Музыка, что прожита душою

Он допил теплое пиво залпом. Горькая жидкость обожгла пищевод.

Лёшка Хромов улыбнулся в темноте. Криво, одним углом рта, совсем как Ганя.

Сон наконец пришел. Не спасительный, а тяжелый, черный, похожий на падение в шахту. Без сновидений.

Глава 7. Раскаты по синеве.

Сон, накрывший Алексея после стихийной пьянки с дальнобойщиком Михалычем и доктором Мариной, был тяжелым и вязким, словно жидкий асфальт. В нем не было картинок, только физические ощущения: бесконечное падение в темноту, запах гари и глухой, вибрирующий гул, от которого стучали зубы.

Он вырвался из этого морока резко, как выныривают из-подо льда. Сел на полке, хватая ртом спертый воздух купе. Сердце колотилось где-то в горле, пытаясь пробить ребра. Тело было мокрым от холодного пота, а ноги — ватными и непослушными.

За пластиковым окном стояла абсолютная, непроглядная темень южной ночи. Сквозь двойные стекла едва пробивался мертвенно-синий свет станционных фонарей какого-то безымянного полустанка. Поезд стоял. Судя по тишине в вагоне — глубокой, звенящей, прерываемой лишь редкими всхрапываниями и стуком колесных пар о стыки — была глубокая ночь, то самое время между тремя и четырьмя часами, когда человеческий организм наиболее уязвим для паники.

Алексей посмотрел на часы. 03:41.

Марина на верхней полке дышала ровно и тихо, свернувшись калачиком под тонким одеялом. Михалыча слышно не было — видимо, здоровый сон водителя наконец победил алкоголь.

Трясти начало внезапно. Сначала мелкой дрожью свело пальцы рук. Затем судорога поднялась выше, охватила предплечья, перекинулась на спину. Зубы начали выбивать частую дробь, которую он не мог унять, даже намертво сцепив челюсти. Это не был озноб от простуды или отходняк от водки. Это был первобытный, животный тремор хищника, вышедшего на след жертвы спустя пятнадцать лет отсутствия.

Причина сидела внутри, за диафрагмой — холодный, тяжелый комок страха, смешанного с таким же ледяным предвкушением.

Поезд издал протяжный, утробный гудок. Локомотив впереди тяжело выдохнул облако пара. Состав дернулся, лязгнув буферами так сильно, что пустые стаканы на столике жалобно звякнули. Медленно, мучительно медленно они снова поползли вперед.

Алексей встал. Ноги держали плохо. Он качнулся, ухватился рукой за металлическую сетку багажной полки над головой Марины. Женщина во сне что-то недовольно пробормотала и перевернулась на другой бок.

Нужно было выйти. Встать там, где нет стен. Где есть горизонт.

Он вышел в коридор. Плацкарт спал мертвым сном, освещенный лишь тусклыми синими лампочками-ночниками. Вагон превратился в пещеру со сталактитами из босых ног, торчащих из-под одеял. Запах здесь стоял густой: смесь нестиранных носков, дешевого стирального порошка, курицы из фольги и хлорки из туалета.

Алексей дошел до тамбура. Дверь оказалась заблокирована проводницей на ночь — старая мера безопасности. Пришлось идти в другой конец вагона. Каждый шаг отдавался гулом в ушах. Миновав двадцать четвертое место, он толкнул тяжелую дверь перехода.

В промежуточном тамбуре было холодно. Конденсат стекал по гофрированным стенам, собираясь в лужи на резиновом полу. Алексей прислонился лбом к холодному металлу двери, ведущей наружу. Закрыл глаза.

И тут это случилось.

Сначала изменился звук. Глухой, сдавленный перестук колес в тоннеле между вагонами исчез. Пространство расширилось. Удары стали звонче, раскатистее. Тудух-так... тудух-так... Звук приобрел объем, эхо. Они въехали на мост или высокую насыпь.

А потом пришел запах.

Сквозь щели в уплотнителе двери, сквозь промышленные ароматы железной дороги прорвался он. Тонкий, сухой, горьковатый аромат сожженного солнцем разнотравья. Полынь. Чернобыльник.

Его невозможно спутать ни с чем. Это запах его детства, запах свободы и пыльной смерти. Запах астраханской степи.

Алексей вдохнул глубоко, до боли в легких. И именно этот вдох сорвал последние предохранители.

Его затрясло всерьез. Колени подогнулись, и он сполз по стене тамбура на корточки, обхватив голову руками. Зубы заклацали с такой силой, что заныла челюсть.

Флешбэк. Август 2008-го. Степь.

Ночь. Фары «девятки» прорезают тьму. Радио хрипит голосом Круга. На заднем сиденье лежит спортивная сумка, набитая деньгами, которые пахнут типографской краской и чужим страхом. Рядом сидит Ганя. Он молчит всю дорогу, глядя прямо перед собой. Лицо серое в свете приборной панели.

— Куда мы едем, Гань? — спрашивает Хром в пятый раз за час.

— Подальше от асфальта, — отвечает Ганя. — Там нас будут ждать. Мусора любят асфальт. А мы уйдем в ковыль.

Они съезжают с трассы Волгоград — Астрахань на проселочную дорогу. Грунт здесь красный, глинистый. Машину начинает швырять из стороны в сторону.

Ганя велит остановиться посреди нигде. Просто нажать на тормоз в темноте.

Они выходят.

Звук выключенного двигателя оглушает. Наступает тишина, какой никогда не бывает в городе. Ее нарушает только треск цикад и далекий, плачущий крик птицы — кажется, выпи.

Небо над ними низкое, черное, бархатное. Оно не такое, как в Москве. Там оно плоское, прибитое светом фонарей. Здесь же звезды висят огромными, острыми кристаллами. Млечный путь пересекает небосвод жирной белой полосой.

Воздух стоит стеной. Теплый, густой, пропитанный запахом полыни, пыли и чего-то еще — запаха вечности.

— Смотри, — говорит Ганя, протягивая руку к горизонту.

Там, далеко-далеко, где небо сходится с землей, вспыхивают зарницы. Сухие грозы. Молнии бьют в землю беззвучно, озаряя край земли мертвенно-белым, хирургическим светом. Раз. Два. Три. Вспышки идут одна за другой, создавая иллюзию грандиозной, беззвучной войны на краю света.

— Раскаты по синеве, — шепчет Ганя. — Свята земля. Дальше уже лагеря начинаются. Мордовия. Там зона на зоне. Мы почти дома, Хром. Почти приехали.

Тамбур. Наши дни.

Алексей ударился затылком о металл стены. Флешбэк отступил так же быстро, как и нахлынул, оставив после себя привкус пепла во рту и бешено скачущее сердце.

Он заставил себя встать. Руки дрожали так, что он едва смог попасть ключом (тем самым, старым, от квартиры матери) в карман джинсов.

Дверь в переходной отсек открылась со скрипом, который показался ему пушечным выстрелом. Холодный ночной ветер ударил в лицо, взъерошил волосы, моментально высушивая пот на лбу.

Состав шел по высокой насыпи. Справа и слева, насколько хватало глаз, простиралась бездна.

Лёша выглянул вниз. Там, метрах в десяти внизу, неслась черная лента реки. Волга. Или один из ее бесчисленных рукавов — ериков. Вода отражала лунный свет, превращаясь в ртутную дорожку, перечеркнутую тенями камышей.

Но главное было не внизу. Главное было впереди и повсюду — вокруг.

Ландшафт изменился окончательно. Кончились проплешины хилых перелесков средней полосы. Кончились дачные поселки с их убогими жестяными крышами. Началась Она. Степь.

Бескрайняя, выжженная, волнистая равнина. В призрачном свете луны она казалась живой. Ковыль серебрился, переливаясь тысячами острых лезвий. Казалось, что поезд идет по спине гигантского спящего зверя, покрытого стальной шерстью.

Запах полыни стал доминирующим. Теперь им можно было дышать вместо воздуха. Он заполнял ноздри, проникал в легкие, оседал на языке горечью. Эта горечь вымывала из организма Москву. Смывала запах кофе из «Старбакса», духи бывшей жены Елены, антисептик из операционной доктора Марины.

Алексей чувствовал, как меняется химия его крови. Как мышцы, привыкшие годами находиться в напряжении офисного кресла, начинают расслабляться, принимая ту самую пружинистую готовность к прыжку. Спина сама начала сутулиться, голова чуть втянулась в плечи. Инстинкты брали свое.

Поезд начал долгий, плавный поворот. Прожектор локомотива лизнул пространство широким белым языком. Свет выхватил из мрака причудливые очертания балок — высохших русел древних рек, поросших густым кустарником.

Где-то там, в этих балках, прятались деревни староверов, скотомогильники девяностых и тайники с оружием.

Алексей перегнулся через металлические перила площадки, подставляя лицо ветру. Его трясло всё сильнее, но теперь природа тремора изменилась. Страх никуда не делся — он пульсировал холодной точкой в животе, напоминая о том, что завтра утром придется смотреть в глаза человеку, которому ты сломал жизнь. Но поверх страха легло чистое, незамутненное предвкушение. Адреналиновый кайф возвращения.

Это чувство было похоже на первую затяжку крепкой сигареты после долгого воздержания. Или на первый глоток ледяной воды в сорокаградусную жару. Организм вспоминал свою истинную среду обитания.

— Эй, пассажир! — голос проводницы прозвучал над ухом неожиданно громко. — Чего висишь на дверях? Застудишься! Ветрюга какой!

Женщина средних лет в форменной жилетке смотрела на него строго, но без злобы. В руке она сжимала связку огромных амбарных ключей.

— Стою, мать, — улыбнулся Алексей. Улыбка вышла кривой, чужой. — Воздухом дышу. Родиной пахнет.

Проводница фыркнула, переводя взгляд на пейзаж за бортом.

— Красота, конечно, жуткая, — согласилась она. — Особенно ночью. Днем-то жара такая, что мозги плавятся. А сейчас покой. Только змеи ползают да суслики свистят. Вы сами-то местный будете?

— Земляк, — кивнул Алексей. — Доеду скоро. Выходить буду в восемь утра.

— Так вам через два часа сходить! Станция Владимировка следующая, минут через сорок. Приготовьтесь, стоянка две минуты всего. Я разбужу.

Она ушла, громыхая ключами. Алексей остался один.

Владимировка.

Слово вонзилось в мозг раскаленной иглой. Сорок минут. Сорок километров отделяли его от точки невозврата. От города, который он предал.

Он смотрел на проносящиеся мимо темные силуэты деревьев. Акации. Знаменитые астраханские акации с их мощными стволами и шипами, способными проколоть покрышку грузовика. Деревья его юности. Под такими они прятались от участкового, под такими распивали первый портвейн, под такими хоронили дворовых собак.

Мимо пролетел километровый столб. Краска облупилась, цифры были едва видны в лунном свете. Но Алексей знал эти цифры наизусть. Скорость поезда упала. Они входили в санитарную зону станции.

Внезапно состав потряс мощный, сдвоенный удар грома. Прямо над головой. Небо, минуту назад бывшее чистым, разверзлось.

Южная гроза пришла мгновенно. Без предупреждения, без предварительных капель. Просто огромная черная туча рухнула с небес, закрыв луну.

Хлынул ливень. Не дождь, а именно поток воды. Шум стоял такой, будто поезд врезался в водопад. Капли размером с виноград били по металлической крыше вагона, сливаясь в сплошной рев.

Раскаты грома следовали один за другим, разрывая барабанные перепонки. Вспышки молний заливали степь ослепительным, мертвенным светом. В эти доли секунды мир становился черно-белым негативом: белые кусты полыни, черные провалы балок, серебряная река и уходящий вдаль хвост поезда.

Алексей не пошевелился. Он стоял под навесом тамбура, позволяя брызгам долетать до лица. Он смеялся. Тихо, истерично, запрокинув голову к небу.

Гроза приветствовала его. Сама Мать-Степь встречала блудного сына канонадой, смывая с него московскую пыль.

«Даль астраханская да лагеря...» — всплыла в голове строчка песни. Сейчас она звучала иначе. Не как тюремный романс. Как эпос. Как описание места, где боги ходят по земле, топая сапогами так, что содрогаются рельсы.

Ливень кончился так же внезапно, как и начался. Туча улетела дальше на север, к Волгограду. Остались только крупные капли, срывающиеся с крыши, да невероятная свежесть. Воздух очистился до состояния хрусталя. Запах полыни стал невыносимо сладким, пьянящим.

Из-за поворота показались огни станции. Редкие, желтые, грустные.

Голос диспетчера из репродуктора прохрипел неразборчивую скороговорку, объявляя прибытие.

Владимировка.

Алексей оттолкнулся от стены. Ноги больше не тряслись. Внутри всё выгорело дотла, осталась только твердая, как алмаз, решимость.

Он прошел обратно в вагон. Прошел мимо храпящего Михалыча. Мимо дышащей во сне Марины.

Вернулся на свою полку номер семнадцать. Лег, накрывшись колючим одеялом до самого подбородка.

Глаза были открыты. Он смотрел в потолок, считая удары колес.

Сорок минут. Двадцать пять километров.

Скоро рассвет. Солнце встанет из-за Волги-матушки, окрашивая раскаты вчерашней бури в кроваво-красный цвет.

До встречи с прошлым оставалось меньше времени, чем длится средний фильм в кинотеатре. И сценария у этой картины не было. Была только голая правда, которая ждала его на перроне под названием Жизнь.

Алексей закрыл глаза. Впервые за весь путь он почувствовал, что может уснуть. Сон пришел легкий, прозрачный. Ему снилось, что он бежит по высокой траве, совершенно не хромая, а навстречу ему несется горячий астраханский ветер, неся на своих крыльях свободу и запах горькой полыни.

Глава 8. Привокзальная площадь.

Сон оборвался не от толчка тормозов, а от голоса проводницы, который прозвучал прямо над ухом, перекрывая мерный стук колес:

— Владимировка! Стоянка две минуты! Подъем, мужчина!

Алексей Хромов вскинулся с полки так резко, что ударился макушкой о край багажной ниши. Боль была короткой, отрезвляющей. В вагоне стоял густой синеватый полумрак, пахнущий остывшим углем и чужими снами. Михалыч наверху мирно посвистывал носом, Марина тоже спала, свернувшись калачиком. Для них Астрахань была лишь промежуточной точкой на карте трассы «Каспий». Для Алексея — финальной станцией.

Он скатал одеяло в тугой валик, сунул его наверх. Сумка-«мечта оккупанта» уже стояла собранная у ног. Он подхватил ее одной рукой, второй машинально хлопнул по карману куртки.

На месте.

Дешевый кнопочный «Nokia», купленный в переходе метро перед отъездом. Черный пластик, потертые углы. Единственное окно в ту реальность, которую он оставил пятнадцать лет назад.

Поезд дернулся и замер со скрежетом, от которого заложило уши. Двери открылись с пневматическим шипением.

В тамбур ворвался воздух.

Это был не просто ветер. Это была субстанция. Густая, тяжелая, влажная масса, пропитанная запахом гниющих водорослей, мазута, сохнущей рыбы и раскаленного асфальта. Липкая жара обволокла лицо, мгновенно покрыв кожу испариной. Алексей сделал шаг наружу, на металлическую подножку вагона, и остановился.

Станция Владимировка встретила его тишиной и запустением. Низкое бетонное здание вокзала с облупившейся желтой штукатуркой выглядело как декорация к фильму о конце света. На фасаде красовалась гигантская надпись красной краской: «СЛАВА ТРУДУ!», половина букв которой осыпалась, превратив лозунг в бессмысленный набор символов.

Рельсы блестели от недавнего ночного ливня. Между шпицами пробивалась густая, сочная зелень какой-то местной травы, маслянистая и ядовитая на вид.

Алексей спустился на перрон. Пластиковая подошва кроссовок коснулась растрескавшегося бетона. Ноги дрогнули. Мышцы вспомнили этот вес воздуха. Пятнадцать лет московской разреженной атмосферы исчезли. Здесь гравитация работала иначе — она тянула тебя вниз, к земле, заставляя пригибать голову.

Он прошел вдоль состава к зданию вокзала. Площадь за ним была пуста.

Абсолютно пуста.

Ни старых иномарок тонированного в ноль класса, ни групп парней в спортивных костюмах, лениво переминающихся с ноги на ногу. Ни даже назойливых таксистов, обычно атакующих приезжих. Только одинокий фонарь раскачивался на ветру, скрипя ржавым кронштейном, да шелестели листья пыльных тополей.

Алексей достал телефон. Нажал кнопку включения. Экран вспыхнул болезненно-зеленым светом. Индикатор сети долго мигал, ища вышку. Наконец появилась антенна и название оператора.

Он открыл журнал вызовов. Единственный контакт: «Ганя Выход».

Палец нажал на зеленую трубку.

Гудок пошел длинный, протяжный. Второй. Третий. Механический женский голос сообщил: «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети».

Холод, копившийся внутри последние сутки, наконец прорвало ледяным потом. Он выступил на лбу, потек между лопатками. Рука с телефоном безвольно опустилась вдоль тела.

Никого.

Они не приехали.

Вариантов было немного, и каждый из них отдавал мертвечиной.

1. Что-то случилось с Ганей на зоне. Выдача задержана. Шмон, бунт, карцер.

2. Их приняли мусора прямо у ворот. Бывает, если кому-то очень нужно закрыть висяк.

3. Они решили, что им не нужен московский гость. Прошлое осталось в прошлом. У каждого теперь своя жизнь, свои кредиты и свои дети, которых надо кормить. Лёшка Хромов стал токсичным активом.

Площадь давила тишиной. Крикливые чайки, которые должны были кружить над Волгой, почему-то сидели на крыше вокзала, нахохлившись, похожие на серые комья грязи. Даже они молчали.

Алексей обошел здание вокзала. С обратной стороны обнаружилось кафе «Встреча» — стеклянный павильон, залитый тусклым светом люминесцентных ламп. За столиком сидел небритый мужик в тельняшке и медленно пил пиво из полуторалитровой баклажки, глядя в одну точку. Больше живых душ не наблюдалось.

Время шло. Минуты превращались в вязкую резину. Солнце, еще полчаса назад скрытое низкими свинцовыми облаками, вдруг выкатилось во всей своей августовской мощи. Лучи ударили по площади, моментально нагревая асфальт до состояния плавления. Запах гудрона пополз вверх, смешиваясь с вонью переполненных мусорных баков.

Телефон снова завибрировал в руке. Входящий вызов. Номер скрыт.

Алексей судорожно нажал кнопку.

— Алло.

— Лёха? — голос в трубке был искажен помехами, но это был он. Ганя. Голос звучал сдавленно, словно говорил сквозь ткань. — Ты где?

— На вокзале. Владимировка. Где договаривались. Вас нет, я звоню — трубу выключил. Что случилось, Гань? Я чуть инфаркт не словил.

— Тихо, — прошипела трубка. — Не ори. Мусора на хвосте. Мы не могли светиться на станции. Жди. Никуда не уходи. Понял? Стой ровно. Мы будем через двадцать минут. Максимум — полчаса. Машина старая, белая «семерка». Илюха за рулем. Просто жди у памятника.

— Какого памятника? Тут только Ленин облезлый…

— Возле него и стой. Всё, отбой.

Короткие гудки.

Связь оборвалась.

Алексей выдохнул. Сердце, замершее в горле, рухнуло обратно в грудь, больно ударив по ребрам. Живой. Едут. Но страх никуда не делся — он просто сменил оттенок. Теперь это был животный ужас человека, идущего на заклание.

Он огляделся. Действительно, в центре площади, на высоком постаменте из красного гранита, стоял Владимир Ильич. Время и птицы не пощадили вождя. Левая рука, указывающая путь в светлое будущее, отвалилась по локоть. Нос был отколот, напоминая клюв хищной птицы. Бронзовая краска облупилась, обнажив серый цемент. Ленин смотрел на пустой вокзал с выражением глубокой задумчивости, словно решая сложную философскую задачу: стоит ли строить коммунизм там, где даже маршрутки ходят раз в час.

Алексей подошел к памятнику. Прислонился плечом к теплому, нагретому утренним солнцем граниту. Достал сигарету. Пальцы всё еще мелко дрожали.

Прикуривая, он заметил, что кожа на костяшках стала белой. Мозоли, заработанные на стройках Москвы, сейчас казались чужеродными. Здесь требовались другие мозоли — от приклада, от руля старой машины, от черенка лопаты.

Минуты тянулись. Площадь начала оживать.

Прошелестела мимо первая маршрутка — видавшая виды «Газель» цвета детской неожиданности, с открытой дверью, откуда торчала нога водителя в сланце. Из динамика хрипело радио «Шансон».

Следом появился дед на велосипеде «Урал», везущий в авоське связку бамбуковых удочек.

Мир жил своей жизнью, абсолютно равнодушный к драме бывшего бандита, стоящего у ног безрукого Ленина.

Наконец, со стороны выезда на трассу послышался звук, который невозможно спутать ни с чем. Глубокий, утробный рев прогоревшего глушителя, чередующийся с чиханием захлебывающегося двигателя. Так кашляют умирающие старики.

Из-за поворота показалась она.

Белая «ВАЗ-2107». Старая «классика». Крылья покрыты мелкими рыжими язвами коррозии. Правая фара разбита, вместо нее зияет черная дыра, заклеенная синей изолентой. Задний бампер висел на одном болте, волочась по асфальту и высекая искры.

Машина остановилась метрах в десяти от памятника. Заглохла. Послышался щелчок стартера, еще один. Двигатель схватил и снова затрясся в предсмертной агонии.

Дверь со стороны водителя открылась.

Первым вышел запах. Смесь перегара, дешевого табака «Тройка» и чего-то сладковато-гнилого — специфический аромат старого салона, в котором годами возили рыбу и отчаяние.

Затем показался человек.

Илья. Рыжий.

За пятнадцать лет он усох. Широкие плечи стали покатыми, спина сгорбилась. Волосы, когда-то бывшие медными, превратились в тусклую паклю неопределенного цвета, прилипшую к черепу. Лицо стало серым, землистым, испещренным глубокими морщинами. Но глаза… Глаза остались прежними — колючими, светло-голубыми льдинками, смотрящими на мир с вечной злобой голодного зверя.

Он одернул мятую спортивную куртку, поправил поясницу и крикнул куда-то в салон:

— Чё расселись? Приехали! Вылазь, падлы!

Дверь пассажирского сиденья распахнулась. Оттуда тяжело, боком, начал вылезать Боча.

Сергей Бочков изменился меньше всех. Разве что седины в коротко стриженых волосах прибавилось, да под глазами набрякли тяжелые мешки алкоголика. Его огромное тело едва поместилось в узком проеме «Жигулей». Когда он встал в полный рост, машина жалобно скрипнула подвеской, облегченно вздыхая.

Боча шумно втянул носом воздух, почесал пузо поверх футболки с надписью «LONDON» и широко, щербато улыбнулся:

— Ну здорово, столица! А мы уж думали, ты забыл, как руль крутить. Или пальцы веером сломал от важности.

Последней открылась задняя дверь.

Оттуда выбрался силуэт, двигавшийся плавно, почти бесшумно. Босой. Ринат.

Вот кто действительно превратился в призрака. Лицо стало коричневым, дубленым от степного солнца и ветра. Узкие глаза совсем спрятались в складках кожи. Он не произнес ни слова. Просто кивнул Алексею, скользнув по нему взглядом прозрачных глаз. В этом взгляде не было ни радости, ни упрека. Была констатация факта: «Ты здесь. Значит, так надо».

И только потом появился Ганя.

Он сидел за рулем. Пока остальные выгружались, он оставался на месте, положив руки на баранку.

Алексей смотрел на друга детства через лобовое стекло, покрытое сеткой трещин.

Ганя побрился наголо. Череп идеальной формы, белый, незагорелый — след тюремной парикмахерской. Уши торчат нелепо и трогательно. Губы плотно сжаты. Но когда он поднял глаза и встретился взглядом с Алексеем, та самая кривая, знакомая полуулыбка тронула угол его рта.

Ганя заглушил мотор. Вышел. Обошел машину.

Они стояли друг напротив друга посреди пустой привокзальной площади Астрахани. Под пристальным взглядом облезлого Ленина. Двое сорокалетних мужчин. Один — в дорогом пальто, пропахшем кондиционированным воздухом офиса. Другой — в грязной олимпийке, пахнущий свободой и зоной.

Расстояние между ними — три шага. Три года разницы в возрасте. И пятнадцать лет жизни в разных вселенных.

Ганя сделал эти три шага первым.

Подошел вплотную. Остановился. Сунул руки в карманы спортивных штанов.

Молчание длилось секунд десять. Десять ударов сердца, каждый из которых отдавался в ушах Алексея гулким гонгом.

— Здорова, Хром, — сказал Ганя. Голос был тихим, севшим. — Курить есть?

У него не тряслись руки. Он не полез обниматься. Он просто стоял и просил сигарету, как будто они виделись вчера вечером после смены.

Алексей молча протянул ему пачку «Winston» и зажигалку.

Ганя взял сигарету толстыми, пожелтевшими пальцами. Прикурил, пряча огонек в кулак. Затянулся глубоко, до самого дна легких. Выпустил дым через ноздри.