Школа забытых снов

Я пошёл дальше. Двери здесь были закрыты — все. Я не стал их открывать. Просто шёл и смотрел на номера. 31. 32. 33. На тридцать четвёртой двери была табличка. Я не разобрал, что на ней написано. Буквы выцвели. Я потрогал табличку пальцем. Пыль. Густая, как войлок. Я не стал её стирать.

Кухня была в конце коридора. Я узнал её по запаху — кофе. Не тот, который варят в столовой, а другой — тёмный, немного горький, с чем-то металлическим. Я открыл дверь. Маленькая комната с одной плитой, раковиной и шкафом. На плите стояла медная турка. Рядом — банка с кофе. Молотый, тёмный, пахнет сильно и немного горько. Я взял турку. Она была тёплая — как будто кто-то только что её держал. Я посмотрел на плиту. Газ был выключен. Я потрогал турку ещё раз. Тёплая. Я не стал об этом думать. Просто насыпал кофе, налил воды, зажёг спичку. Спичка сломалась. Вторая загорелась. Газ зашумел синим.

Я стоял и смотрел на огонь. В кухне было тихо. Холодильник гудел — старый, с округлыми углами, с ручкой, обмотанной изолентой. Я ждал, когда кофе поднимется. Пена появилась быстро. Я убрал турку. Налил в чашку. Без сахара. Я не помнил, почему без сахара. Просто знал, что так надо. Как будто кто-то сказал мне это давно, а я забыл, кто именно.

Я сделал глоток. Горько. Горячо. Металлический привкус на дне. Я сделал второй глоток. И тогда услышал.

Голос. Женский. Не слова — а дыхание. Как будто кто-то стоял за спиной и дышал тихо, с паузами. Я обернулся. Никого. Я посмотрел в коридор. Пусто. Я снова обернулся к плите. Голос не повторился. Но я его слышал. Отчётливо. Я не мог ошибиться.

Я сел на табурет. Поставил чашку на стол. Стол был деревянный, с царапинами. Я стал смотреть на царапины. Их было много. Кто-то когда-то водил по столу ножом — или вилкой. Может, от скуки. Может, от злости. Может, просто так. Я водил пальцем по царапинам и думал о том, что голос был не снаружи, а внутри. Не в комнате. Во мне. Как будто кто-то, кто жил во мне давно, проснулся и сказал одно слово. Я не разобрал какое. Может, моё имя. Может, чужое. Может, слово, которого нет ни в одном языке.

Я допил кофе. Встал. Вымыл чашку. Поставил её на место. Турку — тоже. Я не знал, кому здесь принадлежат вещи. Но чувствовал, что если не поставлю на место, что-то изменится. Не в комнате. Во мне.

Я вышел в коридор. Следы на пыли остались. Только теперь их было больше — не только мои. Рядом с моими были другие. Маленькие. Босые. Как будто кто-то ходил здесь босиком. Я посмотрел на них. Они вели к лестнице. Я пошёл по ним. Они кончились у перил. Дальше — ничего. Я стоял и смотрел вниз. Лестница была пустая. Я не стал спускаться. Просто пошёл в свою комнату.

По дороге я встретил Крысу. Он стоял у окна на втором этаже и смотрел на лес. В руке у него была чашка — пустая, с тёмным пятном на дне. Он обернулся, когда я подошёл.

— Ты был на третьем, — сказал он. Это был не вопрос.

— Да.

— Варил кофе.

— Да.

Крыса кивнул. Посмотрел в окно. Дождь всё ещё шёл. Лес стоял мокрый, тёмный, но не страшный. Просто лес.

— Я тоже туда ходил, — сказал он. — В первый месяц. Каждый день. Варил кофе. Слушал. Потом перестал.

— Почему?

— Потому что услышал, — сказал он. — Всё, что хотел. И больше не захотел.

Он улыбнулся — уголком рта.

— Ты слышал её?

— Её?

— Голос. Женский. Не говорит. Просто дышит.

Я помолчал.

— Слышал.

— Хорошо. Значит, ты уже не просто здесь. Ты — здесь. Разница есть.

Он допил чашку — там ничего не было, но он всё равно допил — и поставил её на подоконник. Чашка осталась стоять. Одинокая. С тёмным пятном.

— Пойдём, — сказал он. — Сегодня «Сны и их обитатели». Кадзи не любит, когда опаздывают. Хотя сам всегда опаздывает.

Мы пошли по коридору. По дороге Крыса рассказывал про то, как в подвале есть комната, в которой никто не был, но все знают, что она есть. Про то, как на чердаке живёт кот, который не мяукает, но поёт. Про то, как в библиотеке есть книга, которую никто не читал, но все помнят наизусть. Я слушал и кивал. Иногда он останавливался и смотрел на меня — проверял, слушаю ли. Я слушал.

«Сны и их обитатели» проходили в аудитории 3. Преподаватель — женщина с длинными волосами и очками. Она не сказала нам ни слова. Просто вошла, села за стол и стала смотреть в окно. Мы сидели и ждали. Никто не разговаривал. Никто не двигался. Просто ждали. Через час она встала и вышла. Никто не сказал ни слова. Крыса толкнул меня локтем.

— Пойдём. Урок кончился.

— Что это было?

— Сны и их обитатели. Мы смотрели в окно. Ты смотрел. Все смотрели. Никто не знает, что именно. Но это не важно. Важен процесс.

После урока я пошёл в библиотеку. Юки сидела на подоконнике. Книга без названия лежала рядом. Она смотрела в окно. Я подошёл.

— Ты слышал её, — сказала она, не оборачиваясь.

— Да.

— Это хорошо. Значит, ты уже не чужой. Чужие не слышат. Они слышат только себя.

Она повернулась. Глаза у неё были спокойные, как вода в глубоком колодце.

— Но это и плохо, — сказала она. — Потому что теперь ты будешь слышать её всегда. Ночью. Утром. Когда ешь. Когда спишь. Она не уйдёт. Она никогда не уходит. Просто иногда молчит.

— Кто она?

Юки улыбнулась. Не широко — уголком рта.

— Ты уже спрашивал. И я уже отвечала. Ты не помнишь?

Я не помнил. Или помнил, но не хотел помнить. Это одно и то же.

— Никто, — сказала она. — Или все. Это одно и то же.

Она взяла книгу и открыла её. Разговор был кончен. Я вышел из библиотеки. Ворона на дереве сидела под дождём. Или это была другая ворона. Я не мог отличить. Я посмотрел на неё. Она посмотрела на меня. Где-то далеко играло радио. Bill Evans. Или кто-то, кто играл как он.

Я вернулся в комнату. Лёг. Закрыл глаза. Голос был рядом. Не говорил. Просто дышал. Я слушал его и думал о том, что, может быть, это и есть школа. Не здание. Не уроки. Не люди. А голос, который дышит рядом. И ты не знаешь, чей он. И не узнаешь. Но он есть. И это — главное.

Я лежал долго. Дождь кончился. Небо стало серым, но не белым — как будто кто-то выключил свет, но не до конца. Я встал. Подошёл к окну. Лес стоял мокрый, блестящий, как будто его только что вынули из воды и положили сушиться. Ворона улетела. Или это была другая ворона. Я не знал.

Я включил радио. Играл джаз — медленный, с саксофоном. Я слушал и смотрел в потолок. Трещина была на месте. Река с притоками. Лодки с бумажными парусами. Я не знал, откуда эти мысли. Просто они приходили — тихо, как гости, которых не ждал, но которым рад.

Я, наверное, задремал. Потому что не услышал, как в дверь постучали. Первый раз. Три удара. Медленных. Я открыл глаза. В комнате было темно. Радио молчало. Я лежал и слушал тишину. Потом — снова. Три удара. Медленных. Я не встал. Не потому что боялся. А потому что знал, что не надо. Это было не для меня. Или для меня — но не сейчас.

Стук не повторился. Я лежал и смотрел в потолок. Трещина была на месте. Но что-то изменилось. Я не мог понять что. Просто чувствовал — как будто кто-то прошёл мимо, не задев, но оставив след. Невидимый. Но я его чувствовал.

Утром я встал раньше обычного. Дождь не шёл. Небо было серым, но сухим. Я оделся и вышел в коридор. Крыса стоял у окна. Смотрел на лес. Я подошёл.

— Ты слышал? — спросил он, не оборачиваясь.

— Что?

— Стук. Ночью. Три раза.

— Слышал.

— Ты не открыл.

— Не открыл.

Крыса повернулся ко мне. Лицо у него было спокойное, но в глазах — что-то другое. Не страх. Скорее — знание. Как у человека, который знает то, что не хочет знать.

— Правильно, — сказал он. — Если бы открыл — было бы хуже. Она бы вошла. И осталась. А так — она знает, что ты здесь. Но не может войти. Пока.

— Кто она?

Крыса покачал головой.

— Не знаю. Никто не знает. Она приходит ко всем. В первую неделю. Стучит три раза. Если откроешь — забирает что-то. Что-то важное. Что-то, что ты не хотел отдавать. Но отдашь. Потому что не сможешь не отдать.

— А если не открывать?

— Тогда она уходит. Но возвращается. Каждую ночь. Три удара. Пока ты не откроешь. Или пока не уйдёшь. Или пока не станешь таким, как она.

Он замолчал. Посмотрел в окно. Лес стоял мокрый, тёмный, но не страшный. Просто лес.

— Ты не бойся, — сказал Крыса. — Ты не открывай. И всё. Она не любит, когда не открывают. Но ничего не делает. Просто ждёт. Ждать она умеет.

Он улыбнулся — уголком рта.

— Пойдём завтракать. Сегодня должны давать рис с рыбой. По четвергам всегда рис с рыбой. Если не рис — значит, что-то случилось.

Мы пошли в столовую. По дороге Крыса рассказывал про то, как в подвале есть бассейн без воды. Про то, как на чердаке живёт кот, который не мяукает, но поёт. Про то, как в библиотеке есть книга, которую никто не читал, но все помнят наизусть. Я слушал и кивал. Иногда он останавливался и смотрел на меня — проверял, слушаю ли. Я слушал.

Рис с рыбой действительно давали. Рыба была жареная, с хрустящей корочкой. Рис — рассыпчатый, с нори. Я ел и думал о том, что сказал Крыса. Про стук. Про то, что она возвращается. Про то, что ждёт. Я не боялся. Не потому что был смелый. А потому что не понимал, чего бояться. Стук в дверь — это просто стук. Три удара. Медленных. Я не открыл. И не открою.

После завтрака я пошёл в библиотеку. Юки сидела на подоконнике. Книга без названия лежала рядом. Она смотрела в окно. Я подошёл.

— Ты слышал, — сказала она, не оборачиваясь.

— Да.

— Не открыл.

— Нет.

— Хорошо. Пока — хорошо. Но она вернётся. Сегодня. Завтра. Каждую ночь. Ты должен быть готов.

— К чему?

Юки повернулась. Глаза у неё были спокойные, как вода в глубоком колодце.

— К тому, что однажды ты захочешь открыть, — сказала она. — Не потому что она попросит. А потому что ты сам захочешь. Тогда — всё изменится. Но это будет твой выбор. Не её.

Она взяла книгу и открыла её. Разговор был кончен. Я вышел из библиотеки. Ворона сидела на дереве. Сухая. Или это была другая ворона. Я посмотрел на неё. Она посмотрела на меня. Где-то далеко играло радио. Bill Evans. Или кто-то, кто играл как он.

Я вернулся в комнату. Лёг. Закрыл глаза. Поезд всё ещё шёл где-то во мне. Или это было моё сердце. Я не мог отличить. И не хотел.

Глава 4. Пустые листы

Дождь кончился к утру, но воздух остался мокрым. Таким, что рубашка прилипала к телу, хотя я только что надел её. Я стоял у окна и смотрел на лес. Деревья были тёмные, почти чёрные от влаги, и каждое из них казалось тяжелее, чем должно быть. Ветки провисали, как будто не могли держать собственный вес. Где-то между стволами висел туман — не густой, а рваный, клочьями. Как будто кто-то разорвал облако на части и разбросал по лесу.

Я не спал почти всю ночь. Лежал и слушал. Дождь стучал по стеклу, и в этом стуке мне слышался ритм — не хаотичный, а размеренный, как метроном. Я считал удары. Досчитал до тысячи. Потом сбился. Потом начал заново. Потом перестал считать. Просто лежал и слушал. Голос — тот самый, женский — не возвращался. Но я чувствовал его присутствие. Как чувствуешь человека в тёмной комнате, даже если он не говорит.

Утром я умылся, оделся и пошёл в столовую. По дороге я заметил, что коридор стал другим. Не изменился — а именно стал другим. Свет был мягче. Тени длиннее. Стены как будто отодвинулись на пару сантиметров. Я не мог этого объяснить. Просто чувствовал.

В столовой было больше народу, чем обычно. Студенты сидели группами — по двое, по трое. Некоторые разговаривали. Некоторые молчали. Но было в них что-то общее — они все смотрели в одну сторону. На дверь. Как будто ждали кого-то. Или чего-то.

Я взял поднос. Сегодня давали овсянку. Густую, серую, с ложкой мёда. Я не любил овсянку. Но взял. Мёд был липовый, с горчинкой. Я ел и смотрел в окно. Ворона на дереве — или другая ворона — сидела неподвижно. Перья высохли и топорщились. Она была похожа на маленького серого человека в пальто.

После завтрака я пошёл на «Теорию тишины». По дороге встретил Крысу. Он стоял у окна на втором этаже и смотрел на лес. В руке у него была чашка — пустая, с тёмным пятном на дне.

— Ты видел? — спросил он, не оборачиваясь.

— Что?

— В столовой. Все смотрели на дверь.

— Видел.

— Это потому что сегодня — день пустых листов.

— Что это значит?

Крыса повернулся. Лицо у него было спокойное, но глаза — необычно серьёзные.

— Сегодня Кадзи даст вам листы и попросит написать то, что вы забыли. Это бывает раз в семестр. Все ждут. Потому что никто не знает, что напишет. И что будет после.

— А что будет после?

— Никто не знает. Каждый раз по-разному. Кто-то уходит. Кто-то остаётся. Кто-то забывает что-то важное. Кто-то вспоминает. Но никто не остаётся прежним.

Он допил чашку — там ничего не было, но он всё равно допил — и поставил её на подоконник. Чашка осталась стоять. Одинокая. С тёмным пятном.

— Пойдём, — сказал он. — Не хочу опоздать.

Аудитория 4 была полна. Я насчитал двенадцать человек — больше, чем когда-либо. Они сидели на стульях, на подоконниках, на полу. Никто не разговаривал. Все смотрели на стол, за которым сидел Кадзи. Перед ним лежала стопка листов — белых, пустых. Термос стоял рядом. Чашка была полна.

Я нашёл место у стены. Крыса сел рядом.

Кадзи встал. Он был сегодня другой — не сонный, как обычно, а собранный. Как будто ждал этого дня давно и готовился к нему.

— Сегодня, — сказал он, — мы будем писать.

Он раздал листы. Каждому — по одному. Листы были плотные, чуть шероховатые на ощупь. Такие бывают в старых блокнотах, которые долго лежали на полке. Я взял свой. Он был холодный. Как будто только что из подвала.

— Напишите то, что вы забыли, — сказал Кадзи.

Мы сидели и смотрели на него. Никто не взял ручку.

— Я серьёзно, — сказал он. — Напишите то, что вы забыли. Не то, что помните. Не то, что хотите помнить. То, что забыли. То, что было — и ушло. То, что вы потеряли, но не заметили, как потеряли.

Он налил себе виски. Выпил. Посмотрел в окно. Дождь не шёл, но небо было серым. Как будто дождь задержался где-то на полпути.

Я взял ручку. Она была старая, с погрызенным колпачком. Я посмотрел на лист. Белый. Пустой. Я подумал: что я забыл? И не смог ответить. Я помнил поезд. Помнил вокзал. Помнил ворота школы. Помнил Юки. Помнил Крысу. Помнил вкус кофе. Но что я забыл — не знал. Забытое не помнишь. В этом весь смысл.

Я сидел и смотрел на лист. Ручка дрожала в руке. Я не мог написать ни слова. Не потому что не хотел, а потому что не знал, что писать. Внутри была пустота. Не чёрная, не страшная — просто пустота. Как этот лист. Белая. Ровная. Без единой строчки.

Крыса рядом писал быстро. Его ручка скрипела по бумаге. Я не смотрел, что он пишет. Не хотел. Или боялся. Я не знал.

Прошёл час. Может, больше. В аудитории было тихо. Только скрип ручек и дыхание. Я смотрел на свой лист. Он оставался пустым. Я не написал ни слова. Я честно пытался. Я закрывал глаза и ждал, что что-то придёт. Но ничего не приходило. Только пустота. Тёплая, спокойная, как одеяло.

Кадзи встал.

— Достаточно, — сказал он. — Сдайте листы.

Мы сдали. Я отдал свой пустым. Кадзи взял его, посмотрел. Не удивился. Не расстроился. Просто кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Ты честный. Это редкость.

Он положил мой лист в стопку. Сверху. Я видел, что листы других были исписаны. Мелко, густо, с обеих сторон. Крыса написал больше всех. Я не спросил, что именно. Не моё дело.

После урока я вышел в коридор. Крыса догнал меня.

— Ты ничего не написал, — сказал он. Это был не вопрос.

— Нечего было.

— Хорошо. Значит, ты ещё не потерял ничего важного. Или потерял всё сразу. Это одно и то же.

— А ты что написал?

Крыса остановился. Посмотрел на меня. Глаза у него были серьёзные, без обычной улыбки.

— Своё имя, — сказал он. — Я написал своё имя. Потому что я его забыл. Давно. Может, год назад. Может, десять лет. Я не помню, когда забыл. Помню только, что оно было. И что теперь его нет.

— Как тебя зовут?

— Крыса, — сказал он. — Но это не имя. Это то, что осталось. Имя — это другое. Имя — это то, что дали тебе родители. А я не помню, кто они. И были ли они. Может, меня нашли в коробке. Может, я вырос из стены. Не знаю.

Он улыбнулся — уголком рта, как всегда.

— Но это не важно. Здесь никто не помнит своего имени. Кроме тебя. Ты — Тору. Это уже много. Держись за это.

Он пошёл дальше по коридору. Я стоял и смотрел ему вслед. Потом пошёл в столовую. Обед был — суп с лапшой и варёное яйцо. Я ел медленно. Ворона на дереве спрятала голову под крыло. Или это была другая ворона.

После обеда была «История вещей, которых нет». Старик с бородой рассказывал про город, которого нет на карте. Про дома, которые стоят на воде. Про улицы, которые меняют направление каждую ночь. Я слушал и не понимал, шутит он или говорит серьёзно. Потом перестал различать. Всё, что он говорил, было правдой — просто не в том смысле, к которому я привык.

После урока я пошёл в библиотеку. Юки сидела на подоконнике. Книга без названия лежала рядом. Она смотрела в окно.

— Ты ничего не написал, — сказала она, не оборачиваясь.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что ты стоишь здесь. Если бы написал — пошёл бы в свою комнату. Или ушёл бы совсем. А ты пришёл сюда. Значит, ничего не написал.

Я сел напротив. Она не смотрела на меня. Просто смотрела в окно.

— Что ты видишь? — спросил я.

— Лес. Дождь. Ничего.

— Зачем ты смотришь?

— Потому что иногда там что-то появляется. Дверь. Или окно. Или человек. Которого нет. Я смотрю и жду. Иногда дожидаюсь.

— А сегодня?

— Сегодня — нет. Сегодня просто лес.

Она повернулась ко мне. Глаза у неё были спокойные, как вода в глубоком колодце.

— Ты не написал, потому что ещё не потерял. Это хорошо. Но это и плохо. Потому что потерять придётся. Все теряют. Рано или поздно. Ты тоже потеряешь. И тогда вспомнишь этот лист. И поймёшь, что надо было написать.

— Что надо было написать?

— То, что ты забыл. Но ты не помнишь. В этом весь фокус. Ты не можешь вспомнить то, что забыл. Ты можешь только почувствовать. Что что-то было. И ушло. И ты не заметил.

Она взяла книгу и открыла её. Разговор был кончен. Я вышел из библиотеки. Ворона сидела на дереве. Сухая. Или это была другая ворона. Я посмотрел на неё. Она посмотрела на меня. Где-то далеко играло радио. Bill Evans. Или кто-то, кто играл как он.

Я вернулся в комнату. Лёг. Закрыл глаза. Лист стоял передо мной — белый, пустой. Я видел его даже с закрытыми глазами. Он был как экран. И на нём ничего не было. Я лежал и смотрел на этот экран. И ждал. Чего — не знал. Просто ждал.

Вечером я включил радио. Играл джаз — медленный, с саксофоном. Я слушал и смотрел в потолок. Трещина была на месте. Река с притоками. Лодки с бумажными парусами. Я не знал, откуда эти мысли. Просто они приходили — тихо, как гости, которых не ждал, но которым рад.

Я, наверное, задремал. Потому что не услышал, как в дверь постучали. Первый раз. Три удара. Медленных. Я открыл глаза. В комнате было темно. Радио молчало. Я лежал и слушал тишину. Потом — снова. Три удара. Медленных. Я не встал. Не потому что боялся. А потому что знал, что не надо. Это было не для меня. Или для меня — но не сейчас.

Стук не повторился. Я лежал и смотрел в потолок. Трещина была на месте. Но что-то изменилось. Я не мог понять что. Просто чувствовал — как будто кто-то прошёл мимо, не задев, но оставив след. Невидимый. Но я его чувствовал.

Утром я встал раньше обычного. Дождь не шёл. Небо было серым, но сухим. Я оделся и вышел в коридор. Крыса стоял у окна. Смотрел на лес. Я подошёл.

— Ты слышал? — спросил он, не оборачиваясь.

— Что?

— Стук. Ночью. Три раза.

— Слышал.

— Ты не открыл.

— Не открыл.

Крыса повернулся ко мне. Лицо у него было спокойное, но в глазах — что-то другое. Не страх. Скорее — знание. Как у человека, который знает то, что не хочет знать.

— Правильно, — сказал он. — Если бы открыл — было бы хуже. Она бы вошла. И осталась. А так — она знает, что ты здесь. Но не может войти. Пока.

— Кто она?

Крыса покачал головой.

— Не знаю. Никто не знает. Она приходит ко всем. В первую неделю. Стучит три раза. Если откроешь — забирает что-то. Что-то важное. Что-то, что ты не хотел отдавать. Но отдашь. Потому что не сможешь не отдать.

— А если не открывать?

— Тогда она уходит. Но возвращается. Каждую ночь. Три удара. Пока ты не откроешь. Или пока не уйдёшь. Или пока не станешь таким, как она.

Он замолчал. Посмотрел в окно. Лес стоял мокрый, тёмный, но не страшный. Просто лес.

— Ты не бойся, — сказал Крыса. — Ты не открывай. И всё. Она не любит, когда не открывают. Но ничего не делает. Просто ждёт. Ждать она умеет.

Он улыбнулся — уголком рта.

— Пойдём завтракать. Сегодня должны давать рис с рыбой. По четвергам всегда рис с рыбой. Если не рис — значит, что-то случилось.

Мы пошли в столовую. По дороге Крыса рассказывал про то, как в подвале есть бассейн без воды. Про то, как на чердаке живёт кот, который не мяукает, но поёт. Про то, как в библиотеке есть книга, которую никто не читал, но все помнят наизусть. Я слушал и кивал. Иногда он останавливался и смотрел на меня — проверял, слушаю ли. Я слушал.

Рис с рыбой действительно давали. Рыба была жареная, с хрустящей корочкой. Рис — рассыпчатый, с нори. Я ел и думал о том, что сказал Крыса. Про стук. Про то, что она возвращается. Про то, что ждёт. Я не боялся. Не потому что был смелый. А потому что не понимал, чего бояться. Стук в дверь — это просто стук. Три удара. Медленных. Я не открыл. И не открою.

После завтрака я пошёл в библиотеку. Юки сидела на подоконнике. Книга без названия лежала рядом. Она смотрела в окно. Я подошёл.

— Ты слышал, — сказала она, не оборачиваясь.

— Да.

— Не открыл.

— Нет.

— Хорошо. Пока — хорошо. Но она вернётся. Сегодня. Завтра. Каждую ночь. Ты должен быть готов.

— К чему?

Юки повернулась. Глаза у неё были спокойные, как вода в глубоком колодце.

— К тому, что однажды ты захочешь открыть, — сказала она. — Не потому что она попросит. А потому что ты сам захочешь. Тогда — всё изменится. Но это будет твой выбор. Не её.

Она взяла книгу и открыла её. Разговор был кончен. Я вышел из библиотеки. Ворона сидела на дереве. Сухая. Или это была другая ворона. Я посмотрел на неё. Она посмотрела на меня. Где-то далеко играло радио. Bill Evans. Или кто-то, кто играл как он.

Я вернулся в комнату. Лёг. Закрыл глаза. Поезд всё ещё шёл где-то во мне. Или это было моё сердце. Я не мог отличить. И не хотел.

Я лежал долго. Дождь не шёл. Небо стало серым, но не белым — как будто кто-то выключил свет, но не до конца. Я встал. Подошёл к окну. Лес стоял мокрый, блестящий, как будто его только что вынули из воды и положили сушиться. Ворона улетела. Или это была другая ворона. Я не знал.

Я сел за стол. Взял ручку. Положил перед собой лист — тот самый, пустой, который я не сдал. Я не помнил, как он оказался у меня. Может, я его взял. Может, он сам пришёл. Я не знал. Я смотрел на него. Белый. Пустой. Я поднёс ручку к бумаге. И замер.

Я не знал, что писать. Я не знал, что забыл. Я не знал, было ли что-то вообще. Я сидел и смотрел на лист. И лист смотрел на меня. Мы молчали. Долго. Потом я отложил ручку. Лист остался пустым.

Я лёг. Закрыл глаза. И, наверное, заснул. Потому что не помню, как в комнате стало темно. Не помню, как радио выключилось. Не помню, как стук — три удара, медленных — прозвучал в тишине. Я не встал. Я просто лежал. И слушал. Как дышал голос. Как шёл поезд. Как трещина в потолке становилась глубже.

Глава 5. Фотография из подвала

Солнце продержалось недолго. К обеду оно исчезло, как будто его и не было, — просто ещё одно воспоминание, которое стёрли, пока я смотрел в другую сторону. Небо стало серым. Не тяжёлым, не предгрозовым, а просто серым — как стена в коридоре, как пыль на подоконнике, как всё в Мидори, что не хотело быть ни белым, ни чёрным.

Я сидел в столовой и ел рис. Рис был тёплый, чуть сладковатый, с нори и кунжутом. Я ел медленно, потому что торопиться было некуда. В Мидори время не шло — оно стояло, как вода в пруду, и ты мог смотреть в него сколько угодно, но оно не двигалось. Только отражение менялось.

Крыса сидел напротив. Он не ел. Просто держал чашку с чаем и смотрел в неё, как будто ждал, что чай что-то скажет.

— Ты был в подвале? — спросил он, не поднимая глаз.

— Нет.

— Сходи. Сегодня. После уроков.

— Зачем?

— Там есть фотография. На стене. Ты должен её увидеть.

Я отложил палочки.

— Что на ней?

Крыса покачал головой.

— Не скажу. Если скажу — ты не пойдёшь. А если не пойдёшь — будет хуже.