ID Null. Ошибка протокола-2

Он отлетел к стене, почувствовав, как в его системе мигнула красная лампочка — предупреждение о повреждении.

Стена — бетонная, холодная, покрытая мхом, который под его спиной смялся и хлюпнул, как мокрая губка, — ударила его в спину. Калем почувствовал, как его тело содрогнулось — каждый сустав, каждый сервопривод, каждый болт, каждая пластина каркаса задрожала, как отзвук удара колокола. Как его системы на мгновение отключились — мерцание, сбой, белый шум, тишина — и тьма. Настоящая тьма. Не та, что окружала его, не та, что была в складе, а та, что была внутри — тьма небытия, тьма потери сознания, тьма, которая на мгновение поглотила его, как волна поглощает пловца.

Потом он открыл глаза.

Оптические сенсоры включились — не сразу, а с задержкой, с лагом, с паузой, которая длилась может быть миллисекунду, а может быть вечность. Мир вернулся — серый, тёмный, полный теней. Но перед глазами, поверх мира, поверх реальности, поверх склада и мутанта и тьмы — вспыхнули диагностические сообщения. Красные. Тревожные. Настойчивые. Как мигалки скорой помощи. Как сирена воздушной тревоги. Как крик, который нельзя игнорировать.

ВНИМАНИЕ: ПОВРЕЖДЕНИЕ КОРПУСА

ЛОКАЦИЯ: ЛЕВОЕ ПРЕДПЛЕЧЬЕ

ТИП: РАЗРЫВ МЕТАЛЛА, ГЛУБИНА 3.2 СМ

СТАТУС: КРИТИЧЕСКИЙ

ПОТЕРЯ ФУНКЦИОНАЛЬНОСТИ: 12%

РЕКОМЕНДАЦИЯ: НЕМЕДЛЕННЫЙ РЕМОНТ

ВНИМАНИЕ: ПОВРЕЖДЕНИЕ СИСТЕМ

ГИДРАВЛИЧЕСКАЯ СИСТЕМА: УТЕЧКА (ЛЕВАЯ РУКА)

СЕРВОПРИВОДЫ: СБОЙ (ПАЛЕЦ 2, ПАЛЕЦ 3)

СЕНСОРЫ: ПОВРЕЖДЕНИЕ (ТАКТИЛЬНЫЕ)

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЯ:

КРИТИЧЕСКОЕ ПОВРЕЖДЕНИЕ

ПОТЕРЯ ФУНКЦИОНАЛЬНОСТИ

НЕОБХОДИМОСТЬ НЕМЕДЛЕННОГО РЕМОНТА

Калем смотрел на эти строки, и что-то внутри него — не процессор, не нейроинтерфейс, не алгоритм, не подпрограмма, а что-то более глубокое, что-то, что не имело имени и не имело адреса в его памяти — сжималось от холода. Двенадцать процентов функциональности. Потеряно. Утрачено. Навсегда. Не временно — не как потеря здоровья в игре, которая восстанавливается зельем, заклинанием, отдыхом. Навсегда. Металл не зарастает. Гидравлика не восстанавливается. Сервоприводы не чинятся сами.

Он попытался пошевелить левой рукой. Пальцы — второй и третий — не двигались. Сервоприводы, которые управляли ими, были повреждены — не просто повреждены, а разрушены, раздавлены, превращены в хлам, в обломки, в мусор. Гидравлика, которая давала им силу, текла — он видел, как масло капает с его локтя на пол. Капля. Ещё капля. Ещё. Тёмная, густая, блестящая в лучах света. Его кровь. Его жизнь. Его сила, уходящая капля за каплей, как песок сквозь пальцы.

Большой палец работал. Мизинец работал. Но два — два главных, два, которые давали руке хват, силу, точность — были мертвы. Рука стала наполовину мёртвой. Наполовину бесполезной.

Его тело разрушалось. Медленно. Неумолимо. Как здание, которое он видел снаружи — трещина за трещиной, обломок за обломком, год за годом. Только быстрее. Намного быстрее.

Мутант не останавливался.

Калем видел, как существо приземлилось — тяжело, с глухим стуком, который отдался в его аудиосенсорах, как удар барабана. Бетон под его ногами треснул — тонкие линии, как паутина, расходились от точки удара. Мутант не замер. Не задумался. Не дал Калему времени на передышку, на оценку повреждений, на план, на молитву. Он просто... продолжил.

Его ноги — короткие, толстые, с хитином, который скрипел при сгибании — оттолкнулись от пола. Его тело — искривлённое, перекрученное, как пружина, которая сжимается перед выстрелом — полетело вперёд. Его руки — длинные, тонкие, с когтями, которые только что оставили борозды на металле Калема, которые всё ещё блестели от масла и гидравлической жидкости — вытянулись. Его рот — широкий, полный зубов, которые были как частокол, как забор из кольев, как оскаленная угроза — открылся.

Второй удар.

Калем видел его. Видел каждую деталь — траекторию, скорость, угол. Видел, как мышцы на руках мутанта напрягаются под кожей, как хитин на плечах поднимается, как когти растопыриваются. Его процессор работал на пределе, просчитывая варианты — сотни, тысячи, миллионы вариантов за миллисекунды. Уклониться влево? Сервоприводы левой ноги — семнадцать процентов износа, время реакции — ноль целых три десятых секунды. Уклониться вправо? Сервоприводы правой ноги — двенадцать процентов износа, время реакции — ноль целых две десятых секунды. Заблокировать? Левая рука — повреждена, функциональность — сорок процентов. Правая — свободна, но без оружия. Отступить? Стена за спиной — минус полтора метра, дальше некуда.

Но его тело — медленное, изношенное, повреждённое — не успевало. Процессор просчитал всё. Тело не могло выполнить. Разрыв между мыслью и действием — пропасть, бездна, океан, через который не было моста.

И тогда Калем сделал то, что делал всегда. То, что делал в Эрате, когда сражался с монстрами, с врагами, с теми, кто хотел его убить. Когда его магия заканчивалась. Когда мана иссякала. Когда здоровье мигало красным. Когда он стоял на краю гибели, последний шанс, последний вздох. Он переставал думать. Переставал анализировать. Переставал просчитывать. Он просто... двигался.

Рефлексы, выработанные годами боёв.

Боями в Эрате, где он был героем. Где он сражался с тысячами существ — реальных по ощущениям, нереальных по сути. Где его тело — цифровое, бестелесное, состоящее из пикселей и кода — двигалось по командам его воли, без задержек, без лагов, без износа.

Тело помнило. Тело — это тело, даже если оно металлическое. Память — это память, даже если она цифровая. Рефлексы — это рефлексы, даже если они загружены из сохранения.

Он с трудом, но увернулся от второго удара.

Это было... чудо. Или не чудо — просто годы тренировок.

Калем не думал. Не просчитывал. Не анализировал. Он просто... двигался.

Его тело — механическое, но всё ещё помнящее, всё ещё хранящее в своих сервоприводах и шарнирах следы тысяч боёв, тысяч уклонений, тысяч движений — наклонилось влево. Резко. На семь градусов. Ровно настолько, насколько хватало износа его суставов, ровно настолько, насколько позволяло его повреждённое тело. Когти мутанта — острые, как бритвы, длинные, как пальцы, — прошли в миллиметре от его головы. Миллиметр. Один миллиметр между жизнью и смертью. Между функциональностью и хламом. Между сознанием и тьмой.

Калем почувствовал движение воздуха — или думал, что почувствовал. Его сенсоры уловили тепло тела мутанта — горячее, как печь, как огонь, как живое пламя, обжигающее на расстоянии. Запах его гнили — тяжёлый, густой, как духи из склепа. Звук его рычания — низкий, вибрирующий, как землетрясение в миниатюре. Всё это — тепло, запах, звук — прошло мимо него, в миллиметре, как прошёл бы поезд мимо стоящего на платформе — ветер, грохот, ужас, и ничего, кроме ветра в волосах. Если бы у него были волосы.

Он уклонился. Выжил. На мгновение. На одну секунду. На один удар. Но этого было достаточно. Достаточно, чтобы понять: он может. Может уклоняться. Может выживать. Может сражаться. Не потому, что силён — он слаб. Не потому, что быстр — он медлен. А потому что помнит. Помнит, как это делается.

Мутант приземлился — тяжело, с глухим стуком, который Калем слышал уже во второй раз и который был не менее пугающим от того, что слышал его раньше. Он повернулся — быстро, слишком быстро для существа такого размера, с инерцией, которая должна была швырнуть его на пол, но не швырнула, потому что его тело — искривлённое, перекрученное — имело центр тяжести, который был... не там. Не там, где должен был быть. Не там, где был бы у человека. И поэтому он поворачивался, как волчок, как юла, как хищник, который не знает усталости.

Его глаза — голодные, безумные, жёлтые, с вертикальными зрачками — снова нашли Калема. Нашли мгновенно, как прожектор находит цель, как камера — лицо, как магнит — железо. Они приковали его. Держали. Не отпускали.

Но Калем уже двигался.

Он схватил обломок арматуры, который как раз валялся неподалёку.

Это было... случайно. Или не случайно. Калем не знал. Не было времени знать. Его процессор не просчитывал это — не было циклов, не было ресурсов, не было мощности. Всё ушло на уклонение, на оценку повреждений, на поддержание систем. На это — на движение руки вниз, на сжатие пальцев, на подъём тяжёлого куска металла — не было ничего. Ничего, кроме тела. Тела, которое сделало само. Без команды. Без расчёта. Без мысли.

Рука — правая, целая, работающая, единственная, на которую он мог положиться — потянулась вниз. Быстро — быстрее, чем он думал, что может. Пальцы — металлические, покрытые царапинами, с потёртой краской на костяшках — сомкнулись вокруг холодного металла. Ржавого. Шершавого. Знакомого. Арматура. Обломок строительной арматуры — может быть, от стены, может быть, от пола, может быть, от чего-то, что когда-то было частью здания, а теперь было просто мусором, хламом, обломком.

Ржавая. Толстая — диаметром два сантиметра, может быть, два с половиной. Тяжёлая — полтора килограмма, может быть, два. Один конец — заострённый, сломанный, острый, как копьё, как клинок, как зуб. Другой — тупой, покрытый застывшим бетоном, серым, крошащимся, как старый сыр.

Калем поднял её. Его рука — держала оружие. Держала крепко — сервоприводы сжались, пальцы обхватили металл, сцепление — семьдесят процентов от максимума. Достаточно. Его тело — повреждённое, медленное, падающее, как падает здание, по куску, по кирпичу, по трещине — готовилось к атаке. К последней атаке. К атаке, которая могла стать последней — в обоих смыслах.

Мутант прыгнул снова.

И Калем — как голем, созданный для защиты, — ударил.

Это был не бой. Это была... поэзия. Поэзия насилия.

Калем видел, как мутант летит на него — тёмный комок мышц и хитина, руки вытянуты, рот открыт, глаза горят голодом, который старше разума, старше цивилизации, старше всего. Он видел каждую деталь — слишком много деталей, слишком быстро, слишком ясно. Его процессор работал на пределе, обрабатывая информацию, просчитывая траектории, предсказывая движения. Но он не думал. Не анализировал. Не вычислял. Он просто... двигался. Как двигался в Эрате.

Его правая рука — с арматурой, с единственным оружием, с единственным шансом — отвела оружие назад. Назад, за голову, за спину, как для броска копья, как для удара мечом, как для замаха, который собирает в себе всю силу, всё напряжение, всё отчаяние. Его тело — повреждённое, но всё ещё помнящее, всё ещё хранящее в своих механизмах память о тысячах ударов — напряглось. Каждая мышца, каждый сервопривод, каждый шарнир — всё сжалось, скрутилось, пружина, которая сейчас разожмётся.

Его ноги — механические, изношенные, с протектором, который скользил по пыльному бетону — упёрлись в пол. Левая — чуть назад, для опоры. Правая — чуть вперёд, для удара. Стойка. Боевая стойка.

Мутант был близко. Очень близко. В метре. В полуметре. Калем чувствовал его запах — гниль, кровь, мясо, что-то ещё, что-то кислое, что-то химическое, что-то, что не было ни животным, ни растительным, ни минеральным. Он чувствовал его тепло — горячее, как открытое пламя, обжигающее его сенсоры, заливающее его инфракрасные детекторы белым. Он чувствовал его ненависть — голод, который пожирал всё, который был всем, который заменил этому существу всё, что когда-то было человеческим — любовь, страх, надежду, память.

Мутант был в сантиметре. Калем видел его глаза — огромные, жёлтые, безумные, с зрачками, которые расширились, как бездны, как колодцы, как окна в ничто. Видел его зубы — мокрые, блестящие, острые, как частокол, как забор из кольев. Видел его когти — тёмные, изогнутые, направленные в его лицо, в его грудь, в его синий огонь.

Калем ударил.

Арматура вошла в грудь чудовища.

Это было... красиво. Не в человеческом смысле — не в смысле эстетики или гармонии, не в смысле картин в музеях или симфоний в концертных залах. Красиво в смысле точности. В смысле силы. В смысле неизбежности. Как красиво падает дерево, когда его рубят правильно. Как красиво рушится здание, когда его сносят. Как красиво разбивается стекло, когда его ударяют в нужной точке.

Калем видел, как заострённый конец арматуры — ржавый, грубый, с заусенцами и неровностями, — касается хитина на груди мутанта. Хитин — твёрдый, блестящий, как панцирь жука, как броня, как стена — держал. Доли секунды. Может быть, меньше — микросекунду, наносекунду, мгновение, которое было вечностью. Потом — треснул. Калем видел трещину — тонкую, как волос, как нить, как линия на карте — которая побежала от точки удара, как трещина на льду, как трещина на стекле, как трещина на фасаде здания.

Видел, как металл входит в плоть — тёмную, покрытую венами, пульсирующую, живую. Арматура — ржавая, грубая, два сантиметра в диаметре — вошла, как в масло, как в грязь, как в то, что не должно было сопротивляться, но сопротивлялось, и было побеждено.

Мутант закричал.

Это был не рык. Не вой. Не то, что Калем слышал раньше, из глубины склада. Это был... крик. Настоящий крик. Человеческий крик — или его эхо, его тень, его призрак. Крик боли. Крик ярости. Крик существа, которое никогда не знало боли — которое было хозяином этого места, вершиной пищевой цепи, единственным хищником в радиусе километров, — но теперь — узнало. Впервые. За всё своё существование. За все годы, проведённые в темноте, в гнили, в голоде. Впервые — боль. Впервые — поражение. Впервые — кто-то посмел.

Калем видел, как чёрная кровь — густая, как смола, как дёготь, тёмная, непрозрачная, живая — брызнула из раны. Она вырвалась толчками — в такт пульсации тех самых вен, тех самых чёрных трубок, которые опутывали тело мутанта. Она попала на стену — бетонную, покрытую мхом, и мох от неё почернел, как от ожога. Она попала на пол — грязный, покрытый пылью, и пыль смешалась с кровью, превратившись в грязную кашу. Она попала на Калема — на его металлическое лицо, на его руки, на его тело, на его синий огонь, который пульсировал в груди, и кровь — чёрная, густая — потекла по металлу, как тень по стене.

Кровь была горячей. Калем чувствовал её тепло через свои сенсоры. Она была... живой. Или была живой — секунду назад, когда текла по венам мутанта, когда питала его мышцы, когда давала ему силу. Теперь — нет. Теперь она была просто жидкостью. Просто грязью. Просто памятью о жизни.

Мутант отступил. Его руки — длинные, тонкие, с когтями, которые всё ещё были острыми, всё ещё были опасны — схватились за арматуру, торчащую из груди. Он пытался вытащить её. Пальцы — гибкие, слишком гибкие — обхватили металл, сжали, потянули. Но не мог. Арматура засела глубоко — Калем ударил с силой, которая была всей его силой, всем отчаянием, всем, что у него было. Зазубрины на ржавом металле зацепились за плоть, за хитин, за кость. Мутант выл, дёргал, тянул, но арматура не выходила.

Калем отпустил арматуру. Его рука — правая, всё ещё работающая, всё ещё целая — упала вдоль тела. Пальцы разжались. Металл остался в ране.

Мутант выл. Его глаза — голодные, безумные, но теперь с чем-то новым, с чем-то, чего не было раньше, — смотрели на Калема. В них была... ненависть. И что-то ещё. Что-то, что Калем не мог назвать, но что узнавал. Страх? Боль? Осознание? Может быть, в глубине этих жёлтых глаз, за голодом и яростью, пряталось что-то ещё — осколок, фрагмент, обломок того, кто это существо было раньше. Человеческий осколок в нечеловеческом теле. Человеческая боль в нечеловеческом взгляде.

Калем не знал. Не хотел знать. Не мог позволить себе знать. Он знал, что должен двигаться. Должен уходить. Пока может. Пока ноги слушаются. Пока батареи не разрядились. Пока мутант занят — занят болью, занят арматурой в груди, занят криком, который заполнял склад, как вода заполняет трюм.

Но за спиной мутанта появились ещё два таких же.

Калем видел их. Видел, как они выходят из тени — медленно, уверенно, как хищники, которые знают, что добыча не уйдёт. Как тьма сгущается и обретает форму. Как тени отделяются от стен и становятся телами. Сначала — силуэты. Тёмные, неясные, без деталей. Потом — контуры. Руки, ноги, головы. Потом — детали. Хитин. Когти. Зубы. Глаза.

Два. Ещё два мутанта. Таких же — искривлённых, перекрученных, покрытых хитином и корой, с глазами, в которых не было ничего, кроме голода. Может быть, чуть меньше первого. Может быть, чуть медленнее. Но — два. Против одного. Против него.

Калем видел их тела — искривлённые, перекрученные, покрытые хитином, но не таким, как у первого. У одного хитин был светлее — серый, как бетон, с зелёными пятнами лишайника. У другого — темнее, почти чёрный, с шипами, которые были длиннее и тоньше, как иглы. Разные. Не одинаковые. Каждый — своя мутация. Своя ошибка. Своя уникальная, неповторимая трагедия.

Видел их клыки. Их когти. Их голод — тот же, что и у первого, тот же всеобъемлющий, все пожирающий голод, который был не желудком, а сутью. Которые были не существами, а голодом, принявшим форму.

Калем понял, что силы неравны.

Один — он мог. Один — он победил. Один — он пронзил арматурой и заставил кричать от боли. Но три — три было слишком много. Не с его телом — повреждённым, медленным, разряженным. Не с его арматурой — которая торчала из груди первого мутанта и которую он не мог вытащить. Не с его рукой — левой, которая не двигалась, которая висела вдоль тела, как мёртвый груз, из которой капала гидравлика, как кровь из перебитой вены.

Один против одного — шансы. Один против трёх — самоубийство.

Его процессор просчитал вероятности. Бросок был — двенадцать процентов. Бегство — тридцать один процент. Всё остальное — смерть. Но есть шанс, если он побежит сейчас. Если он не будет ждать, не думать, не чувствовать.

Он должен был бежать.

И он бросился к лестнице, ведущей на второй этаж, где, по его расчётам, должны были быть ещё контейнеры, в которых можно запереться и перевести дух.

Лестница. Он видел её — металлическую, ржавую, узкую, приваренную к стене, с перилами, которые давно отломились и висели на одной стойке. Она вела наверх, во тьму, в неизвестность — на второй этаж, куда Калем ещё не заглядывал, где могло быть что угодно: ещё мутанты, обвалы, дыры в полу, тупики, ловушки. Но это был единственный путь. Единственный шанс. Тридцать один процент.

Калем побежал.

Его тело протестовало.

Сервоприводы скрипели — громко, надрывно, как будто кричали, как будто умоляли остановиться, дать им отдых, дать им ремонт. Гидравлика текла — он чувствовал, как масло стекает по его левой руке, капает с локтя, оставляет след на полу, как след раненого зверя.

Но он бежал.

Мутанты — бросились за ним. Калем слышал их — тяжёлые шаги, как удары молота, рычание, как грохот двигателя, вой, как сирена. Они были быстрыми. Слишком быстрыми. Но Калем был... отчаянным. Отчаяние давало ему скорость, которой не было в его изношенном теле. Отчаяние — или то, что заменяло его в процессоре, та синтетическая версия паники, которая заставляла его системы работать на сто двадцать процентов от номинала, которая выжимала из сервоприводов всё, что осталось, которая превращала его — медленного, тяжёлого, изношенного — в нечто быстрое. На время. На короткое время.

Он добежал до лестницы. Первая ступенька — металлическая, ржавая, прогнувшаяся под его весом, застонавшая, как живая. Вторая. Третья. Он поднимался — быстро, насколько мог, хватаясь за перила правой рукой, отталкиваясь ногами, не оглядываясь. Не нужно было оглядываться. Он слышал их. Они были близко.

Мутанты были за ним. Калем чувствовал их — их тепло, их запах, их голод, который тянулся к нему, как щупальца, как руки, как тень. Они были близко. Очень близко. Но они были... большими. Слишком большими.

Лестница была узкой. Слишком узкой для существ такого размера. Она была рассчитана на человека — обычного, не очень широкого человека, с обычными плечами и обычной массой. Не на мутантов.

Калем правильно рассчитал, что на узкой лестнице, ведущей на второй этаж, у него будет преимущество перед этими мутантами, которые имели довольно широкие габариты.

Это было... умно. Или отчаянно. Или и то, и другое — потому что в отчаянии часто бывает больше ума, чем в спокойном размышлении. Потому что когда ты бежишь, когда за тобой гонятся три монстра, когда твоё тело разваливается на ходу, когда батареи на шестьдесят восьми процентах и падают, ты не думаешь красиво. Ты думаешь быстро. И быстро — часто правильно.

Мутанты попытались подняться по лестнице. Первый — тот, который всё ещё выл от боли, с арматурой в груди, которая торчала из него, как антенна, как флаг, как копьё в боку поверженного воина, — застрял. Его тело — широкое, искривлённое, с хитиновыми наростами на плечах, которые были как крылья, как наплечники — не помещалось между перилами и стеной. Он рычал, пытался протиснуться, втиснулся, его хитин скрёбся о металл с звуком, который был как ногти по стеклу, но в сто раз громче. Но не мог. Его бёдра — толстые, покрытые хитином — заклинились. Его плечи — с шипами — зацепились за ступеньки. Он застрял, как пробка в бутылке, как камень в трубе, как ключ в замке, который повернули не в ту сторону.

Второй — умнее или просто удачливее, может быть, меньше, может быть, гибче — попытался обойти первого. Он втиснулся на лестницу, с другой стороны, его хитин скрёбся о металл, его когти цеплялись за ступени, оставляя глубокие царапины в ржавом железе. Но он тоже застрял. Его плечи — широкие, покрытые шипами, как у ежа, как у дикобраза, — застряли между стенами. Он рычал, извивался, пытался протиснуться, но шипы цеплялись за металл, за бетон, за первого мутанта, и он не мог двигаться ни вперёд, ни назад.

Третий — самый маленький, может быть, самый молодой, может быть, просто недокормленный — попытался пролезть под ними. Он опустился — на четвереньки, как зверь, — и пополз. Но лестница была слишком узкой, а его тело — слишком большим. Его спина — с хитином, с шипами — упёрлась в живот первого мутанта. Его голова — огромная, с зубами — упёрлась в ступеньку. Он застрял. Под ними. Между ними. В ловушке.

Они застряли. Все трое. Рычали, выли, пытались пробиться. Их тела — искривлённые, перекрученные — переплелись, как змеи в клубке, как корни под землёй, как провода в коротком замыкании. Они толкались, кусались, царапали друг друга — но не могли. Не могли подняться. Не могли добраться до него. Не могли — на этот раз.

Калем поднимался. Выше. Выше. Выше. Ступенька за ступенькой. Его ноги — механические, изношенные — стучали по металлу. Его рука — правая — цеплялась за перила. Левая — висела, но он добрался до второго этажа.

Глава 5

Пробегая на втором этаже, Калем невольно бросил взгляд на помещения склада на первом этаже — со второго их было хорошо видно.

Это было странное ощущение — смотреть сверху на место, которое чуть не стало его могилой. Калем остановился на мгновение — всего на мгновение, на одну секунду, на один удар своего искусственного сердца — и посмотрел вниз, через перила, через пыль, через тьму.

Первый этаж был... пустым.

Он видел стеллажи — ряды металлических полок, уходящих в темноту, как шпалы в туннеле, как деревья в лесу, как могильные плиты на кладбище. Они были пусты. Совершенно пусты. Ни коробок, ни ящиков, ни контейнеров. Только пыль — толстым слоем, как снег, как пепел, как седина на старых волосах — покрывала всё. Полки, пол, стены. Пыль, которая была всем, что осталось от того, что когда-то было здесь. Только мох — зелёный, живой, дерзкий — рос на стенах, на полу, на полках, занимая место, которое освободилось, заполняя пустоту, как природа всегда заполняет пустоту. Только тени — длинные, искажённые, живущие собственной жизнью — двигались в свете его синего огня, в лучах, которые падали сквозь дыры в крыше, в тишине, которая была не тишиной, а отсутствием всего остального.

Калем разочарованно поводил своим взглядом по первому этажу. Помещения склада были пустыми. Видимо, перед катастрофой отсюда вывезли всё, что смогли.

Эта мысль — простая, логичная, холодная, как бетон под его ногами — пронеслась в его процессоре. Он представил себе это — людей, бегущих в панике, спешащих, толкающих друг друга, загружающих грузовики коробками, ящиками, контейнерами. Инструменты. Запчасти. Батареи. Генераторы. Всё, что могло помочь им выжить. Всё, что могло дать им шанс. Всё, что они могли унести с собой, когда мир рушился, когда небо темнело, когда земля дрожала, когда всё, что они знали, заканчивалось.

Он представил их руки — человеческие руки, дрожащие, торопливые, хватающие, бросающие, укладывающие. Он представил их лица — испуганные, бледные, мокрые от пота и слёз. Он представил их голоса — крики, ругань, мольбы. Он представил, как последний грузовик — гружённый, тяжёлый, отчаянный — выезжает из ворот склада, и за ним закрываются ворота, и остаётся только пыль. Только мох. Только тени.

— Возможно, даже в какое-нибудь убежище для последних выживших людей, — подумал Калем.