МГЛА. УЧЕНИЕ О НЕНАВИСТИ. Часть 2

Мы приходим к заключению, что вместо военной доктрины, изучения противника и «ценности военной науки в предвидении97» десятилетиями военно-политическое руководство развивало тезисы Бен-Гуриона, ни стратегом ни военным теоретиком не являвшегося. Так, вместо создания строго научной военной доктрины, основанной на непрерывном, динамичном изучении эволюции противника, израильский истеблишмент десятилетиями канонизировал устное наследие Давида Бен-Гуриона. Ирония заключается в том, что Бен-Гурион, будучи великим государственным строителем, не был ни профессиональным военным, ни, тем более, военным стратегом-теоретиком. Мало того: «Концепция Бен-Гуриона (знаменитый триумвират: Сдерживание, Предупреждение, Решающая победа - Harta’ah, Hatra’ah, Hachra’ah) создавалась в 1950-х годах под конкретные реалии своего времени. Это была доктрина малой страны без стратегической глубины, окруженной регулярными арабскими армиями. Её суть была не в тонкостях военной науки, а в мобилизационной логистике: «народ в ружье», быстрая переброска войны на чужую территорию, опора на резерв и расчет на то, что технологическое превосходство позволит нанести врагу быстрый урон. Трагедия израильского генералитета – если катастрофическое отсутствие стратегического мышления у генералитета можно назвать трагедией - в том, что они превратили этот набор сугубо практических, временных решений 1950-х годов в сакральный догмат. В то время, как характер войны кардинально менялся, а на смену классическим танковым армиям Египта и Сирии пришли прокси-сети асимметричной гибридной войны (Мукавама), ЦАХАЛ продолжал оперировать терминами Бен-Гуриона. Противник не изучался в принципе. Вместо реального «предвидения», составляющего ценность военной науки, генералы занимались подгонкой реальности под прежние представления о войне. Это Бен-Гурионовское «если мы нанесем ХАМАС тяжелый урон, сработает бен-гурионовское «сдерживание» (Harta'ah)» было из той же области отвлеченных представлений, что и «сытый джихадист не будет нападать». Не было элементарного понимания, что для религиозно-политического пандвижения, мыслящего категориями священной ассиметричной войны и культа мученичества, израильское понятие «сдерживания» просто не существует. Израильское руководство совершило подмену стратегической мысли верой в технологическое превосходство, освобождавшее от необходимости понимать глубинную философию врага. Слепота в отношении Раваби и Масри была предрешена исторически. Генералы, воспитанные на «наследия Старика» (Бен-Гуриона), оказались интеллектуально безоружны перед изощренным рефлексивным управлением гибридной войны. Они искали рационального актора там, где десятилетиями шла тотальная метафизическая война на уничтожение.

Официальный этический кодекс израильской армии («Руах ЦАХАЛ» / Дух ЦАХАЛа), концепция «Чистоты оружия» (Тохар ха-нешек) опора как на международные конвенции, так и на иудейские ценности (Тору)98 делали ее «открытой книгой», по которой только что пальцем не водили террористы при выборе военных и невоенных решений – метафора, увы, точно воспроизводит ее фундаментальную уязвимость, скованной по рукам и ногам законами, религиозными представлениями, культурными особенностями и неусыпным вниманием международной общественности. Абсолютная её предсказуемость использовалась, как угодно, террористическими группировками, не признающими никаких правил, конвенций и запретов. Самая человечная из армий, Армия обороны Израиля не устрашала врага. Использование законов как оружия (lawfare), превращение гуманитарного права в тактическое преимущество, знание, что ЦАХАЛ минимизирует жертвы среди гражданских, размещение штабов, складов оружия и ракетных установок в школах, мечетях и больницах, среди мирного населения, превращенного в «живой щит», возможности оболгать и порочить безвозбранно, прогнозируемость действий, их профанация, доходящая до оглупления - обязанности предупреждать о точечных ударах (например, протокол «стук по крыше» или эвакуационные листовки, смс и звонки на мобильные телефоны), дающих время не только на спасение жителям, но и боевикам - скрыться в туннелях, принуждение военнослужащих в доли секунды принимать решения, сверяясь с юридическими инструкциями или ожидая разрешений, когда любая ошибка грозит международным осуждением или уголовным преследованием, психологическая скованность солдат на поле боя – вот положение израильских вооруженных сил, известное врагу до мелочей. Давление на армию, политиканство и «международная общественность» придали ей функции МЧС, обязанного спасать на театре военных действий не повинных «ни в чем палестинцев» в ими развязанной войне.

Асимметричная война, навязанная ХАМАСом Израилю, в общих характеристиках —вооруженный конфликт с кардинальной разницей в военной, технической и экономической мощи, где более слабый противник использует нестандартные методы борьбы для преодоления дисбаланса. Вместо прямого столкновения армий применяется партизанская тактика, терроризм, кибератаки или психологическая война, чтобы превратить силу противника в его слабость. Ключевые особенности асимметричной войны - неравенство ресурсов, противостояние великой державы и небольшого государства неправительственной организации или повстанческой группе. Неконвенциональные методы, акцент на партизанских действиях, засадах, саботаже и использовании гражданских объектов, информационно-психологическое воздействие - стремление сломить волю противника к борьбе, а не уничтожить его физически. Размывание границ: сложность отличить участников боевых действий от мирного населения. Примеры: современные локальные конфликты, где повстанцы используют заминированные гражданские автомобили против регулярных войск. Партизанские действия во время Пиренейских войн против Наполеона. Кавказская война. Партизанские действия китайцев Мао против японской армии, Афганская война СССР, Чеченские войны. Цель такого конфликта для слабой стороны - затянуть войну и поднять цену победы для сильного противника, а не одержать классическую военную победу. В нашем случае уникальность войны в том, что «слабый» добился в краткосрочном периоде бесспорных побед невоенными методами, которые предстоит осмыслить.

Д-р Екатерина Степанова в фундаментальном исследовании «ТЕРРОРИЗМ В АССИМЕТРИЧЕСКИХ КОНФЛИКТАХ ИДЕОЛОГИЧЕСКИЕ И СТРУКТУРНЫЕ АСПЕКТЫ»99 убедительно приходит к выводу, что, несмотря на сохраняющееся превосходство государства - с точки зрения силы и статуса - над негосударственными субъектами, критическое сочетание экстремистских идеологий и децентрализованных организационных структур дает террористическим группам множество сравнительных преимуществ в их противостоянии с государствами. Она также скептически относится к нынешним национальным и международным возможностям противостоять основной идеологии современного транснационального терроризма - воинствующему исламизму, вдохновленному «Аль-Каидой». Она подчеркивает квазирелигиозный характер этой идеологии, в которой радикальный политический, социальный и культурный протест сливается со страстной верой в возможность создания нового мирового порядка.

Не все вооруженные конфликты сопровождаются применением террористических методов. В то же время, террористические инциденты или даже длительные террористические кампании могут происходить в отсутствие открытого вооруженного конфликта, в условиях, которые в противном случае классифицировались бы как «мирное время». Тем не менее, в последние десятилетия терроризм наиболее часто и систематически использовался в качестве тактики в более широких вооруженных столкновениях. Однако, хотя терроризм и вооруженный конфликт не являются отдельными явлениями, они не просто пересекаются, особенно если их осуществляют одни и те же субъекты.

Терроризм является неотъемлемой частью многих современных конфликтов и должен изучаться в более широком контексте вооруженного насилия. Число вооруженных конфликтов между государствами постепенно и значительно сократилось в период с начала 1990-х до середины 2000-х годов, как и число погибших в боях в таких конфликтах с 1950-х годов. 1, однако эти позитивные тенденции уравновешиваются тревожными событиями и потенциальными откатами. 2 Некоторые из самых опасных тенденций в области вооруженного насилия связаны с использованием терроризма в качестве стандартной тактики во многих современных вооруженных конфликтах. Однако террористическую деятельность этих ячеек все же следует рассматривать как проявления транснационального терроризма, пока она руководствуется универсалистской, квазирелигиозной идеологией и осуществляется от имени всей уммы и в ответ на западные интервенции в Афганистане, Ираке или других странах.100 Это и есть транснациональный терроризм, даже если он приводит к жертвам среди гражданского населения, в первую очередь среди сограждан самих преступников.

Хорошая новость заключается в том, что этот вид насилия, как правило, менее смертоносен, чем крупные войны; плохая новость - в том, что оно в первую очередь и все чаще направлено против гражданского населения. Терроризм — это та форма насилия, которая наиболее тесно объединяет одностороннее насилие против гражданских лиц с асимметричным насильственным противостоянием более сильному противнику, будь то государство или группа государств.

Во-вторых, в эпоху информации и массовых коммуникаций решающее значение имеет не только масштаб вооруженного террористического насилия и его прямые человеческие и материальные издержки, но и его дестабилизирующее воздействие на национальную, международную, человеческую и общественную безопасность, а также его способность влиять на политику. Ряд громких террористических атак с большим числом жертв, совершенных в начале XXI века в различных частях мира, демонстрирует, что больше не требуется сотен тысяч смертей в результате боевых действий, чтобы резко повлиять на международную безопасность или дестабилизировать ее и существенно изменить повестку дня в сфере безопасности крупных государств и международных организаций. Хотя число погибших в результате террористических атак 11 сентября 2001 года на Соединенные Штаты (почти 3000 человек, большинство из которых были гражданскими лицами) несопоставимо с огромными потерями среди военных и гражданского населения в крупных войнах после Второй мировой войны, таких как войны в Корее или Вьетнаме, политические последствия атак 2001 года и их влияние на глобальную безопасность сопоставимы.

Этот дестабилизирующий эффект является отличительной чертой терроризма и намного превосходит наносимый им реальный ущерб. Он также помогает объяснить, почему одних лишь цифр недостаточно для оценки реальных масштабов, охвата, а также политических и связанных с безопасностью последствий терроризма.

Важно различать различные формы, уровни и этапы постепенного стирания четкого разграничения между международным и внутренним терроризмом. Это стирание может, например, ограничиваться простая интернационализация деятельности террористической группы: совершение террористических актов за рубежом или расширение логистической и финансовой деятельности на зарубежные страны. Она также может принимать более продвинутую форму транснационализации: от более активного взаимодействия между независимыми группами в разных странах до формирования полноценных межорганизационных сетей или даже, в конечном итоге, до появления транснациональных террористических сетей101. В целом, сегодня первостепенное значение имеет не механическое разграничение между внутренним и международным терроризмом, а то, ограничиваются ли общие цели, и повестка дня группы местным и национальным уровнями или носят действительно транснациональный или даже глобальный характер.

Случай ХАМАС Д-р Степанова определяет, как терроризм, связанный с конфликтами. Такой терроризм систематически используется в качестве тактики в асимметричных локальных или региональных вооруженных конфликтах (например, чеченскими, кашмирскими, палестинскими, тамильскими и другими боевиками). Терроризм, связанный с конфликтами, привязан к конкретной повестке дня того или иного вооруженного конфликта, и террористы отождествляют себя с конкретной политической целью (или целями) - несовместимостью, из-за которой и ведется конфликт. Эта цель может быть весьма амбициозной (например, захват власти в государстве, создание нового государства или борьба против иностранной оккупации), но обычно она не выходит за пределы локального или регионального контекста. В этом смысле цели террористов ограничены, как и технические средства, которые они обычно используют. Конфликтный терроризм практикуется группами, которые пользуются хотя бы некоторой поддержкой местного населения и, как правило, используют более одной формы насилия. Например, они часто сочетают террористические методы с партизанскими нападениями на регулярную армию и другие объекты безопасности или с симметричным межобщинным, сектантским и иным насилием в отношении других негосударственных субъектов. Супертерроризм. В то время как два других вида терроризма являются более традиционными, супертерроризм представляет собой относительно новое явление (также известное как мегатерроризм, макротерроризм или глобальный терроризм).102 Супертерроризм по определению носит глобальный характер или, по крайней мере, стремится к глобальному охвату и, как таковой, не обязательно должен быть связан с каким-либо конкретным местным или национальным контекстом или вооруженным конфликтом. Супертерроризм в конечном итоге преследует экзистенциальные, не подлежащие обсуждению, глобальные и в этом смысле неограниченные цели - такие, как бросить вызов и изменить весь мировой порядок, как в случае с «Аль-Каидой» и более широким, пост-«аль-каидовским» транснациональным движением насильственного исламизма103.Хотя эти три типа терроризма функционально различаются и сохраняют свои специфические черты, они имеют некоторые общие характеристики, могут быть взаимосвязаны, взаимодействовать и, в некоторых случаях, даже сливаться. Например, местная террористическая деятельность, связанная с конфликтами в Афганистане или Ираке, может вдохновляться действиями ячеек транснациональных супертеррористических сетей и перенимать или имитировать их тактику, и наоборот. Несмотря на появление и рост супертерроризма и тот факт, что он доминирует в повестке дня антитеррористических мер на Западе, особенно после беспрецедентных супертеррористических атак 11 сентября 2001 года, терроризм, систематически применяемый в качестве тактики в локальных или региональных асимметричных вооруженных конфликтах, остается наиболее распространенной формой терроризма. Это самая базовая и распространенная форма современного терроризма, и она по-прежнему приводит к наибольшему общему числу террористических инцидентов, а также связанных с терроризмом травм и смертей. В конце XIX века ту же роль играл левый, революционный терроризм, который в основном осуществлялся в условиях, по сути, мирного времени.104

Для начала необходимо осознать, что уникальность атаки 7/10 в том, что впервые террористическая группировка втянула в объявленную полномасштабную войну суверенное государство, и что именно это победа террористов в ассиметричной войне, которую израильский генералитет, в рамках «Ха-Концепции», не способен осознать до сих пор. Уникальность расчета Яхьи Синвара и ужаса 7 октября, повторюсь, в том, что ХАМАС совершил институциональный скачок, полностью переписав правила военной науки, что привело в совершеннейший восторг палестинских профессоров. Впервые в истории негосударственная террористическая группировка не просто совершила набег, а сознательно, хладнокровно и целенаправленно втянула в тотальную войну суверенное государство, объявив сам факт начала этой катастрофы своей главной победой в асимметричном противостоянии. Victoria requirit praeparationem105, ассиметричная война не имеет ни временных, ни территориальных границ, так что, опираясь на предложенную классификацию стирания границ терроризма, возможно разделить транснациональный транзит ХАМАС на три этапа. Первый: интернационализация через Раваби, фасад, «Потёмкинскую деревню ». На данном этапе группировка еще сохраняет локальную принадлежность к национальному контексту Газы и Западного берега, но уже начинает интернационализировать свою логистическую и финансовую деятельность. Проект Раваби, фигура Масри, катарские транши и фонды вроде Siraj служат легальным международным фетишем, ХАМАС и палестинский консенсус выстраивают связи с Капитолием, USAID и международными донорами, мороча Израиля лозунгами «экономического мира» и технократической Палестины. Второй этап: транснационализация, игра в четыре руки, достигнутые перспективы. ХАМАС перерастает рамки локального палестинского движения и становится органической, ударной частью глобальной межорганизационной сети - Ирано-Катарской «Оси сопротивления». Суть маневра - повестка дня группы полностью синхронизируется с глобальной стратегией Тегерана по демонтажу ближневосточной архитектуры безопасности. Локальные «хозяйственные проблемы» Газы, о которых так пеклись израильские генералы, окончательно становятся гвоздем мистификации. Пока Израиль изучал приграничные беспорядки, транснациональная сеть готовила глобальный когнитивный удар. И, наконец, третий уровень - сакральная резня как выход на Глобальный уровень.7 октября Синвар осуществляет финальный транзит. Резня объявлена «триумфом палестинского духа» не для того, чтобы захватить Ашкелон или Яффу. Цель - запустить глобальный тектонический сдвиг. Синвар просчитал, что Израиль ответит мощным конвенциональным ударом. Ответ Израиля ХАМАС превратил в свое главное оружие на глобальном поле, обратив против него все, вплоть до неоспоримого военного преимущества. Группировка мгновенно вывела конфликт из регионального контекста на уровень глобальной идеологической войны. Фронт переместился на улицы европейских столиц, на кафедры университетов Лиги плюща и в залы международных судов в Гааге. Синвар победил в тот момент, когда первый израильский танк пересек границу Газы, потому что с этого мгновения Израиль начал играть по транснациональному сценарию Мукавамы, теряя международную легитимность в ситуации обычного для ассиметричных войн идеологического неравенства, на которое указывает Док-р Екатерина Степанова в своем докладе: «Первым преимуществом, которым располагают антигосударственные вооруженные субъекты, особенно те из них, кто систематически применяет террористические методы, является чрезвычайно высокая способность к мобилизации и идеологической обработке, которой обладают их радикальные, экстремистские идеологии в определенных слоях общества. Эти идеологии, а также конкретные цели и программы, сформулированные в соответствии с ними, будут обладать наибольшей силой в тех частях этнической или религиозной общины, социальной группы или класса, от имени которых, как утверждают, выступают военизированные террористические субъекты и чьи интересы они якобы защищают. Другими словами, если и существует область, где обратная асимметрия явно благоприятствует слабым, то это идеологический фронт. Как резюмировал Карлос Маригелла, бразильский теоретик и практик «городской партизанской» войны, «оружие» условно более слабой стороны «уступает оружию противника», но «с моральной точки зрения» первая обладает «неоспоримым превосходством».

16.

Док-р Екатерина Степанова без малого двадцать лет назад отмечала, что: «Несмотря на появление и рост супертерроризма и тот факт, что он доминирует в повестке дня антитеррористических мер на Западе, особенно после беспрецедентных супертеррористических атак 11 сентября 2001 года, терроризм, систематически применяемый в качестве тактики в локальных или региональных асимметричных вооруженных конфликтах, остается наиболее распространённой формой терроризма». Однако, по масштабам и реакции мировой общественности теракт 11 сентября не сопоставим с потрясением от атаки 7 октября 2023 года и последствиями, главное, с невиданным в истории войн глобальным псевдонарративом, метавселенной лжи106, десятилетиями фабрикуемой палестинством. По общему определению псевдонарратив (ложный нарратив) - искусственно созданная история, маскирующаяся под объективную реальность, строится для подмены фактов, формирования нужного общественного мнения или продвижения скрытых интересов, термин часто используется в психологии, медиа и политологии для обозначения информационных конструкций, не опирающихся на реальность, основные признаки: подмена понятий, когда выборочная подача фактов, где желаемое выдается за действительное, эмоциональная окраска: (истерия), когда нарратив рождает бурю эмоций (страх, гнев, восторг), отключая критическое мышление, упрощенчество, при котором сложнейшие проблемы делятся исключительно на «черное и белое» (добро/зло, агрессор/жертва, тиран/революционер) , «стирая полутона и контекст». В случае с палестинством ложный нарратив - феномен в лингвистической политологии, называемый «рефреймингом» содержания (переформатированием)107 конфликта посредством подмены понятий и смены терминологии. В контексте палестино-израильского противостояния радикальные движения и их сторонники используют специфический язык для легитимизации радикальных методов борьбы и смещения фокуса общественного мнения с методов на декларируемые цели. Ни одного дня Подмандатная Палестина не принадлежала палестинским арабам108, но начиная с советского проекта ООП и самопровозглашения «палестинского народа», сражающегося против израильской оккупации, какие только пропагандистские клише, наветы, мемы, стигмы и маркеры не использовались палестинской фабрикой лжи, неизбывной, патологической, для которой Palliwood стал синонимом и вторым именем109. Основные маркеры подмены понятий - «Сопротивление» (Resistance / Мукавама) вместо «Терроризм» поскольку термин «терроризм» по определению означает умышленное насилие против гражданского населения для достижения политических целей, тогда как термин «сопротивление» смещает фокус на статус «противящейся стороны» (жертвы оккупации или угнетения), наделяя её неотъемлемым моральным правом на любые действия, дабы легитимизировать атаки на гражданские объекты в рамках международного права, признающего право народов на самоопределение и борьбу против оккупации (при этом игнорируются нормы Женевских конвенций, запрещающие комбатантам атаковать мирных жителей), «Революционное / Освободительное насилие» вместо «Резня / Погромы», с сутью подмены массовых убийств, садизма, надругательств, захвата заложников и насилия над мирными гражданами кодификацией «неизбежных издержек деколонизации» или «исторического ответа на притеснения».

Все это опирается на радикальные левые философские концепции (те же идеи Франца Фанона), где насилие угнетенного против угнетателя рассматривается как «очищающий» и терапевтический акт с целью снять персональную и моральную ответственность с исполнителей преступлений против человечности, выставив их в глазах симпатизантов не убийцами, а «борцами за свободу». Действия террористических группировок (целенаправленные атаки на гражданских) приравниваются к действиям регулярной армии (где гибель гражданских является трагическим побочным ущербом при ударах по военным целям) с дегуманизации «противника». Мирное население противоположной стороны (включая детей и стариков) объявляется «соучастниками» или «колонизаторами», что якобы лишает их статуса неприкосновенных гражданских лиц, любой акт насилия со стороны радикалов подается исключительно как «ответный шаг» на предыдущие действия противника, а исторический контекст сужается до нужных рамок, дабы скрыть инициативу нападения. Идеологическая победа ХАМАС в формировании псевдонарратива - главный результат стратегии асимметричной, гибридной войны. Не имея возможности победить Израиль на поле боя в классическом военном понимании, группировка перенесла основной фронт в информационное, психологическое и юридическое пространство. ХАМАС превратил свои военные и гуманитарные катастрофы в политические инструменты влияния на мировое сообщество.110 Детальный разбор механизмов, за счет которых ХАМАС временно перехватил глобальную повестку, выгладит следующим образом. 1. Медиастратегия «Оружие жертвы» (Weaponized Victimhood). ХАМАС выстроил асимметрию, в которой военное превосходство Израиля превращается в его ахиллесову пяту. Палестинцы Газы как живой щит - основа медиастратегии. Группировка намеренно размещает военную инфраструктуру в густонаселенных районах, под больницами, школами и мечетями. Гибель мирных палестинцев и разрушения в секторе Газа - запланированный медийный результат, транслируемый на весь мир для дискредитации Израиля. Операторы и блогеры в Газе жестко контролируются ХАМАС, монополией на визуальный контент. Мир видит исключительно страдания гражданских лиц, в то время как пусковые установки ракет, туннели и боевики ХАМАС практически не попадают в кадры мировых СМИ, создавая иллюзию борьбы безоружного населения против «израильской военщины»111. 2. Эксплуатация западного дискурса «Переселенческого колониализма». ХАМАС и его союзники совершили важнейший идеологический вольт112: полностью перевели палестино-израильский конфликт с языка религиозного джихада (отпугивавшего Запад) на современный язык западной левой академии (Critical Race Theory, деколонизация, интерсекциональность) и в упрощенную бинарную модель - конфликт был успешно интегрирован в понятную западному студенчеству схему «белые угнетатели (Израиль) против цветных угнетенных (палестинцы)», игнорируя тот факт, что более половины еврейского населения Израиля составляют беженцы из стран Ближнего Востока и Северной Африки (мизрахи), а также эфиопские евреи. Происходил захват академической среды. Через многолетнее финансирование западных университетов ближневосточными фондами и работу студенческих организаций (например, SJP - Students for Justice in Palestine) тезисы ХАМАС о «сопротивлении любыми доступными средствами» стали мейнстримом в крупнейших вузах США и Европы. 3. Инверсия вины за события 7 октября. Главным успехом ХАМАС в формировании псевдо-нарратива стала быстрая подмена причин и следствий самой масштабной резни в истории Израиля, стирание контекста нападения. Менее чем за месяц после трагедии фокус мирового внимания был смещен с беспрецедентных зверств террористов 7 октября на ответную военную операцию Израиля в Газе с легитимизацией насилия. Нападение ХАМАС было объявлено «естественным прорывом из блокады», «актом отчаяния», «революционным насилием». В псевдонарративе ответственность за резню детей и женщин была возложена на сам Израиль и его многолетнюю политику «оккупации» сектора Газа. 4. Использование международных институтов и соцсетей. ХАМАС эффективно использует глобальную инфраструктуру для давления на Израиль. Используя лобби арабских и незападных государств, ХАМАС добился того, что международные трибуналы и институты ООН (включая UNRWA/БАПОР) регулярно транслируют цифры потерь и формулировки, предоставляемые министерством здравоохранения Газы (структурой ХАМАС), без независимой верификации. Были использованы алгоритмы TikTok и X (Twitter). Визуальный и эмоциональный контент ХАМАС идеально подошел под алгоритмы современных соцсетей, ориентированных на короткие, вызывающие ярость и жалость видеоролики. Это позволило обойти традиционные СМИ и сформировать позицию у поколения зумеров и альфа, которые потребляют информацию исключительно через эти платформы. В итоге идеологической асимметрии идеологическая победа ХАМАС - в том, что он смог навязать миру ложную повестку. Поддержка «права палестинцев на независимость» в глазах миллионов людей на Западе стала синонимом оправдания террористических методов ХАМАС. Группировка смогла размыть границу между национально-освободительным движением и радикальным исламистским террором, сделав международное общественное мнение щитом от военного разгрома, чем, безусловно, открыл новую главу в истории рефлексного управления.