подозревая, что опять сделаю все наоборот.

Глава 27

***

Палата Глеба действительно люкс. Да что палата – сама клиника больше напоминает фешенебельный отель: кожаные диваны, дизайнерский интерьер и ни намека на больничный душок. Курорт.

Самойлов лежит на приподнятой в районе головы кровати, с перебинтованным лицом и гигантскими синяками под глазами.

– Ну ничего себе. Не знала, что он тебя вот так… – офигевая, сажусь на краешек его постели. – Словно кувалдой прошлись.

– Я сделал ринопластику, – беспечно машет ладонью он. – Раз все равно повредили клюв, грех не воспользоваться подвернувшийся возможностью. Давно мечтал убрать горбинку.

А, вон оно что. Бедный, бедный Глеб…

– И как оно?

– Да норм. Рожа отекла только и синяя вся.

– Ничего, до свадьбы заживет, – не подумав, ляпаю я, и только потом понимаю, что именно сказала. – Ну, до свадьбы, в плане в принципе свадьбы, когда-нибудь. А не… Ну ты понял.