Командир бомбардировщика - 2

Наша отрезанная привязь к самолёту ушла вместе с ним. Две другие натянуты от носа и кормы к петлям у нас на груди. Литвинов пропускает свободный страховочный ремешок через свой пояс и пояс Тимки, соединяя тех, кто сидит внутри, с внутренним леером; узел оставляет перед глазами, чтобы можно было развязать при перевороте.

— Теперь лодка держит каждого отдельно, — говорит он, проверяя соединения по кругу. — Павел — кормовая петля. Федя — носовая. Тимка и я — общий внутренний ремень с быстро доступным узлом. Если один потеряет руки, остальные сохранят его возле борта.

— Узел у вас справа, — уточняет Федя. — При перевороте тянете свободный хвост вниз, не вверх. Покажите Тимке рукой.

Литвинов показывает. Журавлёв повторяет движение, находит хвост с закрытыми глазами.

— Нашёл. Теперь хоть темнота может становиться темнее.

Она и правда меняется. Огня больше нет, зато восточный край облаков начинает сереть. Берег пока остаётся тяжёлой полосой слева, слишком далёкой для человека в воде и слишком близкой, чтобы забыть о нём. Мы лежим и сидим вокруг одной маленькой лодки, связанные с ней мокрыми ремнями, раненые, продрогшие, живые каждый своей работой.

Федя держит нос. Тимка кладёт весло на правый борт и ждёт его команды. Литвинов прикрывает тетрадь ладонью и следит за направлением. Моя правая нога лежит внутри на сложенном чехле, а грудь принимает каждый удар кормового баллона.

За последней цепочкой пузырей море закрывается. Теперь под нами глубина и утонувшая машина, впереди — волна, а вокруг четырёх тел натянуты три видимых узла и один общий резиновый борт.

Часть II. Квадрат в море

Следующая волна находит нас уже одних. Ей больше не приходится обходить киль, и она входит под лодку сбоку, подминает кормовой баллон под моими рёбрами, проволакивает правую ногу по мокрому дну. Чехол выскальзывает из-под колена. Сапог упирается в Тимкино бедро, а общий ремень Литвинова и Журавлёва ползёт вверх по их поясам.

— Дальний борт к воде пошёл! — Федя прижимает грудь к носу и вытягивает левую руку вдоль леера. Правую он оставляет согнутой у тела; плечо принимает качок глухим стоном, который Костенко превращает в команду. — Аркаша, вес от меня, к правому борту. Тимка, весло плашмя слева. Не греби — упрись лопастью!

Журавлёв втыкает весло в набегающую воду. Лодка ещё сильнее разворачивается, зато край под Литвиновым поднимается на ладонь. Штурман, опираясь здоровой рукой на баллон, перекатывается вправо. Мокрая повязка на левой ладони цепляется за ремень, и узел страховки останавливается у него под нижним ребром.

— Ремень душит Тимку, — говорит он, удерживая вес на одном колене. — Если сейчас ослаблю общий, нас обоих разнесёт по разным бортам.

— Не ослабляй, сдвинь его вниз по себе, — отвечаю я, но волна уже уходит, и корма падает в провал. Правое колено на миг оказывается легче, затем лодочное дно бьёт по нему снизу. Перед глазами темнеет, подбородок соскальзывает с баллона. — Тимка, мою ногу не поднимай. Только верни чехол под сустав, когда выровняемся.

— Лопасть держит, командир, — Журавлёв отвечает сквозь зубы; свободной рукой он нащупывает край сложенного чехла. — Сначала завершу гребок, иначе нас этим веслом и перевернёт. Федя, когда отпускать воду?

— Сейчас отпускай и сразу клади весло вдоль. Нос я доверну телом. Аркаша, ещё полколена вправо. Павел, грудь ниже, вы корму парусом тянете.

Я опускаюсь на резину. Вода проходит по затылку, набивается за ворот, но кормовой баллон перестаёт ловить ветер. Федя тянет носовую петлю не кистью, а сгибом локтя, проводит корпус вокруг натянутого линя. Лодка медленно выставляет нос по гребню. Следующая волна поднимает нас вдоль, без бокового крена.

— Вот наша первая минута без самолёта, — говорит Костенко, тяжело дыша в резину. — Он хвостом держал нас к волне. Теперь держим сами. Тимка, чехол командиру; Аркаша, ремень опусти, пока вода ровная.

Журавлёв просовывает сложенную ткань под мою голень. Литвинов тянет общий ремень правой рукой, помогая зубами только удержать свободный конец у пуговицы, и возвращает петлю на пояса. Я направляю ногу за штанину. Колено ложится на прежнее место чуть кривее; приходится снова поднять бедро руками и повернуть сапог носком вверх.

— Стойте так, — говорю я, когда боль перестаёт нарастать. — Считаем новое положение. Федя снаружи у носа, левая на круглом леере, правая у груди. Я снаружи у кормы, грудная петля на месте, правая нога внутри. Литвинов и Журавлёв сидят в лодке на общем ремне. Три узла вижу. Четвёртый, внутренний, Аркадий держит перед собой.

— Вижу оба хвоста, — Литвинов проводит по узлу глазами, затем проверяет застёгнутый нагрудный карман. — Моя левая ладонь мокрая и почти бесчувственная, повязка осталась на месте. Тетрадь в кармане, планшет на ремне. Курс по волне пока северо-восточный, точность до направления берега, а не до точки на нём.

— У меня щёку тянет от соли, левый глаз слезится, — Тимка сдвигает весло под колени и моргает, глядя на сереющее небо. — Правым вижу дальше, левым ближе. Руки после лопасти сгибаются. Последний квадрат передал до касания, приёма не слышал.

— Это последнее повторяешь только тогда, когда меняется память о передаче, — говорю я. — Сейчас меняется лодка. Что с ней, Федя?

Глава 6

Костенко не спешит отвечать. Он нажимает левым предплечьем на носовой баллон, ждёт возврата резины, прижимает ухо к горловине. Затем трёт большим пальцем указательный, будто между ними лежит невидимая нитка.

— Давление держит. Правое плечо выше груди руку не пускает, кисть работает. Леер пальцами отличаю от ремня. Лодка стала легче крутиться, потому что за ней больше ничего тяжёлого. Значит, весло тратим на направление, а не на берег. Если Тимка начнёт грести изо всех сил, он отдаст руки морю задолго до песка.

— Берег уже виден, — Журавлёв поднимает подбородок. — Слева тёмная полоса.

Литвинов всматривается туда, прикрывая глаза здоровой ладонью. Света хватает, чтобы отделить воду от низких облаков, но тёмная полоса ещё расплывается вместе с каждым подъёмом лодки.

— Сырве там, — говорит он после двух волн. — Я подтверждаю сторону, расстояние пока не называю. Вплавь до него никто из нас не дойдёт; на одном весле мы скорее сбережём направление, чем выиграем заметную скорость. Ветер несёт к острову и чуть южнее нашей ночной линии.

— Тогда работу делим иначе, — я заставляю левую кисть отпустить баллон и снова обхватить его, проверяя пальцы. — Федя встречает волну и командует положением лодки. Тимка исполняет поправки веслом, между ними греет руки. Аркадий держит берег, дрейф и небо справа. Я слежу за бортом, травмами и меняю порядок, если чьи-то руки перестают исполнять. Каждые пять крупных волн называем состояние, но разными признаками: не повторяем одно и то же слово, пока тело не изменилось.

— А кто вычерпывает? — Тимка проводит ладонью по дну. Там снова набралось на два пальца воды. — Если я оставлю весло, лодка развернётся; если возьму крышку планшета, Аркадий меня ею ударит.

— Крышку я уже отдавал и отдам снова, если вода дойдёт до щиколотки, — Литвинов прижимает планшет коленом, снимает наружную створку правой рукой. — Пока берём по три движения на малой волне. Ты черпаешь, Федя держит нос, Павел кормой компенсирует твой наклон. После трёх возвращаешь мне крышку, чтобы карта не оказалась на дне вместе с нашей аккуратностью.

Тимка принимает створку. На первой волне он лишь примеряется, на второй выбрасывает широкую порцию за подветренный борт, на третьей задевает застёжкой резину и сразу меняет угол.

— Ближе к воде веди плоско, — Федя поворачивает к нему лицо, но правого плеча с баллона не поднимает. — Острый угол держи наружу. Лодку мы уже накачали один раз; второго моря для упражнения у нас нет.

— Ты лучше считай гребни, рыбак. Острый угол я вижу одним целым глазом, — Журавлёв выливает третью порцию и возвращает крышку Литвинову рукоятью вперёд. — Воды на дне осталась плёнка. Весло беру через волну, пальцы пока слушаются.

— Через эту, — решает Федя. — Она короткая. После неё нос поведёт вправо. Гребок слева на половину лопасти, глубже не суй: вода вырвет древко.

Журавлёв исполняет. Лодка перестаёт рыскать и входит в длинный провал. С этой минуты море требует от нас мелкой, бесконечной работы. Крупный гребень Федя замечает по тому, как темнеет вода перед носом; Тимка кладёт весло то справа, то слева; Литвинов на каждом подъёме ищет берег и чистый сектор неба; я переношу вес груди по баллону и слежу, чтобы больная нога лежала вместе с лодкой, а не поперёк её движения.

Холод выбирает людей разными путями. У меня он сначала стягивает мокрую ткань на спине, затем пробирается под пояс и делает живот твёрдым. У Литвинова повязка превращается в холодный жгут; штурман дважды пытается согнуть большой палец и со второго раза помогает ему правой рукой. Тимкина рассечённая щека светлеет вокруг тёмной полосы крови, левый глаз прикрывается сам при встречном ветре. Федя всё реже меняет положение правого локтя, оберегая плечо от каждого толчка.

— Аркадий, возьми мою кисть и проведи ногтем по пальцам, — просит Журавлёв после очередной смены хвата. — Я дерево чувствую, а холод или боль уже различаю плохо.

Литвинов берёт его руку здоровой и проводит ногтем от мизинца к большому. Тимка называет каждый палец прежде, чем ноготь доходит до следующего.

— Чувствительность есть, только запаздывает, — заключает штурман. — Весло держишь ещё один цикл, потом кладёшь под колени и греешь обе руки. Я в это время дам поправку положением корпуса.

— Ты своим корпусом только карту умеешь прижимать, — отвечает Тимка, но уже укладывает древко вдоль борта. — Федя, приготовься командовать лодке словами. У штурмана гребной силы на одну бровь.

— Бровь у него тяжёлая, — Костенко смотрит вперёд, выбирая следующую волну. — Павел, грудь на два пальца вправо. Аркаша, колено к левому борту, плечи оставь по центру. Сейчас гребень поднимет нос. После него корпусом довернёте.

Мы переносим вес по его команде. Лодка отвечает медленнее, чем веслу, но поворачивает ровно, сохраняя нос к набегающей воде. Тимка прячет ладони под мышки и считает волны вслух, чтобы минута отдыха не растянулась по желанию замёрзших рук.

— Пятая. Беру весло, — объявляет он, высвобождая пальцы. — Древко стало холоднее или я теплее?

— Ты отогрел кожу, дерево осталось прежним, — Федя даёт ему два удара рукоятью по ладони, проверяя хват. — Сожми. Теперь отпусти. Ещё раз. Работает. Гребок справа, короткий.

Над кормой растягивается радужная плёнка. Она приходит полосами от места гибели самолёта, то исчезает в тёмной воде, то вспыхивает на гребне жёлтым и фиолетовым. Запах топлива возвращает в горло дым из кабины. Я разворачиваю лицо к ветру, но ветер несёт пятно вместе с нами.

— Край масла догоняет, — говорю я. — Уходим поперёк на два корпуса. Федя, рассчитай, какой борт свободнее.

Костенко смотрит на волны и на светлую кромку пятна.

— Оно шире слева, справа разорвано гребнями. Тимка, три отдельных гребка справа на вершинах волн. Между ними лопасть вынимай, иначе нас вернёт. Павел, корму подтягивайте к себе петлёй, но узел по груди не двигайте.

Первый гребок отводит нос. Второй проходит по масляной воде; лопасть выходит с тёмным блеском. На третьем Тимка кашляет от запаха, сбивается, но не опускает весло глубже. Лодка пересекает тонкий язык пятна. Резина у моего лица становится скользкой, и ладонь дважды сползает с леера.

— Борт не трём, — предупреждает Федя, заметив моё движение. — Песка для очистки всё равно нет, а ткань повредим. Пусть смывает волной. Тимка, лопасть держи в воде с подветренной стороны, масло уйдёт само.

— Оно уходит за нами, — Журавлёв оглядывается через правое плечо. — Если искать будут по пятну, найдут место самолёта, а нас уже снесло.

— Ты уверен, что квадрат вышел в эфир целиком? — Литвинов спрашивает не для утешения. Здоровой рукой он раскрывает планшет ровно настолько, чтобы увидеть карандашную сетку, и тут же прикрывает её от брызги. — Восстанови передачу по действиям. Что успел сделать до первого удара огня?

Тимка перестаёт оглядываться и кладёт весло поперёк колен. Его губы шевелятся, будто он снова слышит ключ.

— Позывной дал. Ответ земля не успела повторить. Потом квадрат: первую пару знаков отбил дважды, вторую начал, помеха закрыла тон. Я отпустил ключ, дождался просвета и повторил весь квадрат с начала. После этого передал «два мотора», но последнее слово могло уйти уже в треск. Квитанции не слышал: командир позвал по огню, я снял питание и взял нож.

— Значит, квадрат прозвучал одним полным повтором, — Литвинов закрывает планшет. — Это факт. Приём остаётся неизвестным. Дрейф за прошедшее время я могу дать только полосой, поэтому поисковику придётся смотреть шире точки.

— Сколько шире? — Журавлёв держит древко неподвижно, ожидая числа, которого штурман ему не даёт.

— Настолько, насколько позволит горючее и свет. Наш ветер я знаю по коже, скорость дрейфа — по тому, как менялся берег, а часов и мерной линии у меня нет. Нарисую точный круг — совру точнее, чем море.

Тимка кривит рот; рассечённая щека тут же отзывается, и он прижимает к ней мокрый край повязки.

— Лучше бы я слышал один короткий ответ. Тогда всё это не надо было бы считать по коже.

— Ответ не сделал бы лодку ярче, — говорю я. — Твоя передача дала им место, если её приняли. Наше дело — превратить четыре мокрые головы в признак, который можно отличить от гребня. Пока свет прибавляется, ищем, чем это сделать.

Мы перебираем только то, что действительно лежит перед глазами. Весло даёт тёмную вертикаль, но держать его поднятым долго Тимка не сможет. Планшет Литвинова светлее воды, зато потеря карты и записей оставит нас без курса. Внутренняя сторона чехла серо-белая; её можно расправить на лопасти, не отрывая от лодки. Федя ощупывает ремни и выбирает длинный конец от пустого чехла насоса.

— Сделаем флажок, который остаётся с нами, — решает он. — Тимка поднимет весло, когда появится звук. Аркаша закрепит светлую ткань двумя оборотами, чтобы ветер её развернул. Ножом ткань не режем: целый чехол потом снова подложим под колено.

— Узел я затяну правой, — Литвинов берёт ремешок. — Левую положу сверху, только как упор. Павел, держите корму: нам двоим придётся наклониться в одну сторону.

Я выбираю свою петлю до короткой длины, прижимаю кормовой баллон локтями. Федя задаёт момент после крупной волны. Литвинов и Тимка склоняются над веслом, оборачивают чехол вокруг верхней трети древка, оставляя свободный светлый угол. Штурман тянет узел здоровой рукой; раненой придерживает ткань предплечьем. Журавлёв встряхивает весло, и чехол раскрывается неровным треугольником.

— С воды заметнее, чем наши лица, — оценивает Федя. — Класть вдоль, тканью внутрь. Поднимать только по делу. Если начнёте махать каждому облаку, руки кончатся раньше самолёта.

Берег отделяется от облаков. Теперь я различаю низкую светлую кромку у воды и более тёмную полосу за ней. Расстояние всё ещё выражается не метрами, а невозможностью: даже здоровый пловец, выбравшийся из ледяной воды после аварии, не взял бы его одним дыханием, а Федя не умеет держаться на воде без линя.

— Суша есть, — говорю я, глядя поверх Тимкиного плеча. — Значит, направление у нас есть. Время до неё не обещаем. До следующей перемены света держим тот же порядок.

— А следующая перемена света какая? — спрашивает Журавлёв, расправляя пальцы на весле.

— Когда на воде появится блеск и начнёт мешать смотреть, — отвечает Литвинов. — Тогда перестроим наблюдение: один смотрит против света, второй вдоль него, третий закрывает ладонью сектор. Пока море матовое, ищем тёмное на сером.

Федя поднимает левую ладонь с леера, разгибает пальцы. Большой и указательный расходятся, средний запаздывает, безымянный остаётся согнутым.

— Моя граница приближается, — сообщает он. — Круглое и плоское пока различаю, узел от воды тоже. Но леер уже кажется тоньше, чем есть. Через десять крупных волн снова проверите. До этого меня не тяните внутрь: носу нужен вес снаружи.

— Через десять, — повторяю я. — Тимка считает нечётные, Аркадий чётные. Если собьёт одного, второй сохранит порядок.

Счёт начинается с волны, которая поднимает светлый лоскут на весле и на мгновение показывает нам собственную тень на воде. Мы ещё далеко от любого самолёта, но уже готовим тот единственный жест, который сможет добыть нас из блика.

За тёмной полосой Сырве, в бухте у Кихельконны, тот же рассвет ложится на крыло другой машины. Че-2 стоит у выносной бочки носом к ветру, слегка натягивая швартов. Вода постукивает в два редана, подкрыльные поплавки поочерёдно касаются короткой ряби. На береговом посту дежурный держит обрывок радиограммы двумя пальцами, чтобы мокрая бумага не свернулась обратно.

Капитан Андрей Киреев читает строку один раз, затем проверяет оборот. Перед решением он щурит левый глаз, хотя свет пока слабый.

— Время приёма здесь, квадрат здесь, позывной похож на обеспечиваемую нами группу, — говорит дежурный, прижав ладонь к журналу. — После второй передачи связь оборвалась. Последнее различимое: оба мотора и вода. Начальник базы поднимает одну машину сейчас, вторую держит готовой у бухты. Ты идёшь первым.

— Кто принял полный квадрат? — Киреев кладёт ноготь под вторую группу знаков.

— Радист услышал её дважды. На первом приёме последнюю пару закрыло помехой, на повторе взял целиком. Квитанцию дать пробовал, ответ уже не пришёл.

— Значит, у нас точка передачи и неизвестный дрейф, — Киреев возвращает бумагу. — Ветер после рассвета уточнили?

Из-за его плеча наклоняется лейтенант Максим Малягин, штурман экипажа. Он худ, длинные пальцы ещё в карандашной пыли, ворот комбинезона застёгнут неровно: подняли его из койки раньше, чем он успел найти вторую пуговицу.

— Береговой пост дал прежнее направление, сила гуляет. Над открытой водой будет яснее по гребню, — Малягин кладёт на стол свою карту и переносит квадрат с листка без округления. — От времени радиограммы до нашего выхода пройдёт около часа. Людей или лодку, если они вышли, унесёт к Сырве и южнее линии ветра. Я закладываю поисковую полосу от точки в обе стороны, с расширением к острову.

— Горючее? — спрашивает Киреев.

— Если берём ровно на поиск, посадку в море, повторный взлёт и возврат с запасом, получим четыре полных галса и один короткий. Полные баки дадут больше времени в воздухе, зато украдут у нас массу для найденных людей. Мы вылетаем спасать экипаж, значит, место под людей считаю до запуска, а не после находки.

Киреев смотрит на второго пилота. Старший лейтенант Семён Чугунов уже в комбинезоне, с меховой шапкой под мышкой; правая рука в свежем масле после проверки трубки.

— Семён, четыре лишних взрослых, мокрых, со снаряжением. Взлетим после посадки?

— Если штурман не зальёт нас горючим до крыши и море у найденных позволит выйти на редан, взлетим, — Чугунов отвечает не сразу; сперва он кладёт ладони на воображаемый штурвал и раздвигает их, будто уже чувствует лодку. — Но рассаживать будем по центровке, а не по чинам. Один тяжёлый человек в хвосте заставит нас таскать нос по воде. И перед вторым взлётом я лично пройду корпус изнутри: после посадки в волну могло дать течь по швам.

— Твоя правая кабина и контроль корпуса после приёма, — решает Киреев. — Малягин ведёт поиск и массу. Где Лобанов?

— Здесь я, — от радиорубки отзывается младший сержант Василий Лобанов. Он появляется с гарнитурой на шее и бухтой тонкого конца через плечо. Невысокий, крепкий, с жёлтой прядью волос над правым виском, он держит на ладони четыре деревянных клинышка. — Проверял кормовой люк. Вчера нижний замок заедал после соли, сегодня ходит. Конец уложил, петлю для подъёма связал. Радио прогрелось от берегового питания, позывные приняты. Если найдём людей, работать у люка буду я.

— Радио и задняя полусфера остаются твоими до посадки, — Киреев забирает один клинышек, рассматривает и возвращает. — У люка командуешь переходом людей, пока я держу машину. Вторую пару рук тебе даст тот, кто освободится первым. Моторы возле лодки держим на малом ходу, подход строим кормовой частью вне плоскости винтов. В воду за людьми никто не прыгает по собственной храбрости.

— А если лодку не подтянуть к люку из-за волны?

— Тогда держим её на конце и меняем положение Че-2. Самолёт тяжёлый, люди лёгкие; тяжёлое обязано подойти правильно. Ты не заставишь замёрзшего человека догонять борт под винтами.

Лобанов кивает и прячет клинья за пазуху.

Из аппаратной выходит начальник базы. Он не повторяет приказ, а прикладывает ладонь к квадрату Малягина.

— Вторая Че-2 останется готовой. После находки дайте радиограмму раньше, чем сядете: вода отнимет у радиста руки.

— Задачу понял, — Киреев забирает карту и разворачивается к двери. — Нашли — докладываем. Море выше допуска — вызываем вторую помощь.

Глава 7

Они выходят к бухте. В предрассветной сырости камни блестят, деревянные сходни пружинят под сапогами. Че-2 виден целиком: цельнометаллическая лодка с крылом-чайкой, два мотора в перегибах крыла, неподвижные поплавки под консолями. Зеленоватые разводы на серебристом металле теряются в серой воде. Служебная шлюпка уже ждёт у мостков; моторист придерживает её багром, двое техников сидят у ящика с инструментом.

— Борт у бочки проверили, вода в отсеках в норме, — докладывает старший техник, когда экипаж садится. — Масло прогревали по вашему распоряжению, винты свободны. Горючее залито по записке Малягина, бомбового груза и подвесок для задачи нет. Швартов снимем после запуска, шлюпка отойдёт под левое крыло.

— Назови, что осталось сомнительным, — Киреев садится на носовую банку лицом к самолёту.

Техник проводит языком по мокрой губе.

— Правый водяной отсек за ночь набрал больше вчерашнего на кружку. Шов сухим не назову, но течи струёй не нашёл. После первой посадки проверите снова. Левый мотор на прогреве дал более ленивое возвращение оборотов, затем три раза вышел ровно. Причину лености не установил.

— Значит, Чугунов следит за левым отдельно и обещаний за него не даёт. Хорошо. Остальное?

— Кормовой люк Лобанов уже мучил сам. Верхний замок смазан, нижний закрывается с нажимом. Воду через щель не тянет.

— Принимаю. Семён, услышал?

— Левый мотор мой, правый отсек после посадки тоже мой, — Чугунов ставит сапог на край шлюпки и ждёт, пока она поднимется с волной. — Если обороты вернутся лениво второй раз, прерываем запуск и ищем здесь. В море причину из воздуха не вытащишь.

Шлюпка подходит к кормовой части Че-2 с подветренной стороны. Лобанов первым цепляет борт, вставляет клинышек в приоткрытый замок и проходит внутрь. Затем принимает карту Малягина и бухту конца, кладёт их дальше от мокрого пола. Штурман входит следом, пригибаясь под набором корпуса, уходит вперёд к своей носовой кабине. Чугунов и Киреев поднимаются последними, каждый задерживается у люка на один качок, проверяя ногой, куда ставит вес.

Внутри пахнет металлом, морской водой, тёплым маслом и тканью чехлов. Малягин укладывает карту на столик в носу, прижимает углы планками, проверяет компас и часы. Лобанов проходит к радиостанции, надевает гарнитуру, затем открывает кормовой люк и выбрасывает наружу свободный конец швартова, чтобы техник видел его готовность. Киреев садится слева. Чугунов опускает откидное правое кресло, проверяет двойное управление и кладёт ладонь на свой сектор газа.

— Экипаж, проверяем не по памяти, а по рукам, — Киреев обводит кабину взглядом. — Семён?

— Управление свободно. Педали полные. Щитки убраны, гидравлический привод отвечает. Винты на исходном положении. Топливные краны по задаче. За левым мотором слежу отдельно, — Чугунов двигает штурвал до упора и возвращает в середину. — Правое кресло закреплено, спинка защёлкнута.

— Малягин?

— Квадрат нанесён, первая линия до южной кромки, затем параллельные галсы к северу с поправкой на дрейф. Высоту поиска уменьшаем ступенями после прибытия, чтобы свет и блик не съели обзор сразу. Запас на посадку и повторный взлёт сохранён. Массу четырёх найденных людей считаю допустимой при нынешнем горючем, но рассадку дам до разбега.

— Лобанов?

— Связь с берегом есть. Последняя радиограмма принята полностью на повторе, квитанция ушла без ответа. Кормовой люк закрыт на два замка, спасательный конец уложен восьмёркой, нож закреплён рукоятью к себе. Верх и корма мои.

— Запуск по правому, затем левый. Техники у винтов чисты?

Лобанов смотрит через боковой иллюминатор и передаёт наружный сигнал. Под правым крылом техник поднимает руку, второй отводит шлюпку за хвост. Киреев включает запуск. Винт проворачивается отдельными тяжёлыми движениями, мотор подхватывает, выбрасывает короткое облако дыма и выходит на неровный низкий рокот. Чугунов держит взгляд на стрелках и слушает каждый провал.