Останемся врагами

– Боюсь, твоей охране это не понравится.

– Это не моя охрана. Это водитель.

– Странно, что твой папочка не позаботился.

– А надо было?

– Ну, вокруг полно ублюдков.

– И ты главный среди них.

Он смеется, запрокинув голову назад. Ему весело!

Ногти впиваются в кожу ладоней. И вот именно сейчас она начинает цвести буйным цветом – ненависть. Жгучая, острая, невероятно мощная.

Растоптал меня и смеется!

– Тут недалеко ей хороший ресторан, – заводит мотор. – Можем поехать туда. С меня ответка за ту шаурму.

– Я не собираюсь ходить с тобой по ресторанам.

Он ухмыляется и резко покидает территорию клуба. Я не знаю, видел ли нас Герман. Судя по тому, что Мерседес стоит на месте – нет. И это радует, значит, никто не будет стоять над душой и капать назойливыми звонками на нервы.

Я не боюсь его, Матвея, мне не страшно, что он сделает мне что-то плохое, потому что самое плохое он уже мне сделал.

Едем мы совсем недолго, молча и тормозим у ворот закрытого жилого комплекса.

Я знаю это место – дорогие резиденции с шикарным видом на город, собственный теннисный корт на территории и прочие блага, указывающие на статус жильца.

– Где мы? – задаю вопрос, хотя предполагаю.

– Я здесь живу.

– Я думала, ты живешь в другом месте. В двухкомнатной квартире с фотографией "мамочки" на стене.

Он снова ухмыляется.

– Ну не мог же я привезти тебя сюда сразу и выложить все козыри на стол. Не хочешь посмотреть, как я живу на самом деле?

– Нет.

– Боишься? – прямой взгляд прожигает насквозь – темные очки он снял. – Если боишься – о'кей.

– Я не боюсь тебя! – цежу сквозь зубы. – Мне на тебя наплевать.

– Значит, никаких проблем? Хочу переодеться.

Отворачиваюсь, показывая, что в его руках полный карт-бланш. Я действительно его не боюсь.

Машина заезжает в ворота и, проехав пару салонов и ресторан, плавно спускается в одну из подземных парковок. Там мы выходим, прямо из парковки погружаемся в лифт, в окружении зеркал и точечной подсветки бесшумно взмываем вверх.

Вот здесь он – в окружении статусной роскоши – на своем месте. Это все – ЕГО настоящая жизнь. Как можно было быть настолько слепой, чтобы сразу не заметить? Недорогая тачка, непонятная квартира и холеный Матвей… смешно.

– Хорошее настроение? – спрашивает он, прислонившись плечом к зеркальной стене. Он смотрит на меня нагло и откровенно. Карты раскрыты и нам больше нечего скрывать друг от друга. – Чему улыбаешься?

– Тому, как сильно я не разбираюсь в людях.

– Просто ты еще маленькая, не доросла.

– А ты ублюдок. И я тебя ненавижу.

– Тогда зачем ты здесь?

– Потому что мне нужны ответы, – толкнув его плечом, первой выхожу из плавно разъехавшихся в разные стороны дверей лифта. – И сегодня я их получу.

Глава 22

Попадаем мы сразу в квартиру. Никаких тебе коридоров, лестничных площадок, посторонних глаз. Абсолютный комфорт, полная анонимность и безопасность.

Мне это знакомо, но здесь, среди ультрамодной обстановке в стиле скандинавский лофт, примущественно черных тонов, я не чувствую себя как дома. Рядом с нимне чувствую. Но ни за что не покажу вида.

Имитируя расслабленность, опускаюсь на массивное кожаное кресло. Ног касается что-то мягкое – огромный серый кот, чистокровный мейн-кун, с безразличной миной проходит мимо, словно не замечая "небольшого недоразумения" в виде моих ступней.

Роскошный. Как и все, что окружает его хозяина.

– Как его зовут?

– Похуист, – бросает Матвей, попутно стягивая футболку. Кошак, услышав свое имя, резко поворачивает голову. Его действительно так зовут. Дурдом. – Я на минуту в душ. Не против?

Дергаю плечом, стараясь игнорировать его идеальный пресс. Не вспоминать его упругость и градус кожи.

Он волнует меня, и за это я ненавижу его еще больше.

Квартира – большая студия, и душевая находится чуть левее. Не прикрытая ничем, кроме абсолютно прозрачной стены.

Логово холостяка. Человека, которому не от кого прятаться.

– Можешь сварить себе кофе. Или загляни в бар, там должно быть что-то из арсенала бабской дряни.

– Спасибо, я ничего не хочу.

– Дело твое, – и скрывается за прозрачной дверью.

Я вижу, как он снимает джинсы, а затем белые боксеры. Небрежно бросает тряпки на корзину для белья, включает напор воды. Струи широкой тропической лейки бьют по его макушке и загорелым плечам, стекают по рельефной спине и ниже, по подтянутой и крепкой как орех заднице.

Я смотрю на действо напротив и злюсь на себя за то, что, вцепившись пальцами в подлокотники, не могу отвести взгляд. Просто не могу! Его тело завораживает меня, завораживает его раскрепощенность и даже его наглость. Меня завораживает ОН, и это нервирует.

Что я здесь делаю? Почему согласилась сесть в его машину? Приехать в его дом?

Зачем?

Ах, да, пресловутые ответы. Как удобно прятаться за этим оправданием.

Стенки быстро покрываются пленкой пара и теперь я вижу только смазанный силуэт. И даже не смотря на то, что толком ничего не видно, все равно не отвожу взгляд и отвлекаюсь только на звонок телефона. Ну как отвлекаюсь – чуть-чуть смещаю градус внимания.

– Да, Герман, – произношу, наблюдая, как Матвей за покрытой паром стенкой тянется за большим черным полотенцем. – Я пока в зале, да. Хочу еще поплавать. Можешь ехать домой, я пробуду здесь еще пару часов… Ну, как хочешь.

Обрываю связь и зачем-то отключаю звук. Снова прячу телефон в карман, и резко отворачиваюсь, когда Матвей открывает дверь своего душа для извращенцев.

Выходит он абсолютно голый, подсушивая волосы полотенцем.

– Ты всегда ходишь раздетым когда у тебя гости?

– Это мой дом. И я хожу здесь так, как считаю нужным. Ты не сварила кофе?

– Я не хочу.

– Так я хочу.

– Вот и обслуживай себя сам.

– Обычно меня обслуживают другие, – произносит он, явно намекая на тот случай в кабинке туалета.

Улавливаю краем глаза, что он наматывает полотенце вокруг талии. И только после этого возвращаю ему свое внимание.

– Как ты узнал, куда я еду в тот день? – сразу же перехожу к сути. Быстрее узнаю, быстрее уйду отсюда.

– Так ты сама все выложила, – заходит за стойку из серого камня, открывает бар. – Ты же все пишешь в своем тупом блоге. Где была, с кем. Как там было… – закатывает глаза, силясь вспомнить. – "Едем выпить кофе во "Время Ч" с моей Ли". Я просто пристроился позади твоей машины. Проще простого.

– И зачем был нужен весь этот маскарад с "простым" парнем? Для чего?

– Ну во-первых, так было проще. Преследовать кого-то на Майбахе и оставаться незамеченным проблематично, как ты понимаешь, – открывает квадратную бутылку и разливает содержимое по стаканам. Не смотря на то, что я отказалась, он все равно наливает два. – А во-вторых, ты же сама просила лоха "из народа".

– Я просила? – округляю глаза. – Когда это?

– "Как же хочется познакомиться с парнем. Просто парнем, нормальным, без понтов...", – цитирует он строки из моего же поста, и из его уст они кажутся тупым высером прыщавой малолетки. Никогда еще желание удалить страницу не было настолько острым. – Ну хотела "просто парня" – получи, – ставит передо мной стакан, но я к нему даже не притрагиваюсь.

Матвей садится на кресло напротив и, позвякивая льдинками, делает большой глоток.

Он выглядит спокойным и расслабленным, Хозяином положения. Чего не скажешь обо мне.

– Зачем? – голос предательски срывается, а ногти впиваются в кожу дивана.

– Что – зачем?

– Зачем это все вообще было нужно делать? Для чего?

– А ты не догадываешься?

– Я предполагаю – дело в моем брате и твоей сестре. Но я – не мой брат! Почему ты решил отыграться на мне? И почему именно теперь? Я так понимаю, ты давно за мной следил.

– Да нахер ты мне нужна, давно за тобой следить, – грубо отрезает он. – Я заинтересовался тобой только после смерти сестры. Тогда. Кстати, знаешь, как именно она умерла?

– Нет…

– Ты же знаешь, что она стала инвалидом после той аварии?

– Знаю… – почти шепотом.

– А то, что она была беременна тогда, в курсе?

Вскидываю на него полный удивления взгляд. Нет, я не знала. В моем доме никогда это не обсуждали.

Не знали или не хотели знать?

– Выходит, у меня есть племянник или племянница? – и только обличив данную мысль в слова, понимаю, какую же сморозила чушь.

– Пропущу данный сарказм мимо ушей, – на высеченным из камня лице напряженно играют желваки.

– Прости, я сказала не подумав. Это не было сарказмом. Прости.

– После аварии ей вырезали там все к херам собачьим. Даже если бы она восстановилась, то детей больше никогда не смогла бы иметь, – залпом допивает виски и через великую силу – это видно, снова берет себя в руки. – Так вот, она пять лет лежала там, в четырех стенах израильской клиники. Сломленная, бездетная, недвижимая. Роскошная палата стала для нее тюрьмой. Каждый гребаный день был для нее мучением. Каждый! И знаешь, что самое во всем этом дикое? Она оплакивала его, день за днем. Твоего брата. Даже больше, чем свое похеренное будущее и неродившегося ребенка.

– Зачем ты мне это рассказываешь? – в глазах стоят слезы.

Но он меня словно не слышит.

– И она нашла выход. Просто перестала пить свои препараты...

Глубоко вздохнув, отворачивается к окну.

– И в тот день, когда на крышку ее гроба упала последняя горстка земли, я вдруг вспомнил о тебе. Что у этого паршивого ублюдка была маленькая славная сестричка.

Переводит на меня холодный взгляд и внутренности сковывает коркой льда.

– Найти тебя не составило никакого труда. И что я увидел? Малолетняя пигалица за пять лет стала совершеннолетней, отрастила сиськи и рассказывает в своем блоге как ох*енно она живет. Отдыхает в Монако, шопится в бутиках Милана, ебется с кем попало.

– Матвей…

– Нет, прямо ты не писала этого, конечно, но постоянно намекала, – перебивает он. – И я подумал: выходит, пока моя сестра испытывала невероятные душевные и телесные муки, его сестра брала от жизни все? Не облитая несправедливо помоями, здоровая и счастливая. Несправедливо, тебе не кажется?

Я молчу, ощущая, что под кожей лица не осталось ни капли крови.

– Я решил взглянуть на тебя, так, интереса ради. Поехал в ресторан, в котором вы с твоей подружкой пьете кофе с зефирками маршмеллоу и делаете селфи для своих тупых блогов. Сел подальше, чтобы оставаться незамеченным, посмотрел на тебя и…

– И?..

– И решил, что вы*бу тебя.

Словно между прочим роняет он, а потом поднимается и уходит обратно к бару.

Я предполагала, что все примерно так и было, что он нашел меня, решил отомстить и прочее, но одно дело думать об этом, и совсем другое – услышать.

Шок.

Самый настоящий шок.

Я не боюсь его, но сейчас не чувствую себя в его доме защищенной.

Хочется уйти, невыносимо, но я продолжаю сидеть словно приклеенная к креслу.

– Ну и в общем, я решил к тебе подкатить, – продолжает он, снова откупоривая ту же бутылку. Игнорируя лед, наливает порцию больше прежней. Возвращается. Широко расставив в сторону колени садится на прежнее место. – И подкатить как ты и хотела – прикинуться шлангом, чтоб по заказу "без этого всего". Взял тачку водилы отца, надел какое-то говно. Поехал за тобой, думал разыграть какую-нибудь сцену у кафе, чтобы "случайно познакомиться", но ты вдруг повернула в совершенно другую сторону. Стало интересно, что же ты задумала, последовал за тобой. Ну, а дальше ты знаешь, – делает глоток. – Чистая импровизация.

Хоть я и не собиралась этого делать, но все-таки беру стакан с подтаявшими уже льдинками.

Выпитое проваливается в желудок тяжелым кипящим камнем. Шумно выдыхаю, разгоняя алкогольные пары, и ставлю опустевший стакан на место.

– И почему же ты все-таки не… – теряюсь, не понимая, как продолжить вопрос.

– Почему не – что? Не вы*б тебя в первый же день? Там, в сраном мотеле?

– Да.

– Потому что решил, что это как-то скучно. Ну трахну я малолетнюю шлюху и? Дальше-то что? Одним больше, одним меньше, даже в башке ничего не отложится. Насиловать я тебя не собирался. Хотя мог, конечно. Мог отыметь так, что ходить бы не смогла, но видишь ли, я люблю, чтобы телка стонала подо мной от кайфа, а не потому что ей больно.

А вот теперь к щекам приливает жар. То ли от его слов, то ли от выпитого, то ли от всего вместе.

Он замечает это и едва заметно ухмыляется.

– Короче, я подумал, что будет интереснее и, главное, справедливее, если ты в меня сначала влюбишься, затем я тебя вы*бу, а уже потом брошу. Беременной или нет, я тогда еще не решил.

Округляю глаза от шока.

– Ты такой ублюдок… боже. Какой ты ублюдок...

– А что не так? – хмурится он, слово на самом деле не понимая, что именно меня возмутило. – Твой брат так и сделал. Скажи спасибо, что в мои планы не входило подсадить тебя на гер. Этого говна не желаю даже врагам. Так что видишь, не такой уж я и безнадежный.

– Да причем здесь мой брат и я?! – неожиданно для самой себя повышаю тон. – Это был его грех, не мой! Я ни в чем не виновата! Ни в чем!

– Ну ты же сама уже сказала – я конченый ублюдок, – и от холода его взгляда по коже бежит мороз. – Ты не ошиблась.

Глава 23

Сказанное им настолько ужасно, что просто не укладывается в голове.

Разве может человек быть настолько циничным? Безжалостным. Злым.

Может. Этот человек сейчас передо мной. Человек, которому я поверила. К которому прониклась и который обошёлся со мной так неоправданно жестоко...

Заметив застывшую печать омерзения в моих глазах, Варшавский, словно в оправдание (хотя таким как он оно не нужно), разводит в сторону руки:

– Мне казалось, что только так мне станет хоть немного легче.

– И? – соленые слезы жгут веки. – Стало?

– Ты знаешь, нет, – и его ответ звучит ошеломляюще искренне. – Потому что ты оказалась не той, какой я тебя считал. Никакая ты не сука, Лера. И пиздливый блог твой полное фуфло. Прикинь, как я охерел, когда понял, что ты еще целка? Я думал, что ты прожженая малолетняя давалка, и тут привет – покраснела при виде члена.

– Поэтому ты не тронул меня на той квартире? Пожалел неопытную девственницу?

– Пожалел? У меня отсутствует ген жалости. Исчез в тот день, когда сестра стала калекой. Я просто – стремно сказать – потерялся. Все пошло не так. Все не то. Это ну как… как когда ты ждешь на новый год щенка, а тебе дарят в большой яркой коробке очередной свитер. Облом. И хер знает, что с ним делать. Ведь мысленно ты уже выгуливал своего пса.

Он замолкает, и я молчу тоже. Выпитое наравне с вдруг появившейся откуда ни возьмись яростью требует выхода и разгоняет кровь, но буквы почему-то никак не хотят складываться в слова.

– Короче, – нарушает он тишину первый, – я тогда просто слился.

– Разочаровала я тебя, да? – давлю злую улыбку.

– Удивила, – произносит он и смотрит на меня. Мучительно долго. На мои губы, грудь без лифчика под футболкой, на торчащие голые колени. – Короче, я скинул координаты твоему отцу, чтобы он забрал тебя. А мне нужно было подумать.

– И зачем ты снова потом ко мне приехал, раз сам послал? Зачем позвонил в тот вечер и повез к себе? Кстати, чья это была квартира? Очевидно, что не твоя.

– Матери одной знакомой. Когда я предложил отвезти тебя к себе после мотеля, у меня не было четкого плана, куда везти именно. Придумал уже по пути. Написал подруге, она передала мне ключи на заправке. Ты спала и все пропустила тогда. Удачно сложилось.

– Да уж, удачнее не придумаешь, – а сама против воли размышляю, что за подруга. Насколько они близки... – Так зачем ты снова появился? Ты не ответил.

– Я думал о тебе все эти дни. Бесило, блять, дико. Ты же сестра ублюдка. Посылал тебя мысленно нахер, а все равно думал.

Он говорит это, и я чувствую, как предательски разгоняется кровь и мчится одним мощным потоком куда-то в область сердца. Он не сказал ничего хорошего, но слова достигли своей цели. Правда, вида я не продаю.

– И о чем думал именно?

– О том, что все-таки хочу тебя трахнуть. Казалось, что после этого отпустит.

– И? Отпустило?

– Нет, – его честность в прямом смысле сбивает с ног. – Тут появилась новая проблема – мне понравилось. Настолько, что я решил, что больше никогда не буду этого делать, чтобы не подсесть. Я специально ушел тем утром и больше не собирался с тобой пересекаться.

Его признание стало для меня открытием. Выходит, он тоже все время помнил обо мне?

Да, это не должно меня сейчас никак волновать, я понимаю! Понимаю прекрасно, но от его слов становится намного легче.

Я не одна. Он испытывает тоже самое. Значит, по иронии судьбы он понимает меня больше чем кто бы то ни было.

– Знаешь, кого я представлял, когда та телка отсасывала мне в клубе? – спрашивает он, чуть склонив голову набок. Изучая меня невероятно откровенным взглядом.

Цепляюсь за пустой стакан, как будто он может стать для меня точкой опоры. И молчу.

– Я до сих пор думаю о тебе. Меня это по-прежнему бесит, но это правда.

– И что ты предлагаешь? – сердце колотится с утроенной скоростью.

– Не знаю... – и голос приобретает опасные ноты. – Думаю, может, снова тебя вы*бать? Пожестче только. Так, как имею шлюх. Ты же не против?

– Да пошел ты! – разъяренно подскакиваю с места, хватаю свою сумку и, не разбирая дорогом, мчусь на выход. – Да ты смеешь вообще заикаться об этом, после всего... Сволочь. Ублюдок! Ненавижу тебя! Открой эту чертову дверь! – бью носком кроссовка по полотну. – Немедленно! Я сейчас Герману позвоню! – достаю трясущейся рукой из кармана телефон, но Матвей взмахом ладони выбивает его у меня из рук, и придавливает мощью своего тела к стене.

Аромат чистой мужской кожи, вспыхнувшего желания и адреналина сводит с ума. Тяжело дышу, глядя в сумасшедшие глаза напротив.

– Только попробуй тронуть меня, скотина. Только попробуй.

– Тебе же понравилось в прошлый раз. Понравилось же? – и, бесцеремонно засунув руку в мои трусики, запускает внутрь два пальца. – Понра-а-авилось, – тянет, наслаждаясь.

Судорожно всхлипываю и, прислонившись затылком к стене, закрываю мокрые от слез глаза. Да, мне понравилось! И нравится сейчас. Мне очень, очень хорошо. И противно одновременно от того, что происходит.

Это мерзко. Это грязно. Унизительно. Но страсть сильнее. Она затмевает разум и мешает мыслить трезво. Сейчас я хочу одного – снова ощутить его в себе. В самый последний раз.

Потом я буду проклинать и его и себя. Презирать. Ненавидеть. Но потом. Все это будет потом...

Он наклоняется, целует меня в губы, и я ощущаю в его дыхании судорожный выдох. Словно он дорвался до того, что давно желал.

Повернув меня к себе спиной, припечатывает щекой к стене. Быстро, резко, не церемонясь, стягивает шорты вместе с бельем и в следующее мгновение врывается в меня с агрессивно-звериной силой.

Становится больно – я вскрикиваю, и в попытке противостоять напору пытаюсь его отпихнуть, но он, не обращая внимания на протесты, с упоением продолжает то, что начал, и делает это так мучительно приятно, что место боли занимает неожиданное наслаждение. Ноги, начиная от бедер и опускаясь ниже, до лодыжек, становятся ватными. По телу проходит незнакомая ранее электрическая волна. С каждым его толчком она становится все мощнее, стремительно набирая сокрушающие обороты. Я уже не подчиняюсь себе, хочется кричать. И я кричу, но теперь от того, что мне хорошо. Так невероятно хорошо, что я готова отдать свою жизнь, чтобы оттянуть как можно дольше этот фантастический момент экстаза.

– Да ты кончила, – шепчет он на ухо и, зажав мне рукой рот, начинает двигаться еще быстрее. – Как же сладко ты это сделала...

С последним, самым мощным толчком, резко вытаскивает из меня член и ту же секунду поясницу заливает горячая жидкость.

– Бля-а-ать, – тянет он, придавливая меня тяжестью своего тела.

Чувствую лопатками с какой бешеной скоростью колотится его сердце. Ощущаю сбивчивое дыхание на влажной коже шеи.

Я уверена, что сейчас он отстранится и уйдет, но он делает совсем неожиданное – обнимает меня. Так нежно и даже бережно, что почему-то вдруг накатывают слезы.

– Просто пи*дец, – снова выражается он, и я не понимаю, что именно это означает. Что он вкладывает в это емкое слово.

Убирав растрепавшиеся волосы с моего плеча, оставляет дорожку мелких поцелуев от мочки уха до ключицы, вызывая тем самым волну мурашек. Он целует как мужчина, который… влюблен?

Или мне просто хочется так думать?

Сейчас, когда все закончилось, и помутнение плавно сходит на нет, становится стыдно за то, что произошло.

Я корю себя за проявление слабости, за то, что не смогла сказать "нет", не боролась с ним. Позволила то, чего он так хотел.

Он просто взял меня, грубо и цинично. И я ничего не смогла с этим сделать. Ничего...

Кажется, осознание приходит не только ко мне: покончив с ласками он отстраняется и поднимает с пола сброшенное полотенце, сверкая голой задницей идет к барной стойке.

– Помойся. Где душ, ты уже видела, – бросает, не оборачиваясь.

Он снова холодный и как будто бы даже злой, хотя всего минуту назад в его неожиданном поцелуе сквозила такая не присущая ему нежность...

Вот она, его сущность. Расчетливого и бесчувственного подонка, которого волнует только собственное "хочу" и непомерно раздутое эго.

Хочется плюнуть ему в рожу и уйти как есть, но я действительно грязная, не могу выйти на улицу так. Хочется немедленно смыть следы собственной слабости и позора. И забыть все. Забыть, как пугающий своей извращенной прелестью сон.

Забираю валяющиеся под ногами вещи и скрываюсь за прозрачной стеной душевой. Стыдно, что он будет смотреть – а он будет! – но он уже видел меня голой, ни к чему строить из себя запоздалую невинность.

Снимаю короткий топик, с запястья резинку и завязываю волосы в высокий хвост. Встаю под практически холодные струи воды. Вместе с водой в водосток утекают слезы – бессилия, злости. Смертельной обиды. И жалости к себе.

Что со мной не так? Почему он ведет себя со мной, словно я его вещь?

Почему именно он, а не кто-то другой? Человек, для которого я ничего не значу. Который презирает меня. Враг.

Почему?

Почему!

Почему, черт!

Выключаю воду и беру с полки чистое черное полотенце. Потом, отвернувшись спиной, быстро одеваюсь и выхожу из душа.

Нет, он не смотрел на меня все это время. Или не смотрит именно сейчас – он стоит на балконе, тоже с совершенно прозрачными стенками и курит, глядя на высотки напротив.

Не оборачивается он даже тогда, когда раскрываются двери лифта. Когда закрываются, отсекая меня от всего, что здесь произошло.

Прислоняюсь лбом к холодному зеркалу просторной кабинки и смахиваю злые слезы.

Ненавижу его! Ненавижу и, кажется, люблю.

Я полюбила врага и абсолютно не понимаю, как вырваться из плена этой больной зависимости.

Глава 24

***

– Что с тобой сегодня? Ты не заболела? – спрашивает отец, отпивая из чашки любимый двойной эспрессо.

Уныло топлю ложечкой в какао зефир, и чувствую, что если сделаю хоть глоток – меня тут же стошнит.

– Все в порядке.

– Ты какая-то бледная.

– Я отказалась от загара. Он вреден.

– Не ерничай. Я действительно за тебя волнуюсь.

И что мне ему сказать?

Правду?

Что вот уже пять дней не могу ни есть, ни спать, только и делаю, что прокручиваю в голове то, что произошло в квартире у Матвея? Прокручиваю наш разговор, его взгляды, слова… его чертовы поцелуи.

Это самая настоящая пытка. И как только меня угораздило, Боже. Ну почему? Почему именно он!

– Вечером мы едем к Самойловым. Приведи себя в порядок и будь в форме.

– Я не хочу ехать к Самойловым.

– У Владислава юбилей. Я же предупреждал тебя. Само собой мы приглашены.

– Не хочу.

– Это на обсуждается, Валерия! Хватит уже! – отец бьет ладонью по столешнице, от чего из моей чашки выплескивается какао. – Пора уже прекратить вести себя как взбалмошный ребенок, тебе не кажется? Пора взрослеть!

– Я не выйду за Глеба! Сколько можно уже нас сводить!

– Глеб Самойлов – лучшая для тебя кандидатура. Потом еще скажешь спасибо. Я старше тебя и повидал жизнь, я знаю.

– Говорит человек, который похерил свой брак. Который спит с секретаршей моложе себя в два раза и у которого жена легально живет во Франции с другим мужиком. Браво, па, чё. Достойный пример приобретенного опыта.

Взгляд отца становится каменным. Я бью четко по его ахиллесовой пяте, что его, конечно, не устраивает. Но он молчит, потому что я права.

– В восемь, будь готова, – цедит он, поднимается из-за стола и уходит. И я понимаю, что отвертеться не выйдет.