Музыка, что прожита душою

— Спасибо, что приехал, — сказал он, глядя куда-то поверх головы Алексея, в сторону железной дороги. — Думал, всё, забыли брата. Закопали в памяти.

— Я бы сам себя закопал, если бы не приехал, — хрипло ответил Алексей. Горло перехватило спазмом. Он откашлялся. — Где Илюха орет?

— Да вон, колесо пинает, — усмехнулся Ганя. — Машина говно. Всю дорогу молились, чтоб мост не рассыпался. Ладно. Хорош сопли пускать. Народ ждет. Поехали в кабак, пожрем нормально. Ты ж с поезда, голодный небось.

Ганя развернулся и пошел к машине. Словно не было этих пятнадцати лет. Словно они просто вышли из одного двора за сигаретами.

Алексей посмотрел на свою руку, всё еще сжимающую дешевый кнопочный телефон. Белый пластик казался инородным телом в этой реальности. Символом другой жизни, которая осталась на платформе вместе с билетом обратного поезда.

Он убрал телефон в карман. Поправил сумку на плече. Сделал глубокий вдох, загоняя в легкие липкий, жаркий, родной астраханский воздух.

Запах полыни сменился запахом дизельного выхлопа и жареной мойвы из ближайшего киоска.

Страх никуда не ушел. Он сидел внутри холодным камнем. Но рядом с этим камнем впервые за долгие годы проснулось что-то еще. Теплое, живое. Чувство принадлежности.

Он сделал первый шаг навстречу машине. Навстречу друзьям, которых почти забыл, но чьи имена сегодня утром вновь зазвучали для него музыкой.

Навстречу своему прошлому.

Часть II. Камелия.

Глава 9. Образцово.

Старая «семерка» Илюхи ползла по улицам Астрахани, как раненый жук. Двигатель ревел на пределе возможностей, пытаясь переварить плохой бензин, а подвеска оглушительно гремела на каждой кочке, отзываясь болью в позвоночнике Алексея.

Илюха матерился сквозь зубы, виртуозно вращая руль без гидроусилителя одной рукой. Вторая рука лежала на рычаге коробки передач, постоянно подтыкая третью скорость. Боча на переднем пассажирском сиденье спал тяжелым сном алкоголика, привалившись головой к стеклу и пуская слюни. Босой сидел сзади рядом с Алексеем — молчаливая, неподвижная тень. Ганя занимал место за водителем, глядя в окно пустым взглядом.

Город сменялся пейзажами медленно, мучительно. Центр с его отреставрированными купеческими особняками остался позади. Начались районы панельных пятиэтажек — серые, осыпающиеся коробки, утопающие в зелени акаций. Затем дома стали ниже. Двухэтажные бараки. Старенькие частные секторы с деревянными заборами.

— Сворачивай на Песчаную, — глухо бросил Ганя, не поворачивая головы. — К мазанкам.

Илюха крутанул руль. Машина нырнула в узкий переулок, вымощенный булыжником, который от времени стерся до состояния речной гальки. Дороги здесь не было — была лишь колея, пробитая сотнями колес в рыжей глине. Пыль стояла столбом, оседая на листьях высоченных тополей, чьи кроны смыкались над улицей, создавая зеленый полумрак.

Это был район Образцово. Старая Астрахань. Место, где время застыло где-то между падением империи Романовых и началом кооперативного движения. Глинобитные стены домов (мазанки) были выбелены известкой, которая давно облупилась, обнажив рыжие ребра самана. Резные наличники на окнах потрескались от солнца, краска на них выцвела до состояния призрачной дымки. Почти у каждого двора стоял деревянный туалет-скворечник и летняя кухня с мангалом из старой чугунной ванны.

Воздух здесь пах иначе. Не выхлопными газами, а сухой пылью, жареным луком, прелыми листьями и чем-то сладковато-гнилым — запахом дынь, дозревающих на чердаках.

Машина остановилась возле калитки номер сорок два. Забор покосился набок, держась только на честном слове и буйно разросшемся хмеле. Краска на воротах давно исчезла, дерево стало серебристым от дождей и старости.

Илюха заглушил мотор. В наступившей тишине звон в ушах показался оглушительным.

— Приехали, — буркнул Рыжий, доставая сигарету. — Дальше ножками. Батя мой тут недалеко живет, если что... но лучше не надо.

Ганя вышел первым. Он двигался тяжело, словно каждый шаг давался ему с трудом. Потянулся, хрустнув суставами. Посмотрел на крышу дома.

Алексей тоже выбрался из машины. Ноги затекли, поясницу ломило. Он вдохнул этот густой, деревенский воздух, и голова слегка закружилась — слишком резким был контраст с кондиционированным офисом в Мытищах.

— Стойте тут, — коротко приказал Ганя. — Я первый зайду. Подготовим старушку, а то кондратий хватит от радости.

Он подошел к калитке. Она оказалась не заперта — просто прикрыта. Ганя толкнул ее. Калитка открылась со скрипом, похожим на стон. Он ступил во двор, сразу пропав из виду за густыми зарослями мальвы и подсолнухов.

Остальные остались стоять у машины. Молчание висело тяжелым облаком. Боча наконец проснулся, протер глаза огромными кулаками и смачно зевнул:

— Чё встали? Похмелиться бы...

— Рот закрой, — лениво бросил Илюха, щелкая зажигалкой. — Сына её там сейчас обнимают. Хочешь испортить момент — иди вон, забор обрыгай.

Прошло минут пять. Они казались вечностью. Алексей чувствовал, как липкий пот течет по спине под футболкой. Жара в этом дворе, закрытом от ветра, стояла невыносимая. Солнце палило немилосердно, нагревая металлическую крышу «Жигулей» так, что к ней нельзя было прикоснуться.

Наконец кусты мальвы раздвинулись. На крыльцо вышла женщина.

Алексей узнал её мгновенно, хотя мозг отказывался верить глазам. Это была тетя Валя. Мать Гани. Но от той шумной, цветущей женщины с толстыми румяными щеками, которая когда-то гоняла их полотенцем за сорванную вишню, осталась только сухонькая, сгорбленная фигурка в темном платье.

Ей было едва за шестьдесят, но выглядела она древней старухой. Волосы совершенно белые, собранные в жидкий пучок на затылке. Спина согнута под тяжестью прожитых лет. Лицо превратилось в карту морщин — глубоких, сухих борозд, особенно вокруг плотно сжатых губ.

Она стояла на верхней ступеньке ветхого крыльца, ухватившись рукой за перила. Просто стояла и смотрела на сына.

Ганя сделал шаг вперед. Потом еще один. Он шел медленно, осторожно, словно боялся, что земля уйдет из-под ног или видение растворится в мареве жары. Расстояние между ними сокращалось: сын и мать, разделенные пятью годами решетки и пятнадцатью годами жизни, которую никто из них не планировал.

Тетя Валя не плакала. Она вообще не двигалась. Только пальцы руки, сжимавшей перила, побелели так, что казалось — старая краска вот-вот проступит сквозь кожу.

Когда между ними осталось метра три, Ганя остановился. Опустил голову. Огромный, широкоплечий мужчина вдруг стал меньше ростом, скукожился, словно пытался спрятаться от этого взгляда.

— Здравствуй, мам, — сказал он. Голос прозвучал хрипло, сорвано. Тот самый голос, которым он отдавал команды пацанам в гараже, теперь дрожал, как лист на ветру.

Женщина на крыльце всхлипнула. Сухо, беззвучно. Горлом. А потом сделала неверный шаг вниз.

Ганя метнулся вперед, преодолев оставшееся расстояние в два прыжка.

Он не обнял её бережно. Он схватил её, прижал к своей широкой груди так сильно, что у нее наверняка затрещали кости. Уткнулся лицом ей в плечо, в седые волосы. Его плечи затряслись в беззвучных, рваных рыданиях.

Пять лет. Пять лет он видел мать через толстое стекло в комнате для свиданий. Чувствовал запах хлорки и чужих тел вместо запаха её кухни. Слышал металлический лязг дверей вместо её голоса. И сейчас всё это прорвало плотину.

Алексей отвернулся. Сделал вид, что рассматривает ржавый таз для дождевой воды, стоящий у сарая. Ком в горле мешал дышать. Даже циничный Илюха внизу у машины ожесточенно тер глаза костяшкой пальца, делая вид, что попала соринка.

— Напугал-то как, Глебушка, — услышал Алексей дрожащий голос тети Вали. Она гладила его по бритому затылку, по тюремной робе, впитывая реальность того, что он здесь, живой, теплый, настоящий. — Худющий какой... Господи Исусе, одни кости. Зайди в дом, я тебе супу налью. Куриного. Твоего любимого. Я вчера петуха зарубила, знала, что ждать тебя сегодня будем. Сердце чуяло.

— Позже, мам, — Ганя наконец отстранился, но рук не убрал, продолжая держать её за плечи, разглядывая лицо так, словно хотел запомнить каждую морщинку навсегда. — Нас ждут. Ребята там... Лешка приехал. Помнишь Лешку?

Вопрос повис в воздухе. Тетя Валя перевела взгляд покрасневших глаз с сына на улицу. Её взгляд скользнул мимо «Жигулей», зацепился за фигуру Алексея у забора и замер.

Время снова остановилось. Второй акт сцены узнавания.

Алексей почувствовал себя крайне неловко. Под этим сухим, оценивающим взглядом старой крестьянки его дорогой кашемировый шарф и итальянские очки казались маскарадным костюмом шута. Он машинально дернул узел галстука, которого не было — жест человека, привыкшего душить себя удавкой цивилизации.

— Узнала, тетя Валь, — тихо сказал он, сделав шаг вперед. — Здравствуйте.

Леонтий Хромов умер в Москве. Перед этой женщиной стоял Лёшка. И именно поэтому колени предательски дрогнули. Он боялся её больше, чем ментов в девяносто девятом. Менты могли посадить тело. Эта женщина могла испепелить душу одним словом.

Валя моргнула. Раз. Другой. Слезы, которые она сдерживала при встрече с сыном, высохли от жара внезапного воспоминания.

Лицо её исказилось. Маска покорности судьбе треснула, обнажая чистую, незамутненную ярость.

Она отпустила плечи Гани. Выпрямилась. Ростом она едва доставала сыну до груди, но в эту секунду показалась Алексею выше любого небоскреба Москва-Сити.

Она подошла к краю крыльца. Остановилась. Сложила руки на груди.

Смотрела она не в глаза Алексею, а куда-то в переносицу. Так смотрят на насекомых.

— Нарисовался, — произнесла она. Слово упало в тишину двора, как камень в колодец. Тихо, но гулко. — Илюшка говорил, ты в столице большим человеком стал. Кирпичики считаешь. Что ж ты раньше-то не приехал кирпичи считать? Когда мы тут посылки собирали, последние копейки отрывая? Когда я валидол горстями ела, чтоб инфаркт не словить?

Алексей открыл рот, чтобы ответить, оправдаться, сказать хоть что-то, но язык присох к нёбу. Любое слово было бы ложью. Любой аргумент про бизнес, долги и семью разбивался о простую правду: он уехал спасать свою шкуру, оставив этих людей разбираться с последствиями их общей глупости.

— Полегче, мам, — подал голос Ганя. Он встал чуть сбоку, плечом к плечу с матерью. Теперь они смотрели на Алексея вдвоем. Сын и мать. Единый фронт. — У него своя жизнь. Свои цепи. Сам выбрал.

— Цепи? — Валентина горько усмехнулась, качая головой. Седые пряди рассыпались по плечам. — А у вас, значит, жизней нет? У Глеба цепь — нары. У Илюхи — цирроз. У Бочи батя парализованный лежит, потому что сердце не выдержало, когда обыск делали! А у тебя, значит, своя жизнь? Золотая цепь, небось? С палец толщиной?

Она развернулась, пошатнувшись. Ганя инстинктивно поддержал её под локоть, но она сбросила руку резким движением.

— Заходите в дом, горе луковое, — бросила она через плечо, уже направляясь обратно к двери. — Чего на солнце торчать, солнечный удар хватит.

Она скрылась в темноте сеней, хлопнув сетчатой дверью так, что та жалобно звякнула пружиной.

Во дворе повисло тяжелое молчание, нарушаемое только зудением мух и далеким лаем собаки.

Ганя вздохнул. Провел ладонью по лицу, стирая остатки влаги.

— Видишь, какая встреча, — сказал он Алексею, криво улыбаясь. Зубы блеснули металлическими фиксаторами — наследство зоны. — Обласкали по полной программе. Пойдемте, мужики. Не стойте столбами. Стареет мать. Характер портится. Да и ноги у неё больные, негоже заставлять ждать.

Боча, воспользовавшись разрядкой, громко икнул:

— Ну чё, по граммульке за приезд? Для аппетита?

— Я те дам граммульку, кабан! — рявкнул Ганя, мигом возвращая себе тон старшего. — Сначала пожрем по-человечески. Водка никуда не убежит. Марш в дом.

Они пошли к крыльцу.

Алексей поднимался по скрипучим ступеням последним. Каждая доска прогибалась под его весом, протестуя против присутствия чужака.

Сенцы встретили их прохладой и густым сумраком. Запахи били наповал: сушеная рыба, связки которой висели под потолком, укроп, нафталин, прелая картошка в погребе и тот самый неуловимый аромат старого дерева, которое помнит несколько поколений жильцов.

Дверь в жилую часть дома была открыта. Оттуда лился желтый электрический свет.

— Проходим, проходим, — командовал Ганя, подталкивая Бочу в спину. — Руки мойте, свиньи. У нас доктор в гостях, не позорьте меня. Мам, я парней привел!

Из комнаты выглянула молодая девушка. Лет восемнадцати. Светловолосая, хрупкая, с такими же прозрачными серыми глазами, как у Гани.

Увидев толпу мужчин в грязной одежде, заполонившую прихожую, она ойкнула и прижалась к косяку.

— Дядя Глеб! — выдохнула она. — Ты… вернулся?

— Привет, кнопка, — расплылся в редкой, мягкой улыбке Ганя. — Вернулся, куда ж я денусь. Это кто такая красавица выросла? Ленкина дочка, что ли?

— Папина, — смущенно ответила девушка. — Меня Катей зовут.

— Ну здорово, Катерина. Братья мои бестолковые, — Ганя кивнул на Илюху и Бочу, которые неуклюже топтались, счищая грязь с ботинок о старый коврик. — И гость наш московский. Леша. Хороший парень, только пугливый.

Катя посмотрела на Алексея. Взгляд её был любопытным, изучающим. Она явно слышала эти имена всю жизнь в рассказах отца, представляла их героями легенд, а увидела уставших, потрепанных жизнью мужиков. И одного чистого, растерянного городского жителя.

— Стол накрыт, — сказала она. — Бабушка велела вести всех на кухню. Только вы ногами грязь не несите, я мыла.

Кухня была маленькой, метров десять. Низкий потолок с темными балками. Русская печь в углу, занимающая четверть пространства. Деревянный стол, выскобленный добела, окруженный разномастными табуретками.

Но главным был запах.

На столе, покрытом клеенкой с выцветшим рисунком, стояла огромная эмалированная миска. В ней дымился куриный суп с домашней лапшой. Рядом — блюдо с пирогами, гора крупно нарезанных помидоров и огурцов с зеленым луком, и граненые стаканы. Много стаканов.

Тетя Валя уже хлопотала у стола. Лихорадочная энергия пришедшей в движение статуи. Она двигалась быстро, расставляя ложки, почти силой усаживая сына на почетное место — в углу под иконами.

— Садитесь, садитесь, — причитала она, но глаза её продолжали бегать по лицам гостей, пересчитывая. — Один, два... трое... четверо. Лёша, сюда иди, ближе ко мне, чего в угол забился? Худой какой, смотреть страшно. Сейчас я тебе добавки положу, ложку за маму, ложку за папу…

Алексей сел на предложенную табуретку. Дерево оказалось теплым. Он попал в эпицентр семьи. Вокруг него текла жизнь, которой он лишил себя добровольно ради стеклянных башен и цифр на банковских счетах. Здесь лечили куриным супом. Здесь считали живых по головам. Здесь любили не за достижения, а вопреки им.

Ганя занял место напротив. Он перестал быть заключенным номер такой-то. Он снова стал старшим сыном, хозяином, защитником. Он снял свою олимпийку, оставшись в одной майке, открывая взгляду синие купола татуировок на груди — церковь с тремя куполами (три ходки, одна из которых малолетка), паука в паутине.

— Ну, мать, командуй, — бодро сказал Ганя, потирая руки. — Огласи меню. Если водки нет, считай, зря ехали.

— Есть твоя водка, проклятущая, — проворчала Валентина, доставая из настенного шкафчика запотевшую бутылку «Талки». — Прячу её от греха, да куда уж прятать, вся деревня знает, где ключ лежит.

Она ловко свинтив крышку, поставила бутылку в центр стола. Звук получился сочным, многообещающим.

— Ну что, бродяги, — Ганя поднялся, опираясь кулаками о столешницу. Все разговоры стихли. Даже Боча перестал тянуться к пирогу. — Вот мы и собрались. Как в старые добрые, только Батя на небесах смотрит. Выпьем сначала за тех, кого нет. Чтоб им там икалось, а нам здесь память берегла. Стоя.

Мужчины начали подниматься. Скрип табуреток слился в единый звук.

Алексей тоже встал. Он оказался самым высоким в этой низкой кухне. Его макушка почти касалась почерневших от копоти потолочных балок.

Ганя поднял свой стакан, наполненный доверху.

Все остальные последовали его примеру. Даже тетя Валя взяла маленькую стопочку.

— За живых, ушедших пьём, — тихо, но отчетливо произнес Ганя, глядя поверх голов друзей куда-то в стену. — И за бродяг, которые страдают. Дай нам сил вытащить Босого. И самим не лечь рядом.

Звякнуло стекло. Алексей опрокинул в себя ледяную водку. Она пошла легко, родниковой водой. Без тошноты, без спазмов.

Огненная жидкость обожгла пищевод и упала в желудок мягким теплом, моментально растекаясь по венам.

Он сел. Взял ложку. Загреб горячий, жирный бульон, в котором плавали куски разваренной курицы и золотистая домашняя лапша.

Поднес ко рту.

Ел впервые за сутки.

Вкус обрушился на рецепторы водопадом. Настоящая еда. Еда, сваренная руками матери для вернувшегося сына. Солоноватая от слёз, которые она пролила в этот бульон, пока чистила картошку. Сладкая от моркови, выкопанной утром в огороде.

Алексей ел суп, слушая, как вокруг начинает шуметь застолье. Как Боча громогласно требует хлеба. Как Илюха вполголоса переругивается с Ганей по поводу разбитой фары. Как тетя Валя подкладывает ему в тарелку еще кусок курицы.

Страх никуда не делся. Встреча с прошлым только начиналась. Впереди был кабак «Камелия», разговор по душам и ответы на вопросы, которые он задавал себе пятнадцать лет.

Но прямо сейчас, сидя в тесной кухне мазанки в районе Образцово, чувствуя, как тепло водки разгоняет озноб, Алексей Хромов позволил себе одну слабость.

Он позволил себе почувствовать себя дома.

Глава 10. Братва.

Дом тети Вали пах детством, но двор дышал настоящим.

После душной тесноты кухни, после тяжелого взгляда матери Гани и запаха куриного бульона, который Алексей глотал вместе со слезами стыда, выход на улицу под палящее астраханское солнце стал ударом по нервам. Жар здесь был сухим, колючим, он мгновенно высушил испарину на лбу, превратив её в соленую корку.

Ганя вышел первым, плечом отодвинув москитную сетку двери. Он двигался уже иначе — не как зек, экономящий каждое движение из-за тесноты камеры, а как хозяин. Пружинисто, уверенно. Старая олимпийка сидела на нем мешковато, но широкие плечи всё равно угадывались под ней. Бритый череп блестел от пота.

— Ну что встали? — бросил он через плечо в полумрак сеней. — Душно там. Пойдем воздухом подышим. Мать пирогов напечет к вечеру, когда жара спадет.

Алексей переступил порог вслед за ним. Деревянное крыльцо протестующе скрипнуло. Он спустился во двор, ступая осторожно, словно боясь нарушить хрупкое равновесие этого места. Земля здесь была утоптана до состояния камня, лишь местами пробивалась жесткая, выжженная солнцем трава. У забора высились заросли мальвы — розовые, бордовые, белые граммофоны цветов покачивались от легкого ветра, приносящего запах речной воды с близкого затона.

Они остановились посреди двора, под старой шелковицей. Черные ягоды уже начали падать, пачкая землю фиолетовыми пятнами, над которыми жужжали жирные изумрудные мухи.

— Сейчас подтянутся, — сказал Ганя, закуривая дешевую сигарету без фильтра. Руки его были спокойны. — Илюха обещал быть сразу, как только колесо поменяет. Боча своих стариков проведает, они через два дома живут. Босой... Босой сам придет, когда решит.

Алексей кивнул, чувствуя себя манекеном. Дорогая футболка «Stone Island» казалась броней чужака. Он спрятал руки в карманы легких брюк-чинос, чтобы скрыть дрожь пальцев. Пятнадцать лет. Это не просто цифры. Это пропасть, которую нельзя перепрыгнуть одним объятием.

Первым тишину разорвал звук мотора. Тот самый кашель больного зверя, который Алексей узнал бы из тысячи. Белая «семерка» Илюхи вползла в переулок, завывая коробкой передач. Она подпрыгнула на ухабе, едва не задев днищем камень, и резко затормозила у калитки, подняв облако пыли.

Дверь открылась еще до того, как машина окончательно замерла.

Илья выпрыгнул наружу. Вернее, вывалился тяжело, перенеся вес на одну ногу.

Он захромал навстречу им, опираясь на кусок арматуры, замотанный черной изолентой. Левая нога почти не сгибалась в колене — протез или последствия старого ранения, разбираться сейчас не хотелось. Лицо Илюхи стало серым, пергаментным. Волосы, некогда рыжие, как медь, превратились в тусклую паклю неопределенного цвета, прилипшую к черепу. Под глазами висели тяжелые мешки пьющего человека, а сами глаза стали светлыми, почти прозрачными, лишенными пигмента — две льдинки, в которых замерзла многолетняя злоба.

Он подошел вплотную к Гане. Остановился. Металл костыля лязгнул о гравий.

Некоторое время они просто смотрели друг на друга. Сын, вернувшийся с зоны, и брат, оставшийся гнить на воле.

— Здорово, старший, — хрипло выдавил Илюха.

— Привет, Илёк, — ответил Ганя. Голос дрогнул. — Опять ходовая развалилась?

— Да хрен с ней, с железякой, — Илья махнул рукой и вдруг сделал резкий шаг вперед.

Объятие было коротким, жестоким. Они столкнулись телами так, что послышался глухой удар. Ганя обхватил брата за шею, уткнувшись лицом ему в плечо. Илюха похлопал его по спине жесткой ладонью, больше похожей на деревяшку. Три удара. Раз-два-три. Сухой ритуал мужиков, которые забыли слова нежности.

Отстранившись, Илюха перевел взгляд на Алексея.

Светлые, выцветшие глаза прошлись по нему сверху вниз: лицо, шрам у брови, дорогая ткань куртки, кроссовки. Взгляд остановился где-то на уровне груди. Ни теплоты, ни радости встречи. Только тяжелая, давящая оценка хищника, изучающего незнакомца на своей территории.

— Здорова, Хром, — буркнул Илья. — Не сдох еще в своей Москве?

— Как видишь, — ответил Алексей. Горло пересохло. Он ожидал упреков, вопросов, ненависти. Но вопрос про смерть прозвучал почти ласково, по местным меркам это было высшее проявление симпатии.

— Видеть тебя противно, — честно сказал Илюха, доставая мятую пачку «Примы». — Весь чистый, воняешь кондиционером. Дай закурить свои барские.

Алексей молча протянул ему свою пачку «Winston». Илья брезгливо взял одну сигарету двумя пальцами, осмотрел белый фильтр с неприязнью, будто это червяк.

— Тьфу, отрава, — сплюнул он на землю, но сигарету сунул за ухо. Свою «Приму» прикурил, пряча огонек в кулаке. — Ладно, живи покуда. Ганя сказал, ты бабками помог тогда, с адвокатами крутился. Долг закрыт.

Это слово повисло в воздухе. Долг.

Пятьдесят тысяч долларов, отправленные анонимным переводом через доверенное лицо десять лет назад. Деньги, которые позволили развалить дело в суде. Для Москвы — месячная зарплата. Для них тогда — цена спасения.

Алексей почувствовал, как невидимый нож, приставленный к горлу пять минут назад матерью Гани, слегка отодвинулся. Илюха признал статус. Не простил, нет. Просто зафиксировал факт: претензий по деньгам нет.

Пока они молчали, шаркая ногами по пыли, со стороны соседского двора раздался треск ломаемых веток. Забор, отделяющий участок тети Вали от соседей, заходил ходуном.

В проломе показалась голова. Затем плечи.

Боча прошел сквозь штакетник, как ледокол сквозь торосы, даже не открывая калитку. Одна доска забора с треском отвалилась и упала ему под ноги, но он этого даже не заметил.

Сергей Бочков изменился сильнее всех, если не считать хромоту Ильи. Юношеская припухлость лица сменилась тяжелыми, обвисшими щеками. Он набрал килограммов тридцать лишнего веса, который осел на груди огромным женским бюстом, на талии и боках. Футболка размера XXXL промокла от пота насквозь, облепив массивное тело. От него разило старым перегаром и чесноком.

Но глаза... Глаза остались прежними — маленькими, добрыми, мутноватыми щелочками добродушного медведя-шатуна.