Командир бомбардировщика - 8

Мороз сегодня градусов восемнадцать, и он честный: сухой, безветренный, с тем скрипом под сапогами, который слышен на весь аэродром. Выхлоп от прогретого мотора стоит в воздухе плотным серым столбом и не хочет расходиться.

Я убираю руки в рукавицы и говорю, обращаясь сразу к обоим:

— Глушите. Больше не греть.

Плешаков подтверждает команду знаком человеку в кабине. Моторист убирает режим и глушит мотор; мы ждём, пока остановится винт.

— Рано сегодня закончил пробу? — спрашивает Плешаков уже в тишине.

— До вылета ещё весь день. Если я тебе разрешу сейчас гонять, ты сожжёшь то, что мне понадобится вечером.

Он смотрит на меня и впервые за утро становится довольным.

— Растёшь, — говорит он. — Ещё бы про свечи вспомнил.

*

В штабной землянке жарко до одури, и от этого все сидят распахнутые и злые.

Разведчик приехал с утра и разложил своё хозяйство на трёх сдвинутых столах: фотосхема, два снимка с двух проходов, снятые с разницей в сорок минут, и наша собственная папка, которую Литвинов ведёт с осени.

Папка старая, работа в ней идёт с октября. Началась она с накладных, снятых береговой группой с выброшенного на мель транспорта, и с того, что специалисты потом вытащили из маркировок на ящиках. Сначала это выглядело как бухгалтерия: куда шли цилиндры, куда шли коки винтов, какие узлы для какой машины. А через месяц, когда наложили это на карту, из бухгалтерии выросло то, что теперь лежит перед нами и называется картой ремонтных зависимостей.

Она некрасивая. Это просто листы с кружками и линиями, и на линиях подписано, сколько чего и куда. Но по ней видно то, чего не увидишь ни на одном снимке: какие аэродромы ремонтируются сами, а какие не летают, если на одном определённом поле остановится мастерская.

— Ольховец, — говорит разведчик и кладёт палец в кружок с четырьмя линиями. — Вот по нему всё сходится. Мы его третий месяц держим как ремонтный, и в ноябре подтвердилось дважды: узлы идут через него, а обратно с него уходят машины, которые потом опознают на трёх других полях.

— Что там по составу? — спрашивает Свиридов.

— Точно не скажу. — Разведчик проводит пальцем по снимку. — По снимку — ангары, два больших и три меньших. Стоянки с южной стороны. Склад с северной, у подъезда.

— А остальное?

— Остальное, товарищ майор, я вам не скажу, потому что не знаю. — Он говорит это спокойно, и мне это в нём нравится. — Я вам могу сказать, что вижу. Вот. Вот здесь у них за последние недели стало больше открытых стоянок. Слишком много.

Литвинов наклоняется над снимком.

Он смотрит долго, правой рукой прижимая край листа. Левой он придерживает другой угол снимка. Кисть за осень окрепла; мелкую работу он по-прежнему бережёт для правой.

— Слишком аккуратно стоят, — говорит он наконец.

— Что?

— Они стоят как на параде. — Он показывает карандашом, не касаясь бумаги. — Одинаковые интервалы, все носом в одну сторону. Живые машины так не стоят. Живые стоят как попало, потому что их подкатывают и оттаскивают.

Разведчик молчит секунду.

— Могут быть макеты, — говорит он.

— Могут быть макеты, — соглашается Литвинов. — А могут быть и машины, которые не трогали три недели, потому что у них нет чем их лечить.

— И что нам с этого? — говорит Свиридов.

— Нам с этого то, — говорю я, — что мы не будем бить по стоянкам.