Командир бомбардировщика - 2

Сергей Сорокин

Командир бомбардировщика - 2

Глава 1

Часть I. Четыре километра

Машина нехотя поднимает нос, и в тот же миг правая плоскость проседает мне под руку. Я возвращаю ручку на волос, давлю левую педаль, ловлю крен ещё в начале. За лобовым стеклом вода с каждой секундой занимает всё больше неба. Пламя у правой мотогондолы освещает гребни сбоку; они бегут к нам наискось, короткие, частые. Сесть вдоль них уже не успеть. Поверну — потеряю остаток высоты и подставлю огню весь поток.

— Аркадий, куда несёт? — Я чуть отпускаю ручку, возвращая крылу скорость. В ответ самолёт перестаёт валиться вправо, зато море поднимается быстрее. — Мне нужна линия касания, а не берег. Берег мы уже проиграли.

— Вижу. — Литвинов пригибается к боковому стеклу, в одной руке держит карандаш, второй прижимает раскрытый планшет к колену. Свет от горящего крыла проходит по его лицу полосами. — Ветер нам в правую скулу. Гребни идут поперёк, примерно на четыре часа. Если довернёшь за ними, правое крыло возьмёт воду первым. Держи нынешний курс, а перед самым касанием я дам полшага влево.

— Полшага самолётом я тебе исполню. Высоту называй через пять метров и следи за берегом: если впереди светлая полоса, скажешь раньше, чем я её приму за блеск.

— Берег левее носа, — Литвинов быстро сворачивает карту, но карандаш прячет за воротник, словно через минуту снова понадобится писать. — До него три с половиной, может, чуть больше. Под нами тёмная вода, отмель дальше. Высота сто восемьдесят. За берег больше не торгуйся, командир: сейчас можно выиграть метров двести и проиграть управление.

Я слышу в его голосе то, что раньше Литвинов оставлял себе: он уже выбрал. Штурман не просит меня согласиться с цифрой. Он ставит её между мною и водой, как ставил на карте точку разворота. А у меня руки всё ещё помнят самолёты, которые планировали лучше этого обгоревшего, пробитого, нагруженного на одну сторону железа. Опыт шепчет: потяни, преврати высоту в дальность, дожми до отмели. Ручка под ладонью отвечает иначе — мелкой вялой дрожью. Скорость подходит к границе, где правое крыло перестанет быть крылом.

— Тимка, что с огнём? — Я держу нос так, чтобы приборная доска не заслоняла воду, и не отвожу взгляда на стрелки: теперь они запаздывают за тем, что уже чувствуют ладони. — Смотри корень крыла, бак и кромку. Докладывай изменение, а не цвет.

— Слышу, командир. — В наушниках трещит, затем голос Журавлёва становится чище: он отнимает одну руку от передатчика и прижимает микрофон ближе ко рту. — У корня течёт горящее, полоса стала шире на ладонь. До бака глазами не доберусь — дым лёг сверху. По задней кромке чисто. Ветер прижимает пламя к обшивке, пока оно назад не рвётся.

Последний квадрат Тимка уже отдал. Теперь он снимает питание с передатчика, переносит нож на шнур у запястья и берёт аварийный мешок на колени. Рация останется самолёту; Журавлёв должен выйти к лодке, не возвращаясь в воду за железом.

— Сто пятьдесят, — Литвинов проводит ногтем по обрезу стекла, совмещая гребни с кромкой переплёта. — Снижение растёт. Нос отпусти ещё на палец. Сейчас крыло держится за счёт угла, а не твоего желания.

— Вижу.

— Тогда исполни, — он поворачивает голову ко мне и впервые за весь вылет смотрит не вниз, не на карту, а прямо в лицо. — Тебя к берегу тянет. Я тоже вижу землю. Она уже чужая для этой посадки.

Я отдаю ручку от себя. Нос опускается настолько мало, что человек в кабине не заметил бы движения, зато в ладони возвращается вес. Правый элерон снова отвечает. За это мы платим высотой: море рывком приближается, отдельные гребни становятся видны между вспышками огня.

— Исполнил. Дальше веди, — отвечаю я, удерживая возвращённый вес на ручке и проверяя правый элерон коротким движением кисти.

— Так держи. Сто тридцать пять. До касания меньше полуминуты, — Литвинов снова совмещает тёмную дорожку с кромкой переплёта.

— Федя, твоя очередь, — говорю я в микрофон. — Что готово у кормы?

Из задней части доносится глухой удар и протяжный скрежет. Костенко отвечает только после второго удара; он тянет что-то обеими руками и говорит между рывками.

— Лодка снята с крепления, чехол закрыт, ручной мех внутри, — сообщает Костенко между рывками. — Мешок пристегнул коротким концом к поясу, ремень затянул, два ножа приготовил. Нижний люк ходит лишь наполовину; до касания его не открываю.

— Назначьте, кто примет меня снаружи, — требует он, ударяя ладонью по крышке. — Тимка берёт короткий конец на предплечье: один рывок — линь у него, два — путь чист. Если сигнала нет, я не жду вас в воде по грудь: режу крепление, выталкиваю лодку и выхожу сам. Плавать я не умею, а возле воды работал; за обвод удержусь.

Я принимаю порядок. Тимка подтверждает, что нож получил и верёвку не зажмёт в кулаке. За три вдоха они договариваются: одной рукой Федя держит обвод, второй подаёт мешок; Журавлёв принимает его на левом борту. Я оставляю последнее слово за их руками.

— После воды разберётесь, кто кого толкал. Аркадий, выход.

— Через верх штурманской. Крышка отжата, защёлку держу ладонью, чтобы ударом не захлопнуло. После касания выбрасываю планшет на левую сторону, сам за ним. — Он говорит медленно, сверяя каждое движение с кабиной. — Тетрадь на груди, внутренний карман застёгнут. Если люк поведёт, пойду к тебе наверх. Вниз в носовую часть после воды возвращаться нельзя: там первым прижмёт.

— Правильно. Ты выходишь первым из носа и принимаешь мой страховочный конец у фонаря. Я покидаю кабину после переклички троих.

— Ты покидаешь, когда вода дойдёт до сиденья, — поправляет Литвинов, продолжая держать взгляд на море. — Если нас троих будет слышно, а фонарь заклинит, твоя последняя очередь превратится в последнюю ошибку. Назови себе границу сейчас.

В его просьбе нет красивой заботы о командире. Он снова требует числа, потому что расплывчатое «после всех» нельзя исполнить в тонущей машине.

— До нижней кромки сиденья. Либо крен правее двадцати градусов. Что придёт раньше, то и будет моей командой выйти. Если к тому времени Федя не отзовётся, наружу всё равно выхожу и иду к его люку с воды.

— Вот теперь по линейке, — отвечает Литвинов. — Сто метров. Скорость у нижней черты. Ручку от себя ещё чуть-чуть.

— Отдал.

Указатель скорости дрожит, цифра на нём расплывается от огненных бликов. Я перестаю смотреть. Правое крыло снова просит опоры: ручка делается легче, по ней проходит едва заметный толчок, как предупреждение перед настоящим срывом. Земля левее носа уже не цель, а тёмная черта, над которой висит низкое облако. До неё можно было дотянуть на исправной машине. Эта машина закончила полёт раньше берега.

— Восемьдесят, — говорит Литвинов. — Гребни идут на нас справа. Точка впереди: между двумя светлыми дорожками есть тёмный промежуток. Веди туда. Там волна разошлась после порыва, получишь несколько корпусов ровнее.

Я нахожу промежуток только после его слов. Огонь справа уничтожает ночное зрение, зато Литвинов смотрит вперёд из нижней кабины, прикрывая пламя переплётом. Его тёмная дорожка смещается влево. Я даю педаль и чуть наклоняю машину, не разворачивая её целиком.

— Так?

— Ещё нос на толщину кромки. Хорошо. Держи. Шестьдесят.

Тимка подтверждает, что верхняя установка застопорена, крышка свободна, нож и мешок при нём. После удара он сперва возьмёт Федин линь, затем лодку. Голос у него тише прежнего, зато порядок назван без пропуска.

— Сорок, — Литвинов говорит поверх него. — Не тяни. У тебя хвост уже съедает скорость.

Я чувствую ту же угрозу и всё-таки прибираю ручку. Совсем немного. Ум просчитывает лишние метры до берега, хотя решение уже принято. Самолёт поднимает нос, скорость проседает, правая плоскость вздрагивает сильнее. На миг ручка перестаёт сообщать что-либо, и вместе с этим в кабине становится страшно тихо: даже свист у переплёта меняет тон.

— Отдай! — Голос Литвинова ударяет снизу, низкий и твёрдый. Он уже не считает для меня, он командует пилоту. — Павел, отдай сейчас! Ещё потянешь — ляжем правой раньше хвоста!

Молодая рука сжимает ручку, а память старого инструктора требует последнего подтверждения. Я успеваю заметить, как правый край огненной полосы проваливается относительно горизонта. Вот оно — телесное доказательство, которое Литвинов запретил мне ждать.

Я толкаю ручку вперёд раньше, чем крыло срывается.

— Отдал. Веди дальше.

— Держи это положение. Тридцать. Берег остаётся слева, забудь его. Перед нами одна волна крупнее, за ней провал. Касаться в провале.

— Вижу крупную.

— До неё семь секунд. На пятой довернёшь влево, только носом, без крена. На третьей начнёшь выбирать ручку. Я дам счёт.

Кабина вокруг сужается до его голоса и давления в ладони. Огонь, берег, стук неприбранного предмета за спиной — всё остаётся снаружи. Вода идёт навстречу, большая волна поднимает белую спину. За ней действительно темнее и ровнее.

— Семь, — говорит Литвинов, и я вижу, как он освобождает левую руку от планшета и прячет её под ремень на груди. — Шесть. Пять — нос влево.

Я давлю педаль. Самолёт нехотя поворачивает на несколько градусов, правое крыло остаётся выше гребня.

— Четыре. Ноги в упор. Три — выбирай.

Ручка идёт на себя. Сейчас я беру не высоту и не расстояние, а угол касания. Нос поднимается, море исчезает под приборной доской, и я вижу только верхушки гребней по сторонам.

— Два. Хватит тянуть, держи там. Один.

Хвост встречает воду раньше, чем я успеваю услышать удар. Самолёт вздрагивает всем телом, ремни впиваются мне в ключицы, ручка стремится уйти вперёд. Я удерживаю её, чтобы нос опускался сам, а не падал. Под фюзеляжем начинается низкий дробный гул: вода бьёт по листам обшивки, ищет швы, отрывает всё, что выступает.

— Касание! — кричит Литвинов, хотя мы все уже знаем это костями. — Держи нос!

— Держу. Голову вниз!

Большая волна проходит под хвостом и поднимает левую половину машины. Правое крыло садится глубже. Обгоревшая законцовка режет следующий гребень, цепляется за плотную воду, и весь борт разворачивает вокруг неё.

Левая педаль ударяет меня в подошву. Ручку вырывает вправо. Я наваливаюсь плечом, стараясь удержать плоскости, но самолёт уже слушается моря. Правую мотогондолу швыряет в воду, оттуда приходит тяжёлый, отдельный удар. Металл под полом лопается протяжно, будто кто-то рвёт огромный лист руками.

Меня бросает вперёд. Плечевые лямки удерживают грудь, таз уходит под поясным ремнём, а правое колено находит нижний край доски. Вспышка боли белее пламени закрывает зрение. Ступня слетает с педали. Я возвращаю её на ощупь, хотя управление уже почти потеряло смысл.

Самолёт скользит боком. Правое крыло тормозит, хвост обгоняет нос, затем вода подхватывает брюхо и швыряет его вверх ещё раз. Во второй удар я слышу, как впереди звенит стекло и Литвинов коротко выдыхает сквозь зубы. Позади грохочет верхняя установка, Тимка ругается одним длинным словом, не переставая что-то удерживать. Из нижней точки приходит голос Феди:

— Лодка при мне! Ремень держит! Люк ещё закрыт!

— Сидеть! — кричу я. — Пока движемся — сидеть!

Огонь с правой стороны накрывает водой. В кабину врывается пар, смешанный с едким дымом, на стекле мгновенно проступает мутная плёнка. Горящая полоса гаснет у конца крыла, вспыхивает ближе к корню и снова пропадает под гребнем. Мы разворачиваемся почти поперёк волны. Нос проваливается, хвост поднимается, и последний рывок приходит не спереди, а снизу и справа.

Что-то в обшивке под моим сиденьем сдаётся. Холодная вода бьёт по сапогам струёй, сразу до щиколоток. Самолёт проходит ещё несколько корпусов, тяжело подрагивает и останавливается с правым креном.

Я держу ручку обеими руками, пока она окончательно не замирает.

После грохота наступает тишина, в которой самолёт продолжает ломаться. Где-то под нами постукивает сорванный лист; каждый новый удар тише предыдущего. Вода шипит на горячем моторе. Из правой плоскости поднимается пар, проходит через треснувший фонарь и оседает на лице тёплой влагой, тогда как ноги уже режет холодом.

Я отпускаю ручку и сразу жалею об этом: правая ладонь дрожит так сильно, что пальцы не попадают на пряжку ремня. Колено живёт отдельно от меня. В нём нет прежней ноющей боли, которую Лида проверяла у ящика; теперь под чашечкой распирает горячий тяжёлый ком, а ниже всё онемело. Я заставляю ступню повернуться. Сапог скребёт по полу. Значит, нога пока соединена с телом и может исполнить хотя бы одно движение.

Перекличку я веду по рабочим местам и заставляю каждого назвать, что он держит. Литвинов правой рукой упирается в ремень, левой — в рамку люка. Носовая кабина садится, вода уже выше щиколоток. Стекло разрезало основание левой ладони; осколок Аркадий вынул, пальцы сгибаются. Планшет прижат к груди, крышка люка отжата. Штурман обещает назвать момент, когда кисть перестанет работать, и тем же условием связывает мою правую ногу: удар о доску он слышал из своей кабины.

Тимка отвечает лязгом рукоятки. При развороте его приложило скулой о прицел; кожа рассечена от уха к щеке, кровь в рот не идёт, глаз видит. Ремень снят, нож Феди у запястья. Крышка верхней установки приподнялась на два пальца и упёрлась: механизм свободен, металл после удара держит её спереди.

Я велю Журавлёву закрепиться шнуром за стойку и давить крышку назад по ходу, посадив сапог на твёрдую опору. Он сообщает, что крик будет означать работу, и наваливается плечом. Скрип переходит в визг. С третьего раза край отгибается, крышка вылетает из зажима, в кабину проникают ветер и свободный плеск.

— Проём весь, — Тимка смеётся на одном выдохе и сразу проверяет край ладонью. — Вылезать могу.

Я оставляю его на месте до сигнала от кормы.

На нижней точке молчат. Вода уже доходит мне до середины голени. Самолёт опускается плавно, однако каждый гребень добавляет в кабину новую порцию через прорванный низ. Я нажимаю кнопку переговорного устройства, слышу лишь потрескивание.

СПУ у Феди отказывает. Он отвечает ударами по корпусу, тем самым стуком, которым останавливал чужие руки при ремонте: один — жив, два — свободен от ремня, три — лодка при нём. На вопрос о люке приходит длинный скрежет и сердитый удар. Крышку держит вода.

Я отправляю Тимку по левому борту к корме: принять Федин конец, осмотреть люк снаружи и не лезть под самолёт. Журавлёв пытается оспорить последнее — он легче и обе ноги целы, — но разрезанное лицо и двоящийся после удара свет дают ему право только на осмотр. После факта можно будет спорить о способе.

— Выполняю. — Тимка снимает шлемофон; его голос удаляется от микрофона, но он продолжает говорить, чтобы мы слышали работу. — Ставлю правую на сиденье. Левой держу стойку. Голову вывел. Ветер справа. Корма высоко, левый борт чистый… Нож убираю за ворот, чтоб лодку не порезать. Выбираюсь.

Над фюзеляжем на секунду появляется его тёмный силуэт. Волна ударяет сбоку; Журавлёв припадает к обшивке, обнимает её всем телом и пережидает. Потом садится верхом, поворачивает лицо ко мне. В тусклом свете я вижу на левой щеке чёрную дорожку крови. Он проводит по ней рукавом, смотрит на ладонь и машет мне: глаз открыт.

— Снаружи видно, что нос уходит быстрее! — кричит Тимка уже без переговорного устройства. Ветер отрывает половину слов, и он спускается ниже, держась за выступы. — Правый мотор в воде, левое крыло пока на поверхности! До Фединого места доберусь по спине фюзеляжа!

— Не вставай. Ползи.

— Я и ползу! — Он перебрасывает ногу через антенное крепление, проверяет ладонью следующий участок и лишь потом переносит вес. — Здесь лист порван, край вверх! Обхожу сверху. Федя, слышишь меня? Я иду за твоей верёвкой!

Из нижней точки отвечают два удара. Федя слышит нас через корпус, хотя его микрофон утонул или сорвался. Теперь молчание не кажется пустотой: там работает человек.

Глава 2

— Аркадий, твой выход, — говорю я. — Планшет сперва наружу на левую сторону. Привяжи его ремнём к себе. Ладонь оберни краем рубахи, чтоб на обводе снова не разрезать.

— Уже обернул. Но ремень планшета зажало под сиденьем. — Литвинов тянет, ткань скрипит. — Если рвану, порву карту или ремень. Подниму сиденье правым плечом.

— Брось планшет, если держит тебя.

— Он меня пока не держит, я его освобождаю. — Штурман упирается, выдыхает со стоном и снова говорит ровно: — Подался на вершок. Ещё один. Вот… вышел. Ремень цел. Я встаю.

— Левой рукой вес не принимай.

— Мне очень нравится, как вы командуете моей ладонью, сидя в другой кабине, — отвечает он, и сухость в голосе убеждает меня больше любого «цел». — Правой держу обвод. Колено на сиденье. Планшет наружу.

Над носом появляется прямоугольник планшета, затем голова Литвинова. Он выводит наружу плечо, замирает, потому что самолёт качнулся, и ждёт, пока гребень пройдёт. На его месте вода уже почти касается сиденья. Штурман знает это лучше меня, поэтому следующий приказ я оставляю при себе.

— Командир, на наружном борту острый край, — говорит он, поворачивая корпус боком. — Если полезу лицом вперёд, распорю живот. Выйду спиной, ногами к носу. Примете планшет, когда доползу?

— Приму. Сначала себя вынеси.

— Себя я каждый день выношу. — Он подсовывает планшет под грудь, опирается правым предплечьем на рамку и проталкивает таз. — Сейчас нужна точность… Левая нога снаружи. Правая идёт. Всё, я на фюзеляже.

Литвинов ложится грудью на обшивку. Порезанную кисть держит поднятой, пальцы всё ещё сгибаются. Ремень планшета проходит у него поперёк спины, нагрудный карман застёгнут до самой пуговицы. Вокруг шва кармана темнеет мокрая ткань, но вода ещё не льётся из него.

— Не ползи ко мне, — кричу я. — Жди на левой стороне и держись за рамку. Мне нужна твоя рука у фонаря, когда я выйду.

— Я вам оставил только правую. Она рабочая. — Он обматывает локоть ремнём планшета вокруг стойки и тем самым освобождает ладонь. — Нос осел ещё на четверть метра. До вашего сиденья вода дойдёт раньше крена. Начинайте фонарь сейчас.

— У меня ещё есть время.

— Время принадлежит воде, пока вы его не потратили. Начинайте.

Я берусь за рукоятку фонаря. На земле сдвижная часть ходила туго; после бокового удара направляющую перекосило. Первый рывок не даёт ничего. Второй сдвигает раму на ширину ногтя и останавливает. Колено не позволяет упереться правой ногой. Я переношу вес на левую, приподнимаюсь в ремнях и тяну всем корпусом.

— Павел, не рвите на себя, — Литвинов наклоняется к проёму, наблюдая за нижним роликом. — Задний край поднялся, передний сидит. Толкните сначала вперёд, посадите ролик, потом назад и вверх.

— Вижу.

— Вы не видите, у вас доска перед глазами. Я снаружи вижу. Вперёд на палец.

Мне хочется ответить, что кабину знаю лучше него, но это знание относится к целому самолёту, а Литвинов видит нынешний перекошенный ролик. Толкаю раму вперёд. Металл щёлкает и опускается в паз.

— Теперь назад, — говорит он, удерживая рамку правой ладонью снаружи. — На мой счёт вместе. Раз… два… пошёл!

Мы тянем с двух сторон. Фонарь скребёт по направляющей, идёт рывком на ладонь, потом ещё. В проём бьёт брызга. Литвинов прячет лицо в плечо, но руки не убирает.

— Ещё раз, — говорю я. — До конца не нужен, мне хватит плеч.

— До конца нужен, — отрезает он. — Если самолёт накренится во время выхода, рама прижмёт вам рёбра. Вперёд. Посадили. Теперь вместе.

На втором рывке фонарь сходит с погнутого участка и уезжает назад. Открытое море оказывается на расстоянии вытянутой руки. Ветер холодит мокрое лицо, а дым, прежде набивавшийся под стекло, вырывается наружу.

— Свободно, — Литвинов приседает у края проёма и протягивает мне правую ладонь. — Ремни снимайте. Левую ногу на сиденье, корпус сюда. Правой ногой не толкайтесь.

— Сначала Федя. Я ещё не получил сигнал.

— Вы его из кабины и не получите. Выходите на фюзеляж, оттуда увидите. Вода у вас уже у нижнего края сиденья. Вы сами назвали эту границу.

Холод касается низа подушки, будто подтверждает его слова. Мой приказ возвращается ко мне чужим голосом. Если останусь ещё на минуту, потом товарищам придётся вытаскивать меня из кабины с негнущейся ногой, и Феде от этого пользы не будет.

— Принимаю. Держи рамку, не меня.

— Рамку я уже держал. Теперь держу вас, — Литвинов упирается сапогом в продольный шов и протягивает руку ниже. — Когда подниметесь, дам опору под левое предплечье. Колено через край не тащите: повернитесь боком.

Я расстёгиваю поясной замок. Плечевые лямки падают в воду и тут же тянутся к пробоине, словно их засасывает течением. Поднимаюсь на левой ноге. Правая подгибается сама, и боль от колена проходит до паха; дыхание на секунду исчезает. Литвинов замечает, как я завалился.

— Нога не держит, — говорит он, уже не спрашивая. — Вес на моё предплечье. Только не на ладонь.

— Сам знаю, — огрызаюсь я, подтягивая к раме левое колено и оставляя правую ногу лежать на сиденье.

— Знать вы умеете. Исполнять сегодня учитесь. Давайте плечо, — Литвинов подставляет мне правое предплечье, упираясь коленом в наружную рамку.

Я кладу левое предплечье поверх его руки. Штурман принимает половину моего веса, отступает на коленях и вытягивает меня из кресла. Острый край фонаря проходит под поясницей. Правую ногу приходится перенести руками за штанину, иначе колено задевает раму. Я оказываюсь грудью на мокрой обшивке рядом с Литвиновым и только тогда позволяю себе вдохнуть до конца.

Снаружи видно, как мало машины осталось над морем. Носовое остекление уже заливает каждая вторая волна. Правая плоскость исчезла до мотогондолы; оттуда ещё выходят пузырьки и редкие языки пламени, но вода душит их один за другим. Левое крыло лежит на поверхности тёмной широкой полосой. Хвост держится высоко, и именно туда ползёт Тимка.

— Планшет привяжи к стойке, — говорю я Литвинову. — Если нас смоет, бумага не должна тянуть тебя вниз.

— Планшет останется на мне. Стойка уйдёт вместе с самолётом. — Он просовывает ремень под правую подмышку и затягивает выше локтя. — Тетрадь тоже при мне. Карман мокрый сверху, внутри тепло. Вода туда доберётся, если я лягу грудью. Значит, грудью больше не ложусь.

— Хорошо. Теперь смотри корму. Что делает Тимка?

Журавлёв добрался до верхней части фюзеляжа над нижней стрелковой точкой. Он лежит, широко расставив ноги, одной рукой держится за основание турели, другой шарит вниз вдоль борта. Федина верёвка показалась из тёмной воды, затем исчезла. Тимка тянется дальше, почти свешивается.

— Ещё ладонь! — кричит он Феде. — Подай выше! Я вижу узел, а конец под водой!

Снизу слышится удар. Верёвка выскакивает на обшивку. Журавлёв ловит её не кистью, а кладёт поперёк предплечья, как велел Федя, прижимает локтем и отползает на полкорпуса.

— Взял! — Он даёт один сильный рывок, ждёт, затем второй. — Сигнал подал! Нижний люк смотрю. Его передний край загнуло наружу, а задний под водой. Волна прижимает крышку снизу к фюзеляжу. Федя толкает против всей воды!

— Не лезь под неё, — отвечаю я. — Сдвинь лодку к левому борту и освободи линь. Я подойду.

— Там обшивка разошлась между нами, командир. С вашим коленом вы через неё не перелезете.

— Я доберусь по воде, — отвечаю я и уже ищу на левом борту место, где смогу спуститься, не попав ногой под рваный лист.

— Тогда я спущу вам конец отсюда. Но сначала попробуем вместе с Федей. Когда гребень уйдёт, я тяну наружный край за петлю, он давит изнутри. Литвинов, скажите мне провал между волнами!

Литвинов приподнимается, закрывает ладонью огонь у мотора и смотрит вдоль борта. Штурманская работа переходит с курса на движение воды без единого моего приказа.

— Сейчас идёт крупная, держитесь. За ней две малые. На второй малой крышку разгрузит. Считаю: крупная… прошла. Первая малая. Ещё не тяните. Вторая подходит… сейчас!

Тимка рвёт петлю вверх. Изнутри Федя одновременно ударяет ногами. Крышка нижнего люка показывается над водой на несколько сантиметров и тут же падает обратно.

— Подалась! — кричит Журавлёв. — Федя, ещё раз тем же местом! Ноги переставь выше, там рычаг лучше!

Снизу приходит два удара — Федя понял. Литвинов снова ведёт волну, уже короче:

— Большая. Переждать. Малая… ещё… вторая — тяните!

Крышка выскакивает из воды косо. Тимка отваливается назад, едва удерживая верёвку, и вместе с крышкой наружу выплёскивается чёрная вода. Проём на мгновение открывается до половины. Внутри мелькает рукав Феди.

— Не отпускай! — наконец слышим его живой голос напрямую, через раскрытый люк. — Заклинь ножом у переднего края! Она обратно садится!