Школа забытых снов

Данна Леднива

Школа забытых снов

Глава 1. Поезд, который дальше не идёт

Поезд остановился в шесть утра. Я проснулся от того, что кто-то тронул меня за плечо — проводник, пожилой мужчина в тёмно-синей форме, лицо которого я не запомнил, потому что оно было похоже на сотни других лиц, которые видишь в поездах и тут же забываешь. У него были руки с длинными пальцами и обручальное кольцо, которое он, судя по потёртости, носил лет тридцать. Может, больше. Может, кольцо было отца. Я не спросил.

— Дальше не идёт, — сказал он.

Я открыл глаза. За окном был туман. Не густой, а такой, какой бывает ранним утром в сентябре, когда лето уже ушло, но ещё не призналось в этом. Вагон был пуст. Только я и моя сумка — чёрная, спортивная, с которой я, кажется, не расставался уже несколько лет, хотя не помнил, когда именно её купил и что в ней лежит. Я знал, что там есть зубная щётка, смена белья и книга, которую я читал в поезде. Но как называется книга — не помнил. Такое бывает: читаешь страницу за страницей, а потом закрываешь и не можешь вспомнить ни одного слова.

— Где мы? — спросил я.

Проводник посмотрел на меня так, будто я задал вопрос, на который нет ответа. Может, так оно и было.

— Конечная, — сказал он и вышел.

Дверь закрылась за ним с мягким шипением. Я остался один. В вагоне пахло чем-то старым — не пылью, а скорее воспоминаниями о пыли. И ещё — чем-то сладковатым, может быть, чаем, который кто-то пил здесь давно и уже не пьёт. Я сидел ещё минуту, может, две, слушая тишину. Тишина была плотной, как одеяло. Не неприятной. Просто плотной.

Я посмотрел на свои руки. Они лежали на коленях, спокойные, как чужие. На левой ладони был след от ожога — маленький, круглый, давно заживший. Я не помнил, откуда он. Может, от утюга. Может, от сигареты. Я не курил. Или курил когда-то. Я не был уверен.

Потом я встал, взял сумку и вышел на перрон.

Перрон был короткий. Метров двадцать, не больше. Дальше рельсы обрывались — просто заканчивались, как будто кто-то взял ножницы и отрезал их. За рельсами начинался лес. Не тёмный, не страшный, а просто лес — с берёзами и соснами, с травой, которая уже пожелтела по краям. Где-то далеко, может быть, за лесом, может быть, нигде, шёл дождь. Я не видел его, но чувствовал запах — тот самый, который бывает после дождя, когда земля ещё тёплая, а воздух уже холодный.

На перроне стояли часы. Старые, с чугунным корпусом, с маятником, которого не было видно, но который я почему-то слышал. Они показывали 6:12. Я посмотрел на них, потом на своё запястье. Часов у меня не было. Я никогда их не носил — не потому что не любил, а потому что время в моей жизни шло как-то само по себе, без моего участия. Оно текло, как река, и я просто плыл. Иногда быстро, иногда медленно, но никогда не знал, сколько именно прошло. Может, это было плохо. Может, хорошо. Я не задумывался.

Автобус стоял у выхода с перрона. Маленький, серый, с выцветшей надписью на боку: «Мидори». Я не знал, что это значит. По-японски «мидори» — зелёный. Может, это было название места. Может, просто слово, которое кто-то когда-то выбрал и больше не менял. Я вообще мало что знал в то утро. Память была как старая плёнка — где-то чёткая, где-то порванная, а в некоторых местах просто засвеченная. Я помнил, что меня зовут Тору. Помнил, что мне семнадцать. Помнил, что у меня нет родителей — или они есть, но где-то далеко, настолько далеко, что это не имеет значения. Помнил, что я ехал в поезде долго. Всё остальное было как туман.

Водитель спал за рулём. Голова его была запрокинута, рот приоткрыт. На приборной панели лежала газета — вчерашняя или позавчерашняя, я не разглядел. Я постучал в дверь. Он открыл глаза, посмотрел на меня, кивнул — как будто ждал именно меня, именно сейчас, — и открыл дверь.

— Садись, — сказал он.

Я сел. В автобусе было ещё несколько человек. Старуха с сумкой на коленях — в сумке что-то позвякивало, может быть, банки, может быть, что-то ещё. Парень в наушниках, с закрытыми глазами. Девушка, читавшая книгу без обложки — страницы были серые, как будто книга старая или просто много раз читанная. Никто не смотрел друг на друга. Никто не разговаривал. Мотор завёлся с третьего раза, и мы поехали.

Дорога шла через лес. Я смотрел в окно и пытался вспомнить, как я здесь оказался. Я помнил поезд. Помнил, что сел в него — где-то, когда-то. Помнил, что ехал долго. Может, день. Может, неделю. В поездах время течёт по-другому. Я помнил, что читал книгу — какую-то, неважно какую, — и что за окном менялись пейзажи: города, поля, снова города. А потом всё это кончилось, и остался только туман.

Я попытался вспомнить своё имя. Тору. Это я помнил. Тору — как «странник» по-японски, хотя я не был уверен, что это правильное значение. Просто кто-то когда-то сказал мне это, и я запомнил. Фамилию я не помнил. Может, у меня её и не было. Может, я её оставил где-то вместе с багажом. В поезде часто теряешь вещи, о которых даже не помнишь, что они у тебя были.

Автобус ехал медленно. Дорога была грунтовая, с ямами, которые водитель объезжал с закрытыми глазами — он знал их наизусть. За окном мелькали деревья, потом поляна, потом снова деревья. На поляне стоял дом — старый, деревянный, с заколоченными окнами. Я посмотрел на него и подумал: «Кто-то жил здесь. Кто-то готовил ужин, слушал радио, ругался на сквозняк. А теперь дом стоит пустой, и никто не помнит, кто в нём жил». Мне стало немного грустно. Но не сильно. Грусть была лёгкая, как облако.

Автобус остановился у ворот. Каменные столбы, железная решётка, за ней — здание. Не замок, не академия в привычном смысле. Просто здание. Трёхэтажное, серое, с большими окнами. Похожее на старую школу, каких много в провинции. Только тише. Гораздо тише. Из труб не шёл дым, во дворе не было детей, на ступенях не сидел сторож. Только тишина — плотная, как в вагоне.

Я вышел. Автобус уехал. Я остался стоять перед воротами, с сумкой в руке, и смотрел на это здание. На табличке у входа было написано: «Школа Мидори». Ниже — мелким шрифтом, почти неразборчиво: «Вход по правилам. Выход по желанию».

Я не знал, что это значит. Я вообще в то утро мало что понимал. Но почему-то эти слова меня успокоили. «Вход по правилам» — это понятно. Правила есть везде. «Выход по желанию» — это странно. Но не настолько, чтобы об этом думать. Я устал. Хотел спать. Хотел есть. Хотел, чтобы всё это оказалось сном.

Я толкнул решётку. Она открылась без скрипа. Дорожка вела к главному входу — выложенная камнем, с мокрыми листьями по краям. Дождь, видимо, прошёл недавно. Или шёл до сих пор — я не мог понять, потому что небо было серым, но дождя не было. Может, он шёл где-то рядом, за лесом. Может, просто собирался.

Внутри пахло деревом и чем-то ещё — может быть, воском, может быть, старой бумагой. Холл был большой, пустой, с высоким потолком. На стенах — фотографии. Я не стал их рассматривать. Устал. Но краем глаза заметил, что на них — люди. Много людей. Молодых, старых, улыбающихся, серьёзных. Все они стояли группами или поодиночке. Все они смотрели в объектив. Все они, наверное, когда-то здесь учились. Или работали. Или просто проходили мимо. Я не знал.

На стойке лежал конверт с моим именем. «Тору». Только имя, без фамилии. Внутри — ключ с номером 17 и записка, написанная от руки, разборчиво, но без нажима: «Комната на втором этаже. Налево. Завтрак в восемь. Если проспишь — ничего страшного».

Я поднялся по лестнице. Она скрипела под ногами — не противно, а как-то по-домашнему. На втором этаже был длинный коридор с дверями по обе стороны. Где-то играло радио — тихо, так, что нельзя было разобрать слов. Где-то капала вода из крана. Где-то кто-то смеялся — коротко, как будто над шуткой, которую понял только он.

Второй этаж. Налево. Комната 17.

Я открыл дверь.

Комната была маленькая, но не тесная. Кровать, стол, стул, шкаф. Окно выходило на лес. На столе — лампа с зелёным абажуром и радиоприёмник. Старый, с круглой шкалой. Я включил его. Из динамика полился джаз — Bill Evans, «Waltz for Debby». Я узнал эту вещь, потому что когда-то давно у меня была кассета с этим альбомом. Или не у меня. Неважно. Музыка была тихая, мягкая, как разговор с человеком, которого давно не видел, но который всё ещё тебе близок.

Я сел на кровать. Матрас был мягкий, но не слишком. Одеяло — серое, шерстяное. Я снял кроссовки и лёг. Потолок был белый, с трещиной в углу. Трещина была похожа на реку — с изгибами и притоками. Я лежал и смотрел на неё, и мне казалось, что если долго смотреть, можно увидеть, как по ней плывут лодки. Маленькие, бумажные, с парусами из фантиков. Я не знал, откуда эта мысль. Может, из детства. Может, из сна.

Я лежал и слушал джаз. Bill Evans играл тихо, как будто боялся разбудить кого-то. За окном начался дождь. Не сильный, а такой, какой бывает осенью — монотонный, успокаивающий, без начала и конца. Я слушал, как капли стучат по стеклу, и думал о том, что, может быть, завтра всё станет понятнее. Или не станет. Это не имело значения.

Я закрыл глаза и подумал: «Наверное, я должен что-то чувствовать. Страх. Или любопытство. Или хотя бы удивление». Но не чувствовал ничего. Только усталость. И ещё — странное ощущение, что всё это уже было. Не в прошлой жизни, а просто — было. Как будто я уже лежал в этой комнате, слушал этот джаз, смотрел на эту трещину. Может, во сне. Может, в другом сне.

Я попытался вспомнить, что я ел вчера. Не смог. Позавчера? Тоже не смог. Может, я ничего не ел. Может, ел, но забыл. В поездах еда — это просто способ убить время. Ты ешь, потому что надо, а не потому что хочешь. Я помнил вкус кофе — горький, с молоком. Помнил, как держал чашку в руках, и она была тёплая. Но где это было — не помнил. Может, в поезде. Может, в другом месте. Может, в другой жизни.

За окном стемнело. Джаз кончился. Радио замолчало. Дождь всё ещё шёл. Я лежал и слушал его и думал о том, что, наверное, надо встать и поесть. Но не встал. Просто лежал.

Я не помнил, как заснул. Просто в какой-то момент джаз кончился, и стало тихо. Я слушал дождь и думал о том, что, может быть, завтра всё станет понятнее. Или не станет. Это не имело значения.

Я спал без снов. Или со снами, которые не запомнил. Проснулся я от того, что кто-то стучал в дверь. Три раза. Медленно. Я не открыл. Не потому что боялся, а потому что не хотел. Стук повторился. Три раза. Потом — тишина. Я лежал и смотрел в потолок. Трещина всё ещё была на месте. Дождь всё ещё шёл. Bill Evans всё ещё играл — или мне это только казалось.

Я повернулся на бок и снова закрыл глаза. Утро было где-то далеко. Школа Мидори стояла в тумане. Поезд, который дальше не идёт, остался позади. Всё было странно, но не настолько, чтобы об этом думать.

Глава 2. Расписание абсурда

Я проснулся в семь. Не от будильника — его у меня не было, — а от света. Солнце пробивалось через занавеску, серую и тонкую, и рисовало на полу косые полосы. Дождь кончился. За окном лес стоял мокрый, блестящий, как будто его только что вынули из воды и положили сушиться.

Я лежал ещё минуту, вспоминая, где я. Комната 17. Школа Мидори. Тору. Всё сходилось. Я сел на кровати и потёр лицо ладонями. Во рту было сухо. В голове — пусто, но не неприятно. Как будто кто-то аккуратно вынес все мысли, оставив только белые стены.

Я умылся в общей ванной в конце коридора. Вода была холодная, и это помогло. Зеркало над раковиной было мутное, с трещиной в правом нижнем углу. Я посмотрел на своё отражение. Лицо как лицо. Волосы короткие, чёрные, немного взъерошенные. Глаза — обычные. Ничего особенного. Я не знал, что именно искал в зеркале, но не нашёл. Может, и не искал.

Оделся я в то же, в чём приехал: серые брюки, тёмная рубашка, кроссовки. Сумка стояла у кровати, и я заглянул в неё. Внутри были: зубная щётка, паста, две пары носков, свитер, книга без названия — обложка была оторвана, — и маленький пакет с печеньем. Печенье было старое, но я съел одно. Оно оказалось неожиданно вкусным — с корицей и чем-то ещё, похожим на миндаль.

Я вышел в коридор. Двери комнат были закрыты. Из-под одной тянуло сигаретным дымом. Из-под другой — запахом кофе. Я пошёл по коридору, не зная точно, куда иду, но полагая, что столовая должна быть где-то внизу.

Столовая была на первом этаже. Большой зал с длинными столами и стульями с высокими спинками. Пахло рисом, мисо и чем-то жареным. Народу было немного — человек десять, может, пятнадцать. Все сидели поодиночке или маленькими группами. Никто не разговаривал громко. Слышно было только, как стучат палочки о тарелки и как шипит что-то на кухне.

Я взял поднос и встал в очередь. Повар — толстый мужчина в белом фартуке — накладывал рис и рыбу. Он посмотрел на меня и кивнул, как будто мы были знакомы. Я кивнул в ответ. Он положил мне дополнительный кусок рыбы. Я не спросил почему.

Сел за стол у окна. За окном был двор — квадрат земли с чахлой травой и одним деревом. Дерево было старое, с толстым стволом и ветвями, которые торчали в стороны, как руки. На ветке сидела ворона. Она смотрела на меня. Я посмотрел на неё. Мы смотрели друг на друга, пока я ел. Рыба была вкусная — соль и немного лимона. Рис был рассыпчатый, не переваренный. Мисо — тёплый, с тофу и водорослями.

Когда я доел, ворона всё ещё сидела на ветке. Я убрал поднос и пошёл искать расписание. Оно висело на доске в холле — лист бумаги, приколотый кнопками. Я подошёл и стал читать.

Расписание было странное.

Понедельник:

●

9:00 — Теория тишины (ауд. 4)

●

11:00 — Практика ожидания (ауд. 7)

●

14:00 — История вещей, которых нет (ауд. 2)

Вторник:

●

9:00 — Как слушать то, что не говорит (ауд. 1)

●

11:00 — Введение в забывание (ауд. 5)

●

14:00 — Сны и их обитатели (ауд. 3)

Среда:

●

9:00 — Практическая магия (ауд. 8)

●

11:00 — Тени и их поведение (ауд. 6)

●

14:00 — Свободное время (нигде)

Я стоял и смотрел на этот лист. Читал его снова и снова. Названия предметов не становились понятнее. «Теория тишины». «Практика ожидания». «История вещей, которых нет». Я подумал, что это, может быть, шутка. Но почерк был ровный, чернила выцветшие, бумага пожелтевшая по краям. Лист висел здесь давно.

— Ты новенький, — сказал голос за спиной.

Я обернулся. Передо мной стоял парень. Высокий, худой, с длинными волосами, которые падали на глаза. На нём была мятая рубашка и шорты — хотя на улице было прохладно. Он улыбался — не широко, а скорее уголком рта. В руке он держал чашку. Из чашки пахло кофе.

— Тору, — сказал я.

— Знаю, — сказал он. — Все знают. Ты приехал вчера. Поезд, автобус, ворота. Комната 17. Всё как обычно.

— А ты?

— Крыса, — сказал он.

— Это имя?

— Это то, что есть, — сказал он. — Имя — это просто звук, который произносят, когда хотят тебя позвать. Меня зовут Крыса. Тебя зовут Тору. Пойдём, покажу тебе школу. Всё равно до девяти ещё есть время.

Он пошёл, не оборачиваясь. Я пошёл за ним. Мы вышли из холла и пошли по коридору. Коридор был длинный, с окнами по одной стороне и дверями по другой. За окнами был лес. В коридоре было тихо.

— Расписание тебя удивило, — сказал Крыса. Это был не вопрос.

— Да.

— Все удивляются. Первую неделю. Потом привыкают. Потом забывают, что когда-то удивлялись. Так здесь всё работает.

— Что значит «Теория тишины»?

— Ровно то, что написано, — сказал Крыса. — Теория тишины. Сидишь и слушаешь тишину. Потом записываешь то, что услышал. Если ничего не услышал — тоже записываешь. Преподаватель — Кадзи. Он странный, но не опасный. Пьёт виски из термоса. Говорит загадками. Никогда не отвечает на вопросы прямо.

— А «История вещей, которых нет»?

— Это про то, чего не существует. Но что могло бы. Или что существует, но мы не знаем. Например, ты не знаешь, что у тебя есть хвост. Но он есть. Просто ты его не видишь. Вот об этом предмет.

Я подумал, что Крыса шутит. Но он не шутил. Лицо у него было серьёзное, только глаза улыбались — как будто он знал что-то, чего не знал я.

Мы прошли мимо библиотеки. Дверь была открыта, и я увидел внутри стеллажи с книгами, столы, лампы. За одним из столов сидела девушка. Короткие волосы, тёмная одежда. Она читала книгу без обложки — точь-в-точь такую же, как у меня в сумке. Я не стал задерживаться. Мы пошли дальше.

— Это Юки, — сказал Крыса. — Она здесь дольше всех. Никто не помнит, когда она пришла. Она не выпускается. Говорят, она вообще никогда не выпустится. Но она не злая. Просто странная. Как и всё здесь.

Мы вышли во двор. Трава была мокрая, и мы шли по дорожке. Ворона всё ещё сидела на дереве. Или это была другая ворона. Я не мог отличить.

— Ты знаешь, почему школа называется Мидори? — спросил Крыса.

— Нет.

— Никто не знает. Но это красивое слово. Зелёный. Лес. Что-то живое. Мне нравится.

Он допил кофе и поставил чашку на подоконник. Чашка осталась стоять там — одинокая, с тёмным пятном на дне.

— Пора, — сказал он. — Теория тишины. Аудитория 4. Не опаздывай. Кадзи не любит, когда опаздывают. Но и не любит, когда приходят вовремя. Так что приходи за минуту до звонка.

Он пошёл в другую сторону. Я остался стоять во дворе. Ворона смотрела на меня. Я посмотрел на неё. Потом пошёл в здание.

Аудитория 4 была на первом этаже. Дверь была приоткрыта. Я заглянул внутрь. Комната была небольшая, с рядами стульев и столом у окна. За столом сидел мужчина. Лет пятидесяти, может, больше. Седые волосы, очки в тонкой оправе, свитер с высоким воротом. На столе перед ним стоял термос. Рядом — чашка. Из чашки пахло виски.

Он посмотрел на меня.

— Тору, — сказал он. — Садись.

Я сел на первый ряд. Кроме меня, в аудитории никого не было.

— Ты пришёл один, — сказал он. — Обычно в первый день приходит больше. Но это не важно. Тишина не зависит от количества людей. Иногда наоборот — чем меньше людей, тем тише.

Он налил себе виски. Не предложил мне. Я не обиделся.

— Сегодня мы будем слушать тишину, — сказал он. — Ты будешь сидеть и слушать. Я тоже буду сидеть и слушать. Потом ты расскажешь мне, что услышал. Если ничего не услышишь — скажешь, что ничего не услышал. Это тоже ответ.

Он посмотрел на часы. Потом на меня.

— Начинаем.

Он замолчал. Я тоже замолчал. В комнате стало тихо. Не просто тихо — а так, как бывает только в старых зданиях, где стены толстые, а окна закрыты. Тишина была не пустая. В ней что-то было. Я не мог понять что. Я сидел и слушал.

Сначала я слышал только своё дыхание. Потом — как бьётся сердце. Потом — как где-то далеко капает вода. Потом — как скрипит дерево. Потом — как дышит Кадзи. Потом — как тишина становится плотнее, как будто кто-то накрывает меня одеялом.

Я сидел так час. Может, больше. Время в тишине идёт по-другому. Когда Кадзи наконец заговорил, я вздрогнул.

— Что ты услышал?

Я подумал.

— Воду, — сказал я. — Дерево. Себя.

— Хорошо, — сказал он. — Ты услышал главное. Себя. Остальное — декорации. Иди. Завтра в то же время.

Я встал и пошёл к двери. У порога я обернулся.

— А что вы услышали?

Кадзи посмотрел на меня. Потом налил ещё виски. Потом сказал:

— То же самое. Но по-другому. Иди.

Я вышел. В коридоре было пусто. Я пошёл в столовую. Обед ещё не начался, но повар дал мне чашку чая и рисовый шарик. Я сел у окна. Ворона всё ещё была на дереве. Или это была другая ворона.

После обеда была «Практика ожидания». Аудитория 7. Я пришёл за минуту до звонка. Внутри уже сидели несколько человек. Крыса сидел на последнем ряду и махал мне рукой. Я сел рядом с ним.

— Как прошло? — спросил он.

— Тихо.

— Это хорошо. Кадзи любит тишину. Он сам из тишины сделан.

Преподаватель «Практики ожидания» была женщина. Молодая, с длинными волосами, в очках. Она не сказала нам ни слова. Просто вошла, села за стол и стала смотреть в окно. Мы сидели и ждали. Никто не разговаривал. Никто не двигался. Просто ждали.

Я не знал, чего мы ждём. Но ждал вместе со всеми. Через час она встала и вышла. Никто не сказал ни слова. Крыса толкнул меня локтем.

— Пойдём. Урок кончился.

— Что это было?

— Практика ожидания. Мы ждали. Ты ждал. Все ждали. Никто не знает, чего именно. Но это не важно. Важен процесс.

Последний урок — «История вещей, которых нет». Аудитория 2. Преподаватель — старик с длинной бородой. Он рассказывал про город, которого нет на карте. Про реку, которая течёт вспять. Про дерево, которое растёт вниз. Я слушал и не понимал, шутит он или говорит серьёзно. Потом понял, что это не имеет значения. Всё, что он говорил, было правдой — просто не в том смысле, к которому я привык.

После уроков я вернулся в комнату. Сел на кровать. Включил радио. Играл джаз — не Bill Evans, что-то другое, но похожее. Я лежал и смотрел в потолок. Трещина всё ещё была на месте. Я думал о том, что прошёл первый день. Ничего не произошло. И в то же время произошло всё.

В дверь постучали. Три раза. Медленно. Я не открыл. Просто лежал. Стук повторился. Потом — тишина. Я закрыл глаза. Джаз играл тихо. Дождь начинался снова. Или мне это только казалось.

Глава 3. Кофе на третьем этаже

Дождь начался ночью и не кончился к утру. Я лежал и слушал, как вода стучит по подоконнику — не ровно, а с паузами, как будто кто-то стучал азбукой Морзе, но забыл, что хотел передать. Потолок был серый. Трещина в углу стала глубже — или мне казалось. Я не вставал долго. Может, час. Может, два. В школе Мидори утро не имело чёткой границы. Оно просто было — как воздух, который не замечаешь, пока не станет трудно дышать.

Я лежал и думал о том, что снилось мне ночью. Ничего не снилось. Или снилось, но я не запомнил. Сны в Мидори были как вода — наберёшь в ладони, а через секунду уже пусто. Может, в этом был смысл. Может, сны здесь не для того, чтобы их помнить, а для того, чтобы они просто были. Как дождь. Как трещина. Как голос, который я ещё не слышал, но который уже ждал меня где-то в стенах.

Я встал. Ноги были холодные. Пол — тоже. Я надел носки, которые нашёл в сумке — серые, с дыркой на пятке. Я не помнил, откуда они. Но они были мои. Это я знал точно.

Оделся я в то же, что и вчера: тёмные брюки, рубашка, свитер. Свитер пах чем-то старым — не потом, а скорее пылью, которая лежала в нём годами. Я не стирал его. Не потому что не хотел, а потому что не знал, где здесь стирают. В Мидори вообще многое было неясно. Где стирают. Где гладят. Где хранят вещи, которые никому не нужны. Может, нигде. Может, всё это было где-то за стеной — в комнате, которую никто не видел, но все знали, что она есть.

Я вышел в коридор. Лампы горели через одну, и от этого коридор казался длиннее, чем был. Я шёл и считал двери. Тринадцать. Четырнадцать. Пятнадцать. На шестнадцатой остановился. Из-под неё пахло чем-то сладким — не едой, а скорее духами, которые давно выдохлись. Или цветами, которые засушили и забыли. Я постоял. Прислушался. Ничего. Только дождь. Пошёл дальше.

В столовой было пусто. Повар сидел на табурете и чистил картошку. Он посмотрел на меня и молча кивнул на кастрюлю. Я взял тарелку. В кастрюле была лапша — тонкая, бледная, с зелёным луком. Я сел у окна и стал есть. Лапша была горячая, но не обжигала. Я ел медленно. В столовой пахло варёным рисом и немного — рыбой, которую готовили вчера. Запахи в Мидори держались долго. Иногда казалось, что они не выветриваются вообще, а просто наслаиваются друг на друга — как пласты земли.

Ворона на дереве сидела под дождём. Перья намокли и торчали в стороны. Она не пряталась. Просто сидела. Я смотрел на неё и думал о том, что, наверное, вороны не боятся дождя. Или боятся, но не показывают. Люди тоже так умеют. Особенно здесь.

Я доел лапшу и поставил тарелку на стойку. Повар кивнул. Я кивнул в ответ. Мы не разговаривали. В Мидори вообще мало разговаривали. Не потому что не хотели, а потому что слова здесь были не нужны. Или нужны, но не те, которые мы привыкли говорить.

После завтрака я пошёл не на урок, а на третий этаж. Не потому что хотел прогулять — просто ноги сами понесли. Третий этаж в школе Мидори был другим. Тише. Темнее. Лампы здесь горели ещё реже, а окна были занавешены плотной тканью — серой, пыльной, с пятнами. Я шёл по коридору и чувствовал, что здесь давно никто не ходил. Пыль лежала на полу ровным слоем, и мои шаги оставляли следы. Как на снегу. Я обернулся и посмотрел на них. Цепочка следов — от лестницы до середины коридора. Дальше я ещё не прошёл.

Я постоял. В коридоре было тихо. Даже дождь здесь был тише — как будто стены не пропускали его звук. Я посмотрел на следы. Они были ровные, одинаковые — как от обуви, которая не знает, куда идёт, но всё равно идёт. Я не знал, зачем я здесь. Но чувствовал, что это важно. Как будто третий этаж ждал меня. Или кто-то на третьем этаже ждал.