Командир бомбардировщика - 10

— Значит?

— Значит, я должен отвезти своё железо чужим техникам, которых я не знаю, на площадку, где я не был, и надеяться, что они не разворуют его на портсигары.

— Да.

Плешаков берёт список и смотрит на него, как смотрят на телеграмму.

— Мерительный не отдам, — говорит он наконец. — Всё остальное разделю. Мерительный поедет со мной, если я сам туда поеду.

— А ты поедешь?

— А я поеду.

Транспорт я выбиваю у Ратникова — две машины и одну на обратный путь, и всё это стоит двух часов разговоров, потому что бензин у нас на юге теперь дороже уважения.

Один комплект заранее передали на Осиновку воентехнику второго ранга Шаповалу: дюраль, заклёпки, левая стойка и два колеса, ящик номер четыре. Сейчас едем на другую площадку — к Сычёву.

В первой кабине рядом с водителем едет Плешаков, я — в кабине второй машины. На остановках сверяем крепления и меняемся новостями. Пять часов в морозном гуле движков — тоже дорога; на последнем коротком участке пересаживаемся вместе под тент первой машины. Мы едем вдвоём, в кузове между закреплёнными ящиками, и трясёмся по степной дороге, которая ноябрём превратилась в застывшие колеи, твёрдые как кость. Степь вокруг плоская, серо-жёлтая, с полосами снега в бороздах. Ветер бьёт ровно и не кончается.

Площадка оказывается лучше, чем я думал: ровное поле у балки, три землянки, укрытие для машин из соломы и жердей, и — что важнее всего — люди.

Ответственный тут — воентехник первого ранга Сычёв, немолодой, с рыжими усами и руками, которые он всё время вытирает о бедра.

Плешаков выгружает ящики и первые двадцать минут ходит вокруг, как кот по чужому дому.

Я же задаю Сычёву единственный вопрос, который меня интересует:

— Что вы реально можете сделать, если к вам сюда сядет повреждённая машина?

Сычёв чешет усы.

— Смотря что повреждено.

— Не так. Давайте по-другому. Мотор менять можете?

— Могу, — говорит он. — За сутки. Если есть чем поднять.

— А есть чем?

— Треноги нет. Кран за тридцать километров, и он не всегда.

— То есть не можете.

— Могу, — упрямо говорит Сычёв. — Из бревна. Делали. Шесть человек, сутки, и половина суток уйдёт на то, чтобы бревно найти.

— Сваривать можете?

— Нет. Аппарата нет.

— Заклепать пробоину в плоскости?

— Это могу. И лист есть, немного.

— Сколько машин одновременно?

Сычёв смотрит на меня и понимает, к чему я веду.

— Одну, — говорит он. — Честно скажу: одну. Если две сядут, вторая будет ждать.

— Вот это мне и нужно было услышать.

Плешаков к этому времени уже открыл ящики и раскладывает содержимое прямо на разостланном брезенте, и Сычёв невольно подходит.

И тут между ними происходит то, чего я не планировал.

— Это что? — говорит Сычёв, показывая на съёмник.

— Это съёмник.

— Такого не видел.

— Такого нигде не видел, — говорит Плешаков хмуро. — Он один. Я его тебе оставляю.

Сычёв берёт железку, вертит и задерживает её на ладони.

— Оставляешь? Спасибо. Я тебе за него отвечаю.

— Слушай, — говорит он совсем другим тоном. — А там, где под втулку заходить, как лапы поставить, не подскажешь? У нас тут в сентябре мучились.

Полтора часа они сидят на ящиках и разговаривают. Я в этом разговоре не понимаю половины и не вмешиваюсь вовсе.

На обратном пути, уже в темноте, Плешаков говорит:

— Нормальный мужик.

— Отдал бы ему мерительный?

— Нет, — говорит он. — Но я ему показал, как из проволоки сделать щуп на три размера. Это не то же самое, но что-то.

Мы трясёмся по колеям. Под тентом всё равно холодно. На следующей остановке снова рассаживаемся по кабинам; ещё много часов мёрзнуть поверх железа незачем.

— Командир.

— Ну?

— Ты понимаешь, что мы сейчас сделали?

— Что?

— Мы отдали наш запас на случай, которого может не быть, — говорит Плешаков. — И если он не случится, я всю зиму буду локти кусать, что у меня тут нет цилиндров.

— Понимаю.

— И всё равно правильно, — говорит он и замолкает на весь остаток дороги.

Общий ужин командиров устраивает южная кухня, и устраивает без спроса.

На новом поле общей столовой заведует Явдоха Панасовна — женщина огромного роста, с голосом, который слышно от котла до стоянок, и с абсолютной убеждённостью, что все военные — дети, а её дело эту публику кормить.

Она ставит в столовой — длинной землянке с двумя рядами дощатых столов — один стол отдельно и накрывает его чем-то неуставным: кроме каши, на нём стоят две миски квашеной капусты, тёртая тыква с чем-то и чугунок с тушёными бобами.

— Это откуда? — спрашиваю я.

— Оттуда, — говорит Явдоха. — Хутор рядом, я поменяла. Не спрашивай на что, тебе знать не надо.

— Панасовна...

— Иди садись.

Собираемся вшестером: я, Дробышев, Зорин, двое их заместителей и Литвинов.

Первые десять минут — неловкость. Все сидят и едят, изредка переговариваясь про дело, и разговор всё время скатывается к карте, которой на столе нет и которую все видят перед глазами.

Спасает письмо.

Оно пришло утром, и шло месяц с лишним — с северной базы, через три перевалки, вся его дорога записана штампами на конверте. Анна Петровна в этот раз написала коротко: в конце извинилась, что надо идти к котлу. Почерк знакомый, с нажимом.

Я достаю листок и читаю кусок вслух.

«Павел Сергеич, тут ваши с осени всё летают, а есть забывают. Один придёт ночью, у него глаза как у кота, я ему говорю — сядь, а он мне — я после. Я ему говорю: а вот я тебя знаю, ты и «после» не придёшь, а утром будешь начальник и опять всё устроишь, а сам с пустым брюхом. Вы там на юге небось такие же. Вы кушайте».

За столом смеются.

— Это кто? — спрашивает Дробышев.

— Это Анна Петровна. Она нас с сорок первого кормит. Вернее, кормила на севере, а теперь кормит там всех, кто остался.

— Жена?

— Хозяйка, — говорю я. — В доме, где мы сидели осенью с пробитым баком. Потом переехала к базе и завела котёл.

Дробышев кивает и вдруг говорит:

— У нас такая же была под Харьковом. Только её потом не стало.

И вот после этого стол наконец делается общим.

Не потому, что я сказал умную вещь, а потому что все вспомнили своих.

Дальше ужин идёт сам. Я почти не говорю, и это лучшее, что я могу сейчас сделать.

Заместитель Дробышева, старший лейтенант с тяжёлым лицом и молчаливой манерой, съедает свою кашу, а хлеб не трогает. Заворачивает в тряпицу и убирает во внутренний карман.

Дробышев замечает мой взгляд.

— У него привычка, — говорит он негромко. — С весны. Он под Изюмом трое суток шёл.