Дважды Ники

Юг вёл к Ясногорью.

Об этом соседнем княжестве я слышал немного — обрывками, между делом, — но и того хватало, чтобы сложить достаточно ясную картину: князь Мирослав принципиально не держит магов при своём дворе, считает силу без чести недостойной правителя, а сам Орден в его землях не имеет ни власти, ни особого почёта. Мир между двумя государствами держался хрупко, на честном слове и взаимном уважении силы при взаимном же презрении к методам друг друга, — но границу это, по крайней мере официально, не закрывало для обычных путников. Туда, где Орден не мог диктовать условия так же вольно, как в собственных землях, я и решил направиться — не в надежде на тёплый приём: враг моего врага, пусть и чужой мне по всем статьям, оставался практичнее любого другого варианта.

К обозу, готовившемуся отправиться на юг ещё засветло, я подошёл сам — плотная вереница из семи гружёных телег, скрипящих под тяжестью тюков, охраняемая четырьмя наёмными молодцами с копьями, направлялась к границе, к переправе через безымянную мне пока реку. Старший обоза, седой, дочерна загорелый мужик с изрезанным морщинами лицом и цепким, торгашеским прищуром, окинул меня оценивающим взглядом с ног до головы — и, услышав, что я готов отработать место в колонне охраной и лишними руками — платить мне было попросту нечем, — кивнул без особых расспросов: лишний крепкий парень с оружием на неспокойной дороге лишним не бывает.

III

Я шёл рядом с телегами, менялся в дозоре по ночам с остальными охранниками — и вдруг поймал себя на странном облегчении: не одинокий беглец, петляющий в одиночку, а просто ещё один безымянный путник на большой дороге. Похоже, это было ровно то, чего мне не хватало все последние недели.

Дорога вилась через холмистые, всё гуще заросшие соснами земли, постепенно теряя тот подчёркнуто ухоженный, обжитой вид, которым отличались тракты вокруг Городца: колеи здесь были глубже, обочины — дичее, а воздух пах смолой и сырой хвоей. Здесь чувствовалась близость рубежа, где государственная рука тянется уже не так уверенно.

Перевоз — так называлось поселение у самой границы, выросшее вокруг единственного места, где широкую, быструю реку можно было пересечь на пароме, — встретил нас смешением двух манер одеваться и двух совершенно разных представлений о том, каким должен быть достойный правитель. Пахло рекой, тиной и мокрым деревом, а с воды доносился скрип канатов и переклик паромщиков на два разных лада. По одну сторону парома торговали чернолесские купцы, по другую — люди в непривычного покроя кафтанах, с иначе, коротко стриженными бородами, вежливые, но подчёркнуто холодные к любому, кто хоть отдалённо смахивал на чародея.

Стражи на ясногорском берегу было почти не видно — рыцарь в простой, без вычурности броне присматривал за переправой, опираясь на меч, как на трость. Здесь, судя по всему, никто не искал беглых учеников магии — просто потому, что магии, за которую можно было бы отвечать перед местным законом, здесь не признавали вовсе.

Я расплатился со старшим обоза за пройденный путь честной работой, получил на прощание сухое, деловое пожелание удачи и остался стоять на берегу, разглядывая паром, медленно ползущий к другому, чужому берегу. Второй раз за жизнь — если считать этой жизнью и ту, что осталась позади, — я пересекал границу, за которой не знал ровным счётом ничего: ни законов, ни того, что ждёт меня по ту сторону воды. Но там, по крайней мере, не было Ордена. А начинать с нуля, как выяснилось, я умел — и делал это, кажется, уже не в первый раз.

Глава 22

I

Постоялый двор на распутье, где большак из Криницы расходился на три стороны, я приметил ещё издалека — по дыму над трубой и по россыпи телег во дворе, достаточно людной, чтобы одинокий путник в поношенной одежде не привлёк к себе лишнего внимания. Есть хотелось так, что урчание в животе я слышал отчётливее собственных мыслей, а трофейное серебро, снятое с мертвецов, всё равно требовалось на что-то тратить — не с собой же его в могилу нести.

Внутри было людно и шумно — обычный гомон постоялого двора, где перемешаны голоса торговцев, возчиков и случайных прохожих, — но стоило мне пристроиться в дальнем углу с миской похлёбки, как гомон этот на мгновение просел, будто из комнаты разом выкачали воздух. Я поднял взгляд — и увидел в дверях двоих в тёмно-серых плащах с вышитой на груди спиралью, отдалённо похожей на очертания Витой Башни.

Хозяин двора выскочил им навстречу, торопливо вытирая ладони о фартук. Один из орденских, помоложе, коротко переговорил с ним, а после развернул на стойке лист пергамента — вблизи я его не разглядел, но по тому, как несколько голов за соседними столами повернулись в мою сторону оценивающим, любопытствующим взглядом, а затем равнодушно отвернулись, понял достаточно: не портрет. Просто словесное описание, слишком общее, чтобы выцепить меня из толпы едоков с первого взгляда. Ложку я всё равно доедал уже медленнее, чем начинал.

— Молодой, — донёсся до меня обрывок разговора хозяина с соседним столом, уже когда орденские выходили за дверь, — говорят, беглый ученик из Городца, из самой Башни. Утащил с собой то, что Ордену принадлежит — знания какие-то, силу. Награда, слышь, за живого втрое больше, чем за мёртвого. Видать, хотят получить назад в целости, что он унёс.

Слова эти легли в голове тяжелее, чем короткая фраза случайного разговора обычно того заслуживает: значит, дело было не только в Счётчиках и не только в чьей-то персональной охоте на меня. Орден искал меня сам, официально, через собственных гончих в серых плащах, — и «беглый ученик, укравший знания» звучало ровно так, как и следовало ожидать от системы, которая, я подозревал ещё с первого дня в Башне, воспринимает своих учеников не как людей с правом на собственный выбор, а как вложенный, ещё не окупившийся капитал. Уйти просто так, по собственному желанию, из подобной системы, как оказалось, было не более возможно, чем уволиться из армии посреди построения, — за мною гнались, и гнались официально, с наградой и описанием на пергаменте.

II

Есть я закончил быстрее, чем собирался, и вышел во двор разглядывать три дороги, расходящиеся от постоялого двора. Одна вела назад, к Кринице и дальше на Городец, — очевидно, отпадала. Вторая, судя по указателю с полустёртой от дождей резьбой, тянулась на север, вглубь Чернолесья, — туда, где, насколько я успел усвоить из скудных обмолвок Ратибора и Первуши, лежали земли, ещё плотнее увязанные с властью Ордена и государя Всеслава. Третья, самая неприметная, забирала на юг.

Юг вёл к Ясногорью.

Об этом соседнем княжестве я слышал немного — обрывками, между делом, — но и того хватало, чтобы сложить достаточно ясную картину: князь Мирослав принципиально не держит магов при своём дворе, считает силу без чести недостойной правителя, а сам Орден в его землях не имеет ни власти, ни особого почёта. Мир между двумя государствами держался хрупко, на честном слове и взаимном уважении силы при взаимном же презрении к методам друг друга, — но границу это, по крайней мере официально, не закрывало для обычных путников. Туда, где Орден не мог диктовать условия так же вольно, как в собственных землях, я и решил направиться — не в надежде на тёплый приём: враг моего врага, пусть и чужой мне по всем статьям, оставался практичнее любого другого варианта.

К обозу, готовившемуся отправиться на юг ещё засветло, я подошёл сам — плотная вереница из семи гружёных телег, скрипящих под тяжестью тюков, охраняемая четырьмя наёмными молодцами с копьями, направлялась к границе, к переправе через безымянную мне пока реку. Старший обоза, седой, дочерна загорелый мужик с изрезанным морщинами лицом и цепким, торгашеским прищуром, окинул меня оценивающим взглядом с ног до головы — и, услышав, что я готов отработать место в колонне охраной и лишними руками — платить мне было попросту нечем, — кивнул без особых расспросов: лишний крепкий парень с оружием на неспокойной дороге лишним не бывает.

III

Я шёл рядом с телегами, менялся в дозоре по ночам с остальными охранниками — и вдруг поймал себя на странном облегчении: не одинокий беглец, петляющий в одиночку, а просто ещё один безымянный путник на большой дороге. Похоже, это было ровно то, чего мне не хватало все последние недели.

Дорога вилась через холмистые, всё гуще заросшие соснами земли, постепенно теряя тот подчёркнуто ухоженный, обжитой вид, которым отличались тракты вокруг Городца: колеи здесь были глубже, обочины — дичее, а воздух пах смолой и сырой хвоей. Здесь чувствовалась близость рубежа, где государственная рука тянется уже не так уверенно.

Перевоз — так называлось поселение у самой границы, выросшее вокруг единственного места, где широкую, быструю реку можно было пересечь на пароме, — встретил нас смешением двух манер одеваться и двух совершенно разных представлений о том, каким должен быть достойный правитель. Пахло рекой, тиной и мокрым деревом, а с воды доносился скрип канатов и переклик паромщиков на два разных лада. По одну сторону парома торговали чернолесские купцы, по другую — люди в непривычного покроя кафтанах, с иначе, коротко стриженными бородами, вежливые, но подчёркнуто холодные к любому, кто хоть отдалённо смахивал на чародея.

Стражи на ясногорском берегу было почти не видно — рыцарь в простой, без вычурности броне присматривал за переправой, опираясь на меч, как на трость. Здесь, судя по всему, никто не искал беглых учеников магии — просто потому, что магии, за которую можно было бы отвечать перед местным законом, здесь не признавали вовсе.

Я расплатился со старшим обоза за пройденный путь честной работой, получил на прощание сухое, деловое пожелание удачи и остался стоять на берегу, разглядывая паром, медленно ползущий к другому, чужому берегу. Второй раз за жизнь — если считать этой жизнью и ту, что осталась позади, — я пересекал границу, за которой не знал ровным счётом ничего: ни законов, ни того, что ждёт меня по ту сторону воды. Но там, по крайней мере, не было Ордена. А начинать с нуля, как выяснилось, я умел — и делал это, кажется, уже не в первый раз.