Музыка, что прожита душою

— Едрить-мадрид! — пророкотал Боча, и земля, казалось, вздрогнула от баса. — Ганька! Живой!

Он раскинул руки, намереваясь сгрести старшего в охапку. Ганя едва успел выставить блок, приняв удар стокилограммовой туши на плечо.

— Задушишь, кабан! — прохрипел он, пытаясь выбраться из захвата. — Ребра сломаешь, докторица меня не откачает!

— А мне пофиг! — ревел Боча, тиская его. — Я думал, ты там ссохнешься весь, одни мощи останутся! А ты вон какой... крепкий! Мамка суп дала?

— Дала, дала, успокойся, — Ганя наконец оттолкнул брата. — Ты чего нажрался с утра? Батю опять гонял?

— Да спит батя, — сразу поскучнел Боча. Огромная лапища дернулась было перекреститься, но застряла на полпути, неловко опустившись обратно. — Чуть-чуть принял, чтоб душа не болела. Сами же знаете...

Все знали. Отец Бочи лежал парализованный пятый год. Инсульт случился ровно в тот день, когда их брали опера — сердце ветерана труда не выдержало вида омоновцев, выбивающих дверь. Боча теперь работал грузчиком в порту, таскал мешки по двенадцать часов, чтобы покупать отцу дорогие импортные катетеры и подгузники. Все деньги уходили туда. На водку оставались крохи, вот почему от него всегда разило сложным букетом дешевого спирта и отчаяния.

Боча повернулся к Алексею. Его огромная тень накрыла Лёшу полностью.

— О, москвич! — прогудел он. — Возмужал. Поправился. Морду отъел сырую. Небось икру ложками жрешь?

— Перестань пугать человека, — одернул его Ганя. — Леша, знакомься заново. Это Сергей. Если начнет лезть обниматься — бей в живот, нам трупы тут не нужны.

— Да я аккуратно, — обиделся Боча, но подходить ближе не стал. Ограничился тем, что хлопнул в ладоши прямо перед носом Алексея. Звук получился громким, как выстрел стартового пистолета. — Рад видеть, братишка. Думал, ты насовсем забыл, как шпана дворовая выглядит.

Тяжелый взгляд Илюхи снова сверлил Алексея. Молчаливый укор тех, кто остался разгребать руины девяностых, пока другие строили карьеру.

Алексей выдержал этот взгляд. Не моргнул.

— Я помню, Илёк. Каждый кирпичик помню.

Илюха усмехнулся краем рта. Криво, зло, но уже без открытой агрессии. Принял ответ.

Минут пять они стояли молча. Четверо. Группа воссоединилась.

Солнце поднималось выше, превращая двор в духовку. Сладкий запах гниющей шелковицы смешивался с вонью мусорных баков и ароматом табака. Идиллическая картина возвращения блудных сыновей трещала по швам от напряжения.

Они были слишком разными. Слишком чужими. Тюрьма сделала Ганю острым, как стекло. Злая воля судьбы сделала Илью калекой. Алкоголь превратил Бочу в гору рыхлого мяса. А Москва сделала Алексея пустым внутри.

— Босого ждем? — нарушил тишину Боча, шумно высморкавшись в пыль двумя пальцами.

— Ждем, — кивнул Ганя. — Сказал, будет к обеду. У него дела какие-то в дельте. То ли сети ставит, то ли рыбу для ресторана браконьерит. Татарин есть татарин, вечно себе на уме.

— Может, выдвинемся? — предложил Илюха, бросая окурок, который тут же вспыхнул на сухой земле. — Чего духариться? В «Камелии» небось уже столы накрывают. Раис шашлык рубит.

— Рано, — отрезал Ганя. — Без Босого не пойдем. Закон помнишь? Или тюрьма память отбила?

— Помню, — скривился Илюха. — Старший решил — базара нет.

Как только он произнес это, калитка, ведущая на улицу, тихо, без скрипа, приоткрылась.

Она не распахнулась настежь. Петли даже не пискнули. Просто образовалась узкая черная щель.

Из этой щели потянуло другим запахом. Не пылью и кухней. Запахом реки, мокрого дерева, рыбы и дикой, первобытной свободы. Запахом камышовых плавней.

В образовавшуюся щель сначала скользнула тень. Высокая, плоская, бесшумная.

Затем вошел человек.

Ринат. Босой.

За пятнадцать лет он словно высох. Стал тоньше, жилистее. Кожа приобрела цвет старого пергамента, туго натянутая на скулах. Узкие глаза совсем исчезли в разрезе век, став двумя черными точками. Он был одет в простую брезентовую штормовку и резиновые сапоги, с голенищ которых капала болотная вода. В руках он держал длинный чехол, обернутый мешковиной.

Он вошел во двор и остановился. Оглядел всех четверых по очереди.

Взгляд его не задерживался ни на ком дольше секунды. Оценка. Проверка периметра. Сбор информации.

Закончив круг, он посмотрел на Ганю. Легонько кивнул.

Ни улыбки, ни удивления. Будто они расстались вчера вечером у магазина.

Ганя шагнул к нему. Остальные инстинктивно расступились, образуя живой коридор.