Командир бомбардировщика - 2

— Удар пришёлся ниже глаза, — Федя проводит пальцем в воздухе вдоль собственной скулы. — Зрачок ровный. Пусть входит носом к ветру и садится лицом к нам, тогда Аркаша увидит, если поплывёт взгляд.

— Слышал. Тимка, заходишь и берёшь носовую работу. Мех кладёшь под колени, нож — только в чехол. Лицом к корме, чтобы видел нас.

— Вы мне ещё место для лица назначьте. — Журавлёв прячет нож, прижимает мех к груди, опускается на живот и скользит в лодку головой вперёд. Литвинов хватает его за пояс, не позволяя перевалить через дальний борт. Тимка подтягивает ноги и садится у носа. — Внутри двое. Воды на дне по щиколотку. Мех сухим назвать уже нельзя, но качает. Командир, вашу верёвку вижу. Федина проходит отдельно.

— Лишнюю воду чем выбросите? — спрашивает Костенко.

— Чехлом от насоса, — Тимка поднимает мокрый чехол за два угла и сразу видит, как вода просачивается сквозь ткань.

— Чехол оставь под клапаном, металл не должен тереться о дно. Возьми жёсткую крышку планшета.

— Мою крышку не возьмёшь, — Литвинов прижимает планшет коленями. — Там карта.

— Тогда ладонями, — Федя отпускает замечание без спора. — Пока воды мало, ладони справятся. Сначала лодку от крыла.

Левое крыло опускается. Теперь вода лежит поверх него непрерывным слоем, и нам приходится приподнимать лодку на каждой волне, чтобы её не ударило о заклёпки. Фюзеляж от носа до центроплана исчез. Над поверхностью остаются верхняя стрелковая точка, корень левого крыла и хвост, поднятый высоко, как у машины на крутом склоне.

— Привязь к самолёту где режем? — Тимка достаёт нож из-за голенища, не вынимая клинок из чехла.

— Пока не режем, — Федя берёт короткий конец в левую руку. — Спускаем лодку с крыла, держим на расстоянии двух метров. Командир и я сходим в воду, каждый по своей петле. Когда все окажемся на леерах лодки и она встанет носом к гребню, отрезаем самолёт. Раньше отрежешь — нас разнесёт ветром по одному.

— Позже отрежешь — борт потащит лодку за собой, — говорит Литвинов. — Нужна граница.

— Граница — когда вода закроет основание хвостовой установки, — Федя оглядывается. — Пока оно над морем на две ладони. Закроет первую — готовим нож. Закроет вторую — режем, где бы кто ни находился. Утонуть возле лодки лучше, чем вместе с самолётом.

— Слышали все. Я подтверждаю эту границу, — говорю я. — Тимка держит нож у связи с самолётом. Федя командует спуском. Аркадий следит за хвостовой установкой и называет первую, вторую ладонь.

— А вы?

— Я схожу с крыла, не даю больной ноге попасть между самолётом и лодкой, потом держу корму снаружи. Отдельной великой работы мне не требуется.

— Наконец-то разумный доклад, — Литвинов поворачивается к хвосту. — Основание видно целиком. До первой ладони есть запас. Федя, спускай.

Костенко берёт носовой леер на сгиб левого локтя. Правой ладонью он лишь направляет баллон: плечо по-прежнему не поднимает руку. Я держу кормовой ремень обеими руками и подталкиваю лодку с крыла. Она соскальзывает в воду мягко, но ветер сразу пытается поставить её боком. Федя натягивает носовой конец, Тимка изнутри переносит вес на правое колено, и лодка разворачивается острым концом к гребню.

— Нос принял! — Журавлёв ладонями выбрасывает воду со дна. — Аркадий у кормы, я впереди. Федя, тяни на себя полметра, мы далеко от крыла ушли.

— Полметра не дам, — отвечает Костенко. — Гребень ударит лодку о кромку. Держу два метра, как сказал. Командир, сходите в воду сидя. Левую ногу вниз, правую я приму за голенище.

Я разворачиваюсь на крыле. Под левой ступнёй нет опоры — только холодная глубина. Федя ложится на живот и тянется к правому сапогу. Его пальцы охватывают голенище ниже колена.

— Не за сустав, — предупреждает он. — Я поддерживаю вес, вы опускаетесь на руках. Когда вода возьмёт таз, отпускаю сапог и передаю вашу петлю Тимке.

— Делай.

Я спускаюсь. Море охватывает левую ногу, живот, грудь. Холод снова выбивает воздух, хотя я уже мокрый насквозь. Правая нога остаётся на крыле в руках Феди, потом он медленно опускает её. Колено касается воды, и боль становится другой — широкой, глухой. Линь под мышками натягивается; Тимка выбирает его из лодки.

— Командир на петле! — кричит он. — Держу через кормовой леер, один оборот на предплечье. До лодки полтора метра.

— Не подтягивай, пока я не сойду, — говорит Федя. — Иначе он потащит мою верёвку поперёк крыла.

Я держусь за край самолёта левой рукой. Правая нога не помогает грести, зато линь поддерживает грудь у поверхности. Гребень накрывает лицо; солёная вода входит в нос, заставляет кашлять. Тимка дёргается тянуть меня ближе.

— Не выбирай! — останавливаю я его. — Я на месте. Принимай Федю.

Костенко проверяет свою петлю, переносит нож Тимке, затем отвязывает временный оборот от основания турели. Теперь его удерживает только линия к носу лодки и собственная рука на крыле.

— Я сойду лицом к лодке, — объясняет он, и слова идут короче, потому что Федя наконец оказался у той границы, где умение плавать перестаёт быть разговором. — Левую руку на линь, ногами от самолёта не толкаюсь. Волна сама снимет. Тимка, натяжение держи ровное. Если начну уходить лицом вниз, не тащи за шею — выбирай носовой конец, он повернёт грудь.

— Слышу. Конец через леер, держу двумя руками.

— Аркаша, хвост.

— Первая ладонь почти закрыта, — Литвинов смотрит мимо нас. — После этой волны останется половина. Спускайся сейчас.

Федя ложится боком на мокрую плоскость, обнимает линь левым предплечьем и позволяет следующему гребню поднять себя. Вода уносит ноги с металла. На долю секунды он висит на одной руке, затем скользит в море. Лицо сразу уходит под поверхность.

Тимка не дёргает. Он выбирает носовой конец короткими движениями, как велел Федя. Петля на груди поворачивает Костенко. Сначала показывается плечо, потом затылок, затем лицо. Федя вырывается наверх, кашляет, но леер не хватает — держит локоть в верёвке.

— Я на лине! — кричит он, отплёвываясь. — Нос держу снаружи! Тимка, теперь командира к корме, медленно!

— Хвост, — перебивает Литвинов. — Первая ладонь закрылась. Вода поднимается ко второй. Нож готов!

Журавлёв вынимает клинок. Связь лодки с самолётом идёт от кормового леера к кольцу на крыле. Линия ещё провисает, но нос самолёта уходит, хвост начинает опускаться быстрее. С каждым пузырём верёвка выпрямляется.

— Жди второй, — говорит Федя. — Если отрежешь под натяжением, конец хлестнёт в лодку. Аркаша, предупреди за полволны. Тимка, ослабь узел у леера, чтобы резать свободный участок.

— Ослабляю. — Журавлёв просовывает нож под ремень и держит лезвие от резины. — Свободный участок есть на два пальца.

— Вторая закрывается, — голос Литвинова становится ниже. — Гребень идёт… после него основание уйдёт. Режьте сейчас!

Тимка делает два движения от борта наружу. Мокрая лента сначала мнётся под ножом, затем распадается. Свободный хвост уходит к самолёту, волочась по воде. Лодка сразу отскакивает на полметра, ветер разворачивает нос вправо. Федя натягивает свою петлю, всем телом тормозит разворот. Литвинов переносит вес на противоположный борт, Тимка гребёт ладонью.

— Нос левее! — Федя работает ногами под водой, хотя плавать не умеет: не держится ими на поверхности, а давит на неё как на рычаг. — Тимка, твой вес к ветру! Аркаша, корму вправо ладонью! Командир, петлю короче, вы стали парусом!

Я выбираю свой линь до полуметра от лодки и наматываю слабину на предплечье. Баллон ударяет меня в плечо. Теперь тело прикрыто от волны кормой, а больная нога свободно тянется следом, не попадая под дно.

— Лодка носом! — докладывает Тимка. — От самолёта отошли на три метра. Привязь отрезана, все четыре линии раздельны.

— Четвёртой нет, — поправляет Литвинов. — Моя и твоя — руки на леере. Две линии у людей снаружи, одна была к самолёту и уже ушла. Считать надо то, что осталось.

— Остались мы, — Тимка проводит рукавом по щеке и оставляет на лице новую тёмную полосу. — Я это и считал.

— Тогда считай точно. Павел у кормы, Федя у носа, оба на петлях. Мы внутри. Лодка держит двоих и двух снаружи. Воды на дне меньше ладони. Давление в борту пока ровное.

— И самолёт от нас отделён, — добавляю я. — Теперь проверяем, можем ли принять третьего. Федя, что говорит лодка?

Костенко не отвечает сразу. Он переносит левый локоть с линя на носовой леер, нажимает на баллон грудью, смотрит, как высоко остаётся край над водой. Под ним резина проседает, но возвращается. Затем Федя пробует подтянуть таз к лодке, и нос сразу садится ниже, захлёстывается коротким гребнем.

— Пока двое внутри, двое снаружи, — решает он. — Если втащим вас, командир, корма примет вес и станет ниже, а я у носа сохраню её против волны. Может получиться. Но при входе вы навалитесь на один борт, и тогда Аркаша с Тимкой должны одновременно уйти на дальний. Нога у вас не поможет перевалиться. Рисковать сейчас ради сухости не вижу смысла: вы всё равно мокрый, петля держит.

— Долго так колено не выдержит, — говорит Литвинов. — Нога в воде тяжелее и охлаждается. Надо хотя бы положить её на дно лодки, оставив корпус снаружи.

— Это можно. — Федя проводит взглядом от моей петли к корме. — Тимка, опусти дальний край на гребне, Аркаша подхватит сапог и положит поперёк дна. Командир останется грудью у борта. Вес ноги уйдёт внутрь, а человек не перевалит лодку.

— Ногу будут поднимать двое, — предупреждаю я. — Колено не сгибать и за сапог не крутить.

— Поэтому скажите, как вам держать, — Тимка уже разворачивается. — Я беру за голенище ниже икры. Аркадий — под пятку здоровой рукой. На волне подаём внутрь. Вы сами направляете бедро.

— Делайте именно так.

Следующий гребень приподнимает меня. Тимка просовывает обе руки под голень, Литвинов принимает сапог правой. Я держу бедро и не даю колену повернуться. Ногу переносят через баллон. Боль накатывает медленно, затем резко, когда мокрая ткань цепляется за резину.

— Стойте, — выдыхаю я. — Назад на два пальца. Ткань тянет чашечку.

— Назад, — повторяет Литвинов. Они возвращают ногу, освобождают складку штанов. — Теперь ведём ниже. Тимка, не поднимай икру выше пятки.

Со второго раза сапог проходит над баллоном. Ногу укладывают поперёк лодки, пяткой к носу. Тимка подкладывает под колено сложенный чехол, чтобы дно не било сустав на каждой волне.

— Так держится? — спрашивает он, не убирая ладони.

Я прислушиваюсь к боли. Она остаётся сильной, но перестаёт расти.

Чехол остаётся под коленом. Литвинов замечает, что Тимка щурит левый глаз, и дважды проводит пальцем перед его лицом. В первый раз зрачок запаздывает, во второй идёт ровно. Журавлёв отдаёт нож Феде рукоятью вперёд, а сам делает три хода мехом: борт смягчился на холоде. Костенко прижимает ухо к резине, слушает клапан и после третьего запрещает качать дальше.

Федя называет собственную границу: пока левая рука различает круглый леер, плоский узел и воду, он остаётся у носа; когда пальцы перестанут различать их, остальные уложат его грудью на баллон. Правое плечо он бережёт, Тимка продолжает выбрасывать воду, Литвинов держит раненую кисть у груди. У всех четверых теперь есть наблюдаемый признак, после которого порядок изменится.

— Страх тоже называть? — спрашивает Тимка, не прекращая работать ладонями.

— Если он меняет руки — обязательно.

— Тогда меняет. После ножа руки хотят вцепиться в леер и больше ничего не делать. Я вычерпываю воду, чтобы они помнили другую работу.

Литвинов сменяет его одной здоровой рукой. Из внутреннего края рубахи они делают повязку: Федя надрезает ткань, Тимка рвёт, Аркадий обводит полосу вокруг рассечённой скулы. Журавлёв первым замечает, что из нагрудного кармана штурмана показался угол тетради, и заправляет его под клапан. Пуговица держит, листы остаются внутри.

Рабочая перебранка возвращает каждому голос, но море не становится мягче. Волны приходят короткими сериями. Лодка поднимается носом, проваливается, и мои рёбра каждый раз ударяются о кормовой баллон. Линь под мышками натирает мокрую гимнастёрку. Федю я вижу через гребень: то голову и плечи, то только руку на носовом леере.

За нами проверочный борт погружается быстрее. После обрезания привязи он развернулся носом вниз. Хвост поднялся почти отвесно; из воды выступают киль, часть руля и задняя точка. С каждой секундой видимой обшивки меньше. Воздух выходит из фюзеляжа большими пузырями, вода вокруг кипит без огня.

— Хвост держится на остатке воздуха в корме, — Литвинов оглядывается. — Когда выйдет, уйдёт быстро. Нас тянет к нему или это только волна?

Федя смотрит на обрезанный конец у носа, затем на расстояние.

— Нас не тянет. Течение одно и то же, поэтому кажется, что стоим рядом. Отгребите ладонями два корпуса влево: когда хвост ляжет, воздух и обломки пойдут сюда.

Тимка находит под носовым баллоном одну короткую лопасть, привязанную к лодке тонким концом. Федя велит грести справа, неглубоко и лишь до колена: нужно оттолкнуться от пузырящейся воды, сохранив нос против волны. Первый широкий гребок разворачивает лодку и окатывает Костенко. Второй ложится вдоль баллона, третий отводит нас ещё на полкорпуса. Я помогаю левой рукой, придерживая бедро, чтобы движение кормы не повернуло раненое колено. Когда между нами и хвостом появляется безопасный промежуток, Федя останавливает весло и заставляет Тимку привязать его поперёк: теперь руки нужны для воды внутри лодки.

Хвост самолёта вздрагивает. Из-под воды приходит низкий гул, словно там ещё раз запустился мёртвый мотор, но это воздух прорывается через внутренние отсеки. Киль медленно наклоняется в нашу сторону.

— Он ложится! — Тимка бросает воду со дна и хватает весло. — Федя, к лодке ближе, сейчас накроет!

— Не тяни меня через нос! — Костенко выбирает собственный линь до короткой петли и прижимается грудью к баллону. — Поверните лодку носом к самолёту, примем волну вдоль, а не боком!

Литвинов переносит вес, Тимка делает один гребок. Я отталкиваю корму рукой. Лодка разворачивается как раз в момент, когда хвостовая часть ударяет о воду. Плеск до нас не долетает стеной — расстояние уже достаточное, — но круглая волна поднимает лодку, ставит нос почти вертикально. Федя исчезает за баллоном. Моя грудная петля натягивается и врезается под мышки.

Глава 5

— Федя! — кричит Тимка, бросая весло.

— Нос держи! — приходит снизу хриплый ответ. — Я под лодкой не оказался, меня гребнем обнесло справа! Линь свободен!

Мы переваливаем вершину волны. Лодка тяжело падает на другую сторону, зачерпывает воду через нос. Тимка и Литвинов сразу принимаются выбрасывать её ладонями. Федя снова появляется у правого носового леера, кашляет, но поднимает левую руку, показывая, что различает верёвку.

— Пальцы чувствуют? — спрашиваю я.

— Чувствуют. Леер круглый, узел плоский, вода холодная. Три вещи отдельно. Границу не прошёл.

— Правое плечо? — Я слежу, как Костенко переносит локоть на леер и удерживает ли кисть прежний угол.

— После волны больнее, но кисть двигается. Если полезу внутрь, плечом не подтянусь. Значит, остаюсь здесь.

— Павел, у вас губы синие, — говорит Литвинов. — Мы должны принять вас грудью на борт, хотя бы до пояса. Лодка после хвостовой волны держится, и Федя выравнивает нос.

— Сначала вычерпайте. Если я лягу на корму при воде на дне, дальний край сядет.

— Вода уходит ладонями слишком медленно, — Тимка пробует использовать сложенный чехол, но он пропускает. — Дайте планшетную крышку на три захода. Карту я не намочу: возьму только наружный клапан.

Литвинов смотрит на воду у своих сапог, потом на мой подбородок, который уже трудно удерживать над баллоном. Он принимает решение против своей привычки охранять планшет.

— Снимаю наружную крышку, — говорит он. — Внутренний пакет с картой остаётся у меня на коленях. Тимка, края крышки острые у застёжки, веди от лодки наружу. Три захода и вернёшь.

— Возвращу сухой насколько море позволит.

Журавлёв выгребает воду широкими порциями. После третьей на дне остаётся тонкий слой. Он возвращает крышку; Литвинов защёлкивает её, проверяет тетрадь и поворачивается ко мне.

— Теперь ваш корпус на корму. Тимка принимает под левую руку, я держу пояс. Правую ногу оставляем внутри как есть. Федя, сможете компенсировать носом?

— Смогу, если не тащить его рывком. Подводите кормой под грудь на малой волне. Командир помогает левой ногой, руками не тянет дальний леер. Когда живот окажется на баллоне, остановитесь. Внутрь целиком пока не сажаем.

— Делайте, — соглашаюсь я. — Если лодка зачерпнёт выше щиколоток, возвращаете меня наружу.

Тимка берёт моё левое предплечье, Литвинов — пояс. Они ждут провала. Корма лодки опускается, вода на мгновение подталкивает меня снизу. Я отжимаюсь здоровой ногой, а они не тянут вверх, лишь направляют. Баллон проходит под рёбра, живот ложится на резину. Правая нога остаётся на дне, левая снаружи.

Лодка оседает кормой, но нос сохраняет высоту. Федя вытягивает свою петлю и переносит тело чуть дальше вперёд, становясь живым противовесом.

— Держит, — говорит он после двух волн. — Воды прибавилось на пальцы, не на ладонь. Пусть остаётся так. Командир теперь дышит выше, колено внутри, а вес распределён по баллону.

Тимка подтягивает петлю у моей груди и находит за воротником Литвинова карандаш. Порезанная кисть ещё может удержать его, однако Аркадий прячет карандаш обратно: писать в качающейся лодке он не станет, пока факты приходится защищать от воды телом.

Слева над волнами лежит более плотная темнота. По последнему курсу и ветру там должен быть Сырве, но обещать расстояние Литвинов отказывается. Федя выбирает удерживать лодку носом к гребню, а не тратить людей на беспорядочную греблю одним веслом; ветер и так сносит нас к острову. Тимка получает весло и право делать лишь короткие поправки по команде Костенко. Штурман следит за направлением и хвостом, я — за изменениями в людях.

Литвинов просит перечислить фамилии, места и привязи. Я называю его у кормы с раненой ладонью и тетрадью в кармане; Тимку у носа с повязкой на щеке; Федю снаружи на носовой петле; себя на кормовом баллоне, с правой ногой внутри. Лодка отделена от самолёта. Перечень нужен Аркадию не для успокоения — он проверяет, держит ли моя голова четыре части одного положения.

— Держит, — решает он. — Значит, потом доложите Гордееву всё: стружку, предупреждение Трофимова и своё разрешение лететь. Я записал признаки до отказа, а после воды подтвержу порядок голосом.

— Причину мотора не дописывай за машиной, — отвечаю я, глядя на одинокий киль. — Стружка была, нагрев, стук и потеря масла были. Что сломалось первым, мы уже не установим. Спасти экипаж не значит исправить решение, которое привело нас сюда.

Аркадий касается застёгнутого кармана и подтверждает: в тетради есть только наблюдаемое. Диагноза там не появится ради законченной строки.

Хвост оседает ещё на полметра. Вода касается нижней кромки руля поворота, проходит по ней вверх. Огонь у правого мотора гаснет окончательно. Темнота становится ровной, и теперь самолёт виден только потому, что мы знаем, куда смотреть.

— От него идёт обломок, — Тимка показывает веслом. — Слева от хвоста, блестит на гребне. Может попасть в лодку.

Федя поворачивает голову, оценивает направление.

— Маленький, но острый. Один короткий гребок справа, потом весло сразу внутрь. Я удержу нос.

Обломок проходит у кормы, и я отталкиваю его за тупой край. Резину он не задевает. Федя проверяет борт и назначает следующий осмотр не по разбитым часам Литвинова, а после пяти крупных волн. Мёртвые стрелки не станут временем касания; Аркадий запишет только честную последовательность — после последней передачи. Тимка привязывает весло и возвращается к воде на дне, работая медленнее, чтобы сохранить руки.

На первой крупной волне петли держат обоих людей снаружи. Вторую раньше замечает Литвинов и отдаёт Тимке поправку веслом; Федя принимает её без спора, потому что штурман видит направление, а он — поведение борта. На третьей мою правую ногу сдвигает с чехла. Тимка подхватывает икру, Аркадий — пятку, я удерживаю бедро. В провале между гребнями три пары рук возвращают колено на место. Командирское тело окончательно перестаёт притворяться особым.

После пятой волны пальцы Феди раскрываются на леере. Его заранее названная граница наступила. Тимка выбирает носовую петлю, Литвинов переносит вес на дальний борт. Костенко, впервые за всю работу не споря, позволяет подтянуть себя. На гребне носовой баллон проходит ему под грудь; голова и левая рука оказываются внутри, ноги остаются в воде. Журавлёв фиксирует петлю на внутреннем леере, сохраняя слабину для дыхания, и принимает планшет Литвинова выше мокрого дна.

— Кормовой борт над водой на четыре пальца, Федин узел вижу, — докладывает Тимка, возвращаясь к своей быстрой рабочей речи. — Внутрь целиком больше никого не тянем.

Теперь все четверо касаются лодки телом. Литвинов и Тимка сидят внутри. Я лежу грудью на кормовом баллоне, Федя — на носовом. Наши ноги тянутся в воду с разных концов, а две петли соединяют нас с леерами. Лодка стала не местом, куда мы спаслись, а предметом, за который каждый отвечает своей частью веса.

— Хвост, — тихо говорит Аркадий.

Киль остался один. Вода дошла до верхнего края руля, чёрный треугольник уменьшается на глазах. Несколько заклёпок на мгновение ловят серый предрассветный свет.

— Тимка, грести не надо, — просит Федя, не поднимая головы. — Далеко уже. Пусть уходит без нашей помощи.

— Я и не собирался помогать ему тонуть.

— Ты сейчас всё делаешь руками, даже когда можно перестать.

Журавлёв кладёт ладони на колени. Через секунду одна рука сама тянется к веслу. Он замечает это, возвращает её и обхватывает запястье другой.

— Верно, — признаётся он. — Если перестаю работать, мне кажется, что снова услышу, как мотор застучал. Поэтому дайте мне что-нибудь полезное.

— Следи за пузырями, — говорю я. — Когда хвост уйдёт, воздух может вынести мелкие обломки. Называй всё, что идёт к лодке. Это твоя верхняя полусфера теперь лежит на воде.

— Слышу. Справа чисто. Слева два куска ткани, опасности нет. Прямо по носу масло тонкой полосой, Федя держит нас в стороне.

— Аркадий, направление на берег запомнил?

— Держу по ветру и последнему положению самолёта. Когда посветлеет, проверю по суше. Сейчас курс лодки примерно северо-восточнее нужного, но править сильнее одним веслом нельзя. Нас сносит к острову, вопрос лишь куда выйдем.

— Это уже следующая работа. Пока смотрим за хвостом.

Последний кусок киля задерживается. На секунду кажется, что самолёт лёг на грунт и останется торчать этим тёмным зубцом. Потом из глубины выходит большой пузырь. Поверхность под килем вспучивается, руль качается к нам и медленно погружается.

— Пошёл, — говорит Тимка.

Ответом служит молчание. Мы смотрим, как верхняя кромка исчезает. Вода смыкается над ней тихо. Несколько пузырей лопаются там, где был борт; один выносит деревянную щепку, другой — клочок светлой ткани. Журавлёв прослеживает их путь и убеждается, что они проходят мимо.

— Обломки справа от нас, — докладывает он, заставляя голос работать. — Они проходят мимо лодки. Масло остаётся позади. Самолёт целиком ушёл под воду.

Федя шевелит пальцами на внутренней стороне баллона. Сначала один, затем остальные.

— Верёвку снова чувствую, — говорит он. — Узел, мокрую ткань, Тимкину руку. Можно вернуть левую на леер.

— Остаёшься грудью на лодке, — решаю я. — Руку вернёшь, когда согреется до запястья. Сейчас она внутри и под присмотром.

— Принимаю. Только носом всё равно командую я.

— Командуй.

Литвинов проверяет нагрудный карман. Пуговица на месте; вокруг неё ткань промокла насквозь. Он не вынимает тетрадь, лишь прижимает ладонью к груди, сохраняя оставшееся тепло.

— Верхние края листов, вероятно, влажные, — говорит он. — Узнаем на суше. Внутри не разворачиваю.

— На суше высушишь по одному, — Тимка поправляет ему ремень планшета. — А про самолёт уже не допишешь точно, времени нет.

— Время есть в порядке событий. Мёртвые часы не нужны: касание, выход носа, выход кормы, лодка, обрезанная привязь, хвост под водой. Запишу порядок, когда рука позволит.

— Запиши ещё, что Федя дал командиру лечь на лодку и командир выполнил, — Журавлёв склоняется над Костенко. — Такое на Кагуле никто не поверит.

— Поверят, если вы четверо подпишетесь, — отвечает Литвинов.

— Я подпишусь крестиком, пока пальцы не отойдут, — Федя пробует улыбнуться, но лицо остаётся прижатым к резине. — А сейчас весло справа на полхода. Нас разворачивает боком.

Тимка берёт лопасть. Короткий гребок возвращает нос. Лодка входит в следующую волну ровно. За кормой остаётся гладкое тёмное место, где несколько мгновений назад выступал киль; дальше оно сливается с морем и перестаёт отличаться от любой другой воды.