Школа забытых снов

— Хуже для кого?

— Для тебя. Для меня. Для всех. Это как с кофе на третьем этаже. Ты должен сам. Иначе не считается.

Он допил чай — или сделал вид, что допил, — и поставил чашку на стол. Чашка была пустая. Но он всё равно смотрел в неё ещё секунду. Потом встал.

— Пойдём. «Практика ожидания». Сегодня — последний раз перед турниром.

— Каким турниром?

— Комната без двери. Помнишь? Ты выходил единственный. Теперь — второй этап. Но это не сегодня. Сегодня — просто ждать.

Мы пошли в аудиторию 7. По дороге Крыса рассказывал про подвал. Про то, что там темно, но не страшно. Про то, что там пахнет землёй и старой бумагой. Про то, что на стене висит фотография — большая, в рамке, с треснувшим стеклом. И на ней — люди. Много людей. Молодых, старых, улыбающихся, серьёзных. Все они стояли группами или поодиночке. Все они смотрели в объектив.

— И что в ней особенного? — спросил я.

Крыса остановился. Посмотрел на меня. Глаза у него были серьёзные.

— То, что на ней есть ты, — сказал он. — И я. И Юки. И Кадзи. И все, кто здесь есть. И все, кого здесь нет. Но фотография старая. Очень старая. Ей лет двадцать. Может, больше.

— Как это возможно?

— Не знаю. Никто не знает. Но она есть. И ты должен её увидеть. Сам.

Он пошёл дальше. Я пошёл за ним.

«Практика ожидания» прошла как всегда. Женщина с длинными волосами вошла, села за стол и стала смотреть в окно. Мы сидели и ждали. Никто не разговаривал. Никто не двигался. Я смотрел на её руки — тонкие пальцы, короткие ногти, ни следа лака. Она не шевелилась. Только глаза двигались — медленно, как будто следили за чем-то, чего я не видел.

Через час она встала и вышла. Никто не сказал ни слова. Крыса толкнул меня локтем.

— Пойдём. Урок кончился.

— Что мы ждали?

— Ничего. Или всё. Это одно и то же.

После урока я не пошёл в библиотеку. Не пошёл в комнату. Не пошёл в столовую. Я пошёл в подвал. Ноги сами несли — как тогда, на третий этаж. Я не знал, где находится лестница. Но нашёл её сразу — за поворотом коридора, у стены, которую я раньше не замечал. Дверь была приоткрыта. За ней — ступени. Каменные, стёртые посередине. Как будто по ним ходили сотни лет.

Я спустился. Ступени скрипели под ногами — не противно, а как-то по-домашнему. Внизу было темно. Не чёрно, а серо — как будто кто-то разбавил тьму водой. Я постоял, привыкая. Потом пошёл дальше.

Подвал был длинный. Коридор с низким потолком, с трубами вдоль стен, с лампочками, которые горели через одну. На полу — пыль. На стенах — пятна. Не сырость, а скорее тени, которые здесь живут. Я шёл и считал шаги. Двадцать. Тридцать. Сорок. На сорок втором остановился.

Фотография висела на стене. Большая, в рамке, с треснувшим стеклом. Трещина шла по диагонали — от верхнего левого угла к нижнему правому. Как река на карте. Я подошёл ближе.

На фотографии были люди. Много людей. Они стояли перед школой — перед теми самыми воротами, которые я видел в первый день. Каменные столбы, железная решётка. За ними — здание. Серое, трёхэтажное. То же самое. Только новее. Окна блестели. Крыша была целая. Трава — зелёная.

Люди на фотографии были разные. Мужчины, женщины, юноши, девушки. Они стояли группами или поодиночке. Кто-то улыбался. Кто-то смотрел серьёзно. Кто-то отводил глаза. Я стал их рассматривать. Медленно, лицо за лицом. Я не знал, что ищу. Но искал.

И нашёл.

В правом нижнем углу стоял человек. Молодой, худой, с короткими чёрными волосами. Лицо спокойное, почти без выражения. Глаза смотрят прямо в объектив. Он стоял один. Никто не стоял рядом с ним. Как будто вокруг него было пустое место. Я смотрел на него долго. Потом понял.

Это был я.

Я не мог ошибиться. Те же волосы. Те же глаза. То же лицо — молодое, но уже с этим выражением, которое я видел в зеркале каждое утро. Как будто человек уже знает что-то, но ещё не готов это сказать. Я стоял и смотрел на себя. На себя — двадцатилетней давности. Или больше. Я не знал, сколько лет этой фотографии. Но я знал, что меня тогда ещё не было. Или был. Я не понимал.

Я перевёл взгляд. Рядом с фотографией, чуть левее, стояла девушка. Короткие волосы, тёмная одежда. Она смотрела не в объектив, а в сторону — как будто что-то увидела за кадром. Я узнал её сразу.

Юки.

Она была такая же. Не моложе, не старше. Та же. Как будто время её не тронуло. Или как будто она всегда была здесь. Я смотрел на неё. Потом на себя. Потом снова на неё. Они стояли не рядом. Между ними было несколько человек. Но они были на одной фотографии. В одном времени. Которого не должно было быть.

Я поискал Крысу. Нашёл. Он стоял в левом верхнем углу. Худой, длинные волосы, улыбка уголком рта. Он был такой же, как сейчас. Только моложе. Или старше. Я не мог понять.

Я поискал Кадзи. Он стоял в центре, чуть позади всех. Седые волосы, очки, свитер. Он не улыбался. Смотрел прямо. Как будто знал, что фотография — это не память, а обещание.

Я поискал других. Тех, кого знал. Повара. Женщину с длинными волосами. Старика с бородой. Все они были здесь. Все. Как будто школа собрала их всех — тогда, двадцать лет назад, — и сфотографировала. А потом они остались. Или вернулись. Или никогда не уходили.

Я стоял и смотрел. Долго. Может, час. Может, больше. В подвале было тихо. Только где-то капала вода. И ещё — я слышал дыхание. Не своё. Чужое. Тихое, с паузами. Я обернулся. Никого. Я посмотрел в коридор. Пусто. Но дыхание было. Я не мог ошибиться.

Я снова повернулся к фотографии. И тогда увидел то, что не заметил сразу. В самом низу, у ног людей, была надпись. Мелкая, выцветшая, почти неразборчивая. Я присел на корточки. Прищурился. Прочитал.

«Школа Мидори. Выпуск. Год, которого нет».

Я сидел на корточках и смотрел на эти слова. Год, которого нет. Что это значит? Я не знал. Но чувствовал, что это важно. Как будто кто-то хотел сказать мне что-то — но не словами. А тем, что слов нет.

Я встал. Отряхнул колени. Посмотрел на фотографию ещё раз. На себя. На Юки. На Крысу. На Кадзи. Все они смотрели на меня. Или сквозь меня. Я не мог понять.

Я пошёл к лестнице. Поднялся. В коридоре было светло. День ещё не кончился. Я вышел на улицу. Ворона сидела на дереве. Или это была другая ворона. Я посмотрел на неё. Она посмотрела на меня. Где-то далеко играло радио. Bill Evans. Или кто-то, кто играл как он.

Я пошёл в библиотеку. Юки сидела на подоконнике. Книга без названия лежала рядом. Она смотрела в окно.

— Ты видел, — сказала она, не оборачиваясь.

— Да.

— И что ты думаешь?

— Я не знаю. Я видел себя. И тебя. И всех. Но фотография старая. Двадцать лет. Может, больше.

Юки повернулась. Глаза у неё были спокойные, как вода в глубоком колодце.

— Время здесь не идёт, — сказала она. — Оно стоит. Или ходит кругами. Ты не можешь измерить его годами. Год — это просто слово. Как «всегда». Как «никогда». Оно ничего не значит.

— Но я был там. На фотографии. Я. Двадцать лет назад.

— Может, был. Может, нет. Может, это не ты. Может, это тот, кто был до тебя. Или тот, кто будет после. В Мидори всё повторяется. Люди приходят. Уходят. Возвращаются. Забывают. Вспоминают. Это не жизнь. Это что-то другое.

— Что?

Юки улыбнулась. Не широко — уголком рта.

— Если бы я знала, я бы не сидела здесь, — сказала она. — Я бы ушла. Или осталась. Но по-другому.

Она взяла книгу и открыла её. Разговор был кончен. Я вышел из библиотеки. Пошёл в свою комнату. Лёг. Закрыл глаза. Фотография стояла передо мной. Я видел её даже с закрытыми глазами. Себя. Юки. Крысу. Кадзи. Всех. И надпись: «Год, которого нет».

Я лежал и думал о том, что, может быть, это и есть ответ. Не тот, который ищут. А тот, который просто есть. Год, которого нет. Школа, которой нет. Люди, которых нет. И я — который, может быть, тоже нет. Но я здесь. Я дышу. Я ем. Я сплю. Я думаю. Значит, я есть. Или это тоже часть того, чего нет.

Я, наверное, задремал. Потому что не услышал, как в дверь постучали. Первый раз. Три удара. Медленных. Я открыл глаза. В комнате было темно. Радио молчало. Я лежал и слушал тишину. Потом — снова. Три удара. Медленных. Я не встал. Не потому что боялся. А потому что знал, что не надо. Это было не для меня. Или для меня — но не сейчас.

Стук не повторился. Я лежал и смотрел в потолок. Трещина была на месте. Но что-то изменилось. Я не мог понять что. Просто чувствовал — как будто кто-то прошёл мимо, не задев, но оставив след. Невидимый. Но я его чувствовал.

Утром я встал раньше обычного. Дождь не шёл. Небо было серым, но сухим. Я оделся и вышел в коридор. Крыса стоял у окна. Смотрел на лес. Я подошёл.

— Ты видел фотографию, — сказал он, не оборачиваясь.

— Видел.

— И что?

— Я не знаю. Я видел себя. И тебя. И Юки. И Кадзи. И всех. Но фотография старая. Двадцать лет. Может, больше.

Крыса повернулся. Лицо у него было спокойное, но в глазах — что-то другое. Не страх. Скорее — знание. Как у человека, который знает то, что не хочет знать.

— Это не фотография, — сказал он. — Это зеркало. Только оно показывает не то, что есть. А то, что было. Или будет. Или могло бы быть. Ты видишь себя. Но это не ты. Это тот, кем ты был. Или кем станешь. В Мидори всё сразу. Прошлое, будущее, настоящее. Они здесь вместе. Как в комнате без двери. Ты не можешь выйти, потому что не знаешь, где вход. А вход — везде. И нигде.

Он замолчал. Посмотрел в окно. Лес стоял мокрый, тёмный, но не страшный. Просто лес.

— Ты не бойся, — сказал Крыса. — Ты не думай об этом. Просто живи. Ешь. Спи. Слушай. Она не любит, когда думают. Она любит, когда просто есть. Тогда она оставляет тебя в покое. На время.

Он улыбнулся — уголком рта.

— Пойдём завтракать. Сегодня должны давать рис с рыбой. По четвергам всегда рис с рыбой. Если не рис — значит, что-то случилось.

Мы пошли в столовую. По дороге Крыса рассказывал про то, как в подвале есть бассейн без воды. Про то, как на чердаке живёт кот, который не мяукает, но поёт. Про то, как в библиотеке есть книга, которую никто не читал, но все помнят наизусть. Я слушал и кивал. Иногда он останавливался и смотрел на меня — проверял, слушаю ли. Я слушал.

Рис с рыбой действительно давали. Рыба была жареная, с хрустящей корочкой. Рис — рассыпчатый, с нори. Я ел и думал о том, что сказал Крыса. Про зеркало. Про то, что прошлое, будущее и настоящее — вместе. Про то, что она не любит, когда думают. Я не боялся. Не потому что был смелый. А потому что не понимал, чего бояться. Фотография — это просто фотография. Старая, с треснувшим стеклом. И я на ней — просто человек, который похож на меня. Может, это мой отец. Может, дед. Может, я сам. Это не имело значения. Значение имело только то, что я здесь. Сейчас. И ем рис. И пью чай. И слушаю Крысу. И это — реально. Всё остальное — нет.

После завтрака я пошёл в библиотеку. Юки сидела на подоконнике. Книга без названия лежала рядом. Она смотрела в окно. Я подошёл.

— Ты слышал, — сказала она, не оборачиваясь.

— Да.

— Не открыл.

— Нет.

— Хорошо. Пока — хорошо. Но она вернётся. Сегодня. Завтра. Каждую ночь. Ты должен быть готов.

— К чему?

Юки повернулась. Глаза у неё были спокойные, как вода в глубоком колодце.

— К тому, что однажды ты захочешь открыть, — сказала она. — Не потому что она попросит. А потому что ты сам захочешь. Тогда — всё изменится. Но это будет твой выбор. Не её.

Она взяла книгу и открыла её. Разговор был кончен. Я вышел из библиотеки. Ворона сидела на дереве. Сухая. Или это была другая ворона. Я посмотрел на неё. Она посмотрела на меня. Где-то далеко играло радио. Bill Evans. Или кто-то, кто играл как он.

Я вернулся в комнату. Лёг. Закрыл глаза. Поезд всё ещё шёл где-то во мне. Или это было моё сердце. Я не мог отличить. И не хотел.

Я лежал долго. Дождь не шёл. Небо стало серым, но не белым — как будто кто-то выключил свет, но не до конца. Я встал. Подошёл к окну. Лес стоял мокрый, блестящий, как будто его только что вынули из воды и положили сушиться. Ворона улетела. Или это была другая ворона. Я не знал.

Я сел за стол. Взял ручку. Положил перед собой лист — тот самый, пустой, который я не сдал. Я не помнил, как он оказался у меня. Может, я его взял. Может, он сам пришёл. Я не знал. Я смотрел на него. Белый. Пустой. Я поднёс ручку к бумаге. И замер.

Я не знал, что писать. Я не знал, что забыл. Я не знал, было ли что-то вообще. Я сидел и смотрел на лист. И лист смотрел на меня. Мы молчали. Долго. Потом я отложил ручку. Лист остался пустым.

Я лёг. Закрыл глаза. И, наверное, заснул. Потому что не помню, как в комнате стало темно. Не помню, как радио выключилось. Не помню, как стук — три удара, медленных — прозвучал в тишине. Я не встал. Я просто лежал. И слушал. Как дышал голос. Как шёл поезд. Как трещина в потолке становилась глубже.

Утром я проснулся от того, что в комнате было слишком светло. Солнце — впервые за много дней — пробивалось через занавеску. Я сел на кровати. На столе лежал лист. Тот самый. Пустой. Но что-то в нём было другое. Я не мог понять что. Я взял его в руки. Он был тёплый. Как будто кто-то держал его всю ночь.

Я перевернул его. На обратной стороне — там, где ничего не было, — я увидел слово. Одно слово. Написанное моей рукой. Я не помнил, как его написал. Но оно было там. Я прочитал его. И ничего не почувствовал. Потому что это было слово, которого я не знал. Но которое, почему-то, было моим.

Глава 6. Комната без двери

Турнир не объявили. Он просто случился. Как дождь, который начинается без предупреждения, или как мысль, которая приходит, когда ты уже почти заснул. Утром я вышел в коридор и увидел, что двери всех аудиторий открыты. Не приоткрыты — распахнуты настежь. Внутри никого. Ни студентов, ни преподавателей. Только пустые стулья и запах мела, который никто не стирал с доски.

Я пошёл в столовую. Там тоже было пусто. Повар стоял у плиты, но не готовил. Просто стоял и смотрел в кастрюлю, как будто ждал, что она заговорит. Я взял хлеб — единственное, что было на стойке. Сел у окна. Съел. Повар не кивнул. Не посмотрел на меня. Я не обиделся. В Мидори бывали дни, когда все молчали. Я уже привык.

После завтрака я пошёл искать аудиторию 8. Я не знал, где она. Но ноги знали. Они несли меня по коридору — мимо библиотеки, мимо лестницы на третий этаж, мимо двери в подвал. Всё дальше, в ту часть здания, где я ещё не был. Коридор сужался. Лампы становились реже. Стены темнели. Потом коридор кончился. Передо мной была дверь. Обычная, деревянная, крашеная. Ручка блестела.

Я открыл её.

Внутри было пусто. Не так, как бывает в комнатах, откуда вынесли мебель. А пусто по-другому. Как будто здесь никогда ничего не было. Белые стены. Серый пол. Потолок, который терялся в темноте. Тишина. Не плотная, не острая. Просто тишина.

Дверь за мной закрылась. Я не обернулся. Знал, что там её больше нет.

Я стоял. Дышал. Слушал. Сердце билось ровно. Я не боялся. Не потому что был смелый. А потому что страх — это когда знаешь, что можешь потерять. А я не знал, что у меня есть. Значит, терять было нечего.

Я сделал шаг. Потом ещё. Пол был холодный, но не неприятный. Я прошёл несколько метров. Стены не двигались. Не сжимались. Не расступались. Просто стояли. Я остановился. Закрыл глаза.

Сначала я услышал себя. Дыхание. Пульс. Потом — тишину. Потом — голос. Тот самый. Женский. Он не говорил слов. Просто дышал. Рядом. Я открыл глаза. Никого. Закрыл снова. И стал ждать.

Я не знал, сколько прошло времени. В комнате без двери время не имело значения. Оно было как воздух. Я стоял и слушал. И тогда почувствовал. Не услышал. Не увидел. Почувствовал. Стена рядом со мной стала тёплой. Я не касался её. Но чувствовал тепло. Как от человека, который стоит рядом и молчит.

Я протянул руку. Коснулся. Стена была тёплая. И мягкая. Как кожа. Я не отдёрнул руку. Просто стоял и касался. И тогда стена стала прозрачной. Не сразу. Медленно. Как лёд тает весной — сначала по краям, потом в середине. Я увидел за ней не коридор. Не другую комнату. А лес.

Не тот, что за окном. Другой. Густой. Тёмный. С высокими деревьями, которые не качались, хотя ветер был. Тропинка вела вглубь. Я сделал шаг. И оказался на ней. Босиком. Трава была мокрая. Пахло землёй и дождём. Я не знал, куда иду. Но шёл. И не боялся. Потому что знал, что дойду.

Я вышел на поляну. На поляне стоял дом. Маленький, деревянный, с черепичной крышей. Из трубы шёл дым. Я остановился. Я знал этот дом. Не помнил. А знал. Как знаешь что-то, что было давно. Или не было. Но знаешь.

Дверь открылась. На пороге стояла женщина. Молодая, с длинными волосами, в светлом платье. Она смотрела на меня. И улыбалась. Не широко — уголком рта.

— Ты пришёл, — сказала она.

Я не ответил.

— Ты долго шёл, — сказала она. — Я ждала.

— Кто ты?

Она улыбнулась. Не ответила. Просто стояла и смотрела. И я смотрел. И тогда понял. Это была она. Та, которая стучала в дверь. Три раза. Медленно. Та, которая дышала рядом. Та, которая жила в стенах. Она была здесь. На поляне. В доме. И она ждала меня.

Я сделал шаг. Потом ещё. Я подошёл к дому. Она стояла на пороге. Я остановился в двух шагах. Глаза у неё были тёмные, глубокие, как колодец. Я не мог определить, сколько ей лет.

— Ты хочешь войти? — спросила она.

Я не ответил. Я не знал, хочу ли. Я не знал, что это значит. Я не знал, что будет, если войду. И что будет, если не войду.

— Ты можешь не входить, — сказала она. — Я не заставляю. Я никогда не заставляю. Я просто жду. Ждать я умею.

— Чего ты ждёшь?

— Тебя, — сказала она. — Ты пришёл. Это уже много. Но ты ещё не вошёл. Это другое.

— Что будет, если я войду?

— Тогда ты останешься. Навсегда. Или на время. Я не знаю. Это зависит от тебя. Не от меня.

— А если не войду?

— Тогда ты уйдёшь. И вернёшься. И снова уйдёшь. И снова вернёшься. Пока не устанешь. Или пока не поймёшь.

— Что пойму?

— Что нет разницы, — сказала она. — Между войти и не войти. Между остаться и уйти. Между здесь и там. Всё это — одно и то же. Просто слова. Как «всегда». Как «никогда». Они ничего не значат.

Я стоял и смотрел на неё. Долго. Она не торопила. Она умела ждать. Я тоже умел. Мы стояли друг напротив друга. Два человека. Или один. Или ни одного. И тогда я понял, что не хочу входить. Не потому что боюсь. А потому что не хочу оставаться. И не хочу уходить. Я хочу просто стоять. Здесь. Сейчас. И смотреть. И дышать. Вместе с ней.

Я закрыл глаза. Дыхание было ровное. Голос был рядом. Я стоял и слушал. И тогда всё исчезло. Лес. Дом. Женщина. Всё. Я открыл глаза. Комната была белая. Я сидел на полу. Один.

Я встал. Пошёл к тому месту, где была дверь. Её не было. Я коснулся стены. Она была тёплая. Я закрыл глаза. И тогда стена стала прозрачной. Я увидел за ней коридор. Тот самый. С лампами, которые горят через одну. Я сделал шаг. И вышел.

Коридор был пуст. Я стоял и слушал. Голос остался в комнате. Дышал. Я не обернулся. Пошёл на улицу. Мне нужно было выйти. Не потому что я хотел убежать. А потому что хотел почувствовать воздух. Настоящий. Не тот, что в комнате. Не тот, что на поляне. А тот, что был здесь.

Я вышел во двор. Было тихо. Даже вороны на дереве не было. Или она была, но я её не заметил. Я пошёл к пруду. Я не знал, что здесь есть пруд. Но он был. Маленький, с зелёной водой и листьями на поверхности. Я сел на берег. И стал смотреть.

Вода была спокойная. Только листья чуть покачивались. Я смотрел в неё и видел своё отражение. Не чёткое. Размытое. Как будто человек, который смотрит на меня, ещё не решил, кто он. Я не отвёл глаз. Просто смотрел. Долго.

Потом я встал. Пошёл в комнату. Сел за стол. Взял лист — тот самый, пустой. И ручку. Я не знал, что писать. Но на этот раз не стал ждать. Просто провёл линию. Одну. Потом ещё. Потом ещё. Я рисовал. Не слова. Линии. Они пересекались. Изгибались. Соединялись. Я не думал. Просто рисовал. И когда закончил — посмотрел. Это был лес. Тропинка. Дом. И женщина на пороге. Я нарисовал её. Не думая. Просто рука знала.

Я отложил ручку. Долго смотрел на рисунок. Потом сложил лист пополам. И убрал в сумку. Туда, где лежала книга без названия.

Я лёг. Закрыл глаза. И, наверное, заснул. Потому что не помню, как в комнате стало темно. Не помню, как радио выключилось. Не помню, как стук — три удара, медленных — прозвучал в тишине. Я не встал. Я просто лежал. И слушал.

Утром я проснулся от того, что кто-то стоял в комнате. Я открыл глаза. Никого. Но воздух был другой. Как будто кто-то дышал здесь, пока я спал. И оставил после себя запах. Не духи. Не дым. Что-то другое. Я не мог понять что.

Я встал. Оделся. Вышел в коридор. Крыса стоял у окна. Он был бледный. Сильнее, чем обычно. Под глазами — тени. Руки дрожали. Он держал чашку, но не пил. Просто держал.

— Ты вышел, — сказал он. Голос был тихий. — Я знал.

— Что с тобой?

— Ничего. Просто забыл. Опять.

— Что забыл?

— Слово. Одно. Я знал его утром. А сейчас — нет. Оно было. И ушло. Как вода в песок. Я не успел.

Он поставил чашку на подоконник. Рука дрогнула. Чашка звякнула о камень. Не разбилась. Просто звякнула.

— Это началось вчера, — сказал он. — Когда ты был в комнате. Я стоял здесь. Ждал. И вдруг — слово. Просто слово. Я не помню какое. Но оно было важное. Я знаю. И теперь его нет.

Он посмотрел на меня. Глаза были невесёлые.

— Ты не бойся, — сказал он. — Это не смерть. Это просто другая форма. Я знал, что так будет. Рано или поздно. Все теряют. Я потерял раньше. Ты — позже. Или никогда.

Он улыбнулся — уголком рта. Но улыбка была слабая. Как будто он забыл, как это делается.

— Пойдём, — сказал он. — Сегодня должны давать рис с рыбой.

Мы пошли в столовую. По дороге Крыса молчал. Не рассказывал про подвал. Не рассказывал про чердак. Просто шёл. И я шёл рядом. И мы молчали. Вместе.

Рис с рыбой давали. Рыба была жареная, с хрустящей корочкой. Я ел. Крыса не ел. Просто сидел и смотрел в тарелку. Как будто ждал, что рис что-то скажет. Но рис молчал.

После завтрака я пошёл в библиотеку. Юки сидела на подоконнике. Книга без названия лежала рядом. Она смотрела в окно. Я подошёл.

— Он забывает, — сказал я.

— Да.

— Это плохо?

— Нет. И да. Это просто есть. Как дождь. Как тишина. Как всё здесь.

Она повернулась. Глаза у неё были спокойные, как вода в глубоком колодце.

— Ты видел её, — сказала она. Это был не вопрос.

— Видел.

— И не вошёл.

— Не вошёл.

— Хорошо. Пока — хорошо. Но она вернётся. Не в комнату. В тебя. Она всегда возвращается. Ты должен быть готов.

— К чему?

— К тому, что однажды ты захочешь войти. Не потому что она попросит. А потому что ты сам захочешь. Тогда — всё изменится. Но это будет твой выбор. Не её.

Она взяла книгу и открыла её. Разговор был кончен. Я вышел из библиотеки.

Я вернулся в комнату. Лёг. Закрыл глаза. И лежал так долго — не спал, не бодрствовал, а просто был. Как вода в пруду. Как камень на берегу. Как дерево, которое не качается, хотя ветер есть.

Потом я встал. Открыл сумку. Достал лист с рисунком. Развернул. Лес. Тропинка. Дом. Женщина на пороге. Я смотрел на неё долго. Потом достал ручку. И на обратной стороне листа — там, где было пусто, — написал одно слово. Не думая. Просто рука знала. Я не стал читать, что написал. Сложил лист. Убрал в сумку. И вышел из комнаты.

В коридоре было тихо. Я пошёл не в столовую, не в библиотеку. Я пошёл на третий этаж. В кухню. Сварил кофе. Без сахара. Выпил. Голос дышал рядом. Я не обернулся. Просто пил кофе и смотрел в окно. За окном был лес. Мокрый. Блестящий. Как будто его только что вынули из воды.

Я поставил чашку. Вымыл. Поставил на место. И спустился вниз. День ещё не кончился. Но для меня он уже был другим.

Глава 7. Бассейн без воды

Крыса исчез из комнаты до рассвета. Я проснулся от того, что в комнате стало меньше воздуха — не душно, а именно меньше. Как будто кто-то забрал часть того, что было. Койка напротив была пуста. Одеяло сложено. Подушка взбита. Так аккуратно, что становилось ясно: он не вернётся к завтраку. Может, вообще не вернётся.

Я оделся и вышел. В коридоре горела одна лампа из пяти. Тени лежали на полу длинными полосами, и мне приходилось перешагивать через них, как через лужи. Я нашёл Крысу на лестнице между вторым и третьим этажом. Он сидел на ступеньке, обхватив колени руками, и смотрел в стену перед собой. Стена была серая, с облупившейся краской. Ничего интересного.

— Ты чего здесь? — спросил я.

Он поднял голову. Лицо у него было не сонное, а скорее отсутствующее — как у человека, который только что проснулся и ещё не понял, где находится.

— Я забыл, как называется лестница, — сказал он.

Я сел рядом.

— Лестница.

— Да. Лестница. Я знал это слово. Утром знал. А потом оно вылетело. Я сидел и думал: вот эта штука, по которой ходят вверх и вниз. У неё есть название. Я его знал. А теперь — нет.