Венец из Пяти Ветвей

Его взгляд, жадно и словно вопреки воле ведомый чужим призывом, скользнул по её гибкому стану. Он очертил тонкую талию и замер на высокой груди, почти полностью обнажившейся после их недавнего, отчаянного столкновения у его шеи. И в этот момент догадка наконец озарила его потрёпанный рассудок – на нём сидела вовсе не служанка.

– Ух. Жена самого преемника, – Асгетт коварно сощурила глаза и подалась вперёд.

Она бесстыдно и плотно прижалась к жнецу. Раз уж увязла по уши в болоте и упорно продолжала идти на дно, стесняться было поздно. А терять уже нечего.

– Какие же чудеса ваше естество умеет творить. Однако дозволено ли будет узнать: пробудилось ли в будущем властителе Каменной Долины что-то столь же выдающееся, как и его пресловутое, подобное камню достоинство?

А размеры противника действительно поражали.

– Точно не каменное терпение, – ответил Цина, и его низкий голос завибрировал, – всякое видел, но чтобы столь прекрасная девица скрывала такое изящество под маской – впервые. Все служанки тут настолько хороши?

– Сходи ещё полови, – предложила Асгетт, наклонившись ближе к его непроницаемому лику, ничуть не заботясь о халате, уже сползшем на манер юбки. – Доселе не доводилось созерцать, чтобы высокородный наследник трусливо скрывался в чужом теле. По красивому личику выбирал, потому что твоё красоты никогда не знало, жнец?

Приговор она подписала себе ещё в тот момент, когда вошла в эти двери, так что теперь можно со спокойной совестью развлекаться.

– Так сними мою маску, девочка, взгляни. Может, тебе и это, далёкое от прекрасного лицо понравится? – он завёл ладонь между лезвием и своим горлом.

«Уже оценила, премного благодарна», — мысленно фыркнула Асгетт, с огромным трудом подавив желание закатить глаза. Этот напыщенный индюк даже не подозревал, что свою квоту на созерцание его физиономии она уже исчерпала в трущобах.

Цина медленно отводил сталь в сторону. Его логика была проста и, как ему казалось, безупречна. Если бы эта девчонка действительно могла, она бы уже давно выжгла ему мозг или отделила его голову от плеч. Но она медлила. Значит, - попросту не могла. Это приятное открытие невольно разожгло в нём тёмное, порочное желание проверить пределы её внезапной беспомощности.

Можно было бы попробовать овладеть ей тенями, подавив волю и превратив в послушную куклу, но это лишало процесс всякой услады. Цина предпочитал, чтобы жертва оставалась в ясном уме, чувствовала каждый оттенок страха, каждую каплю боли и отчётливо помнила, кто именно был в ней. Физически он превосходил её в разы, а ломать чужое сопротивление по старинке, вручную, всегда было его излюбленной забавой.

Вторая ладонь скользнула выше, нагло и уверенно исследуя каждый изгиб её тела. Пальцы по-хозяйски сомкнулись на груди, сильно сжимая её обнажённое, податливое тепло. Бёдра чуть приподнялись, намеренно, и он сильнее толкнулся навстречу, заставляя кожей почувствовать, как сильно она на него действует.

– К чему же калечить будущего Шаха, милая, если мы можем подарить друг другу наслаждение? – вкрадчиво прошептал он.

– О, поверьте, господи-ин, – процедила сквозь зубы Асгетт, напрягая руку, которая сжимала стилет. – Вам уже более чем достаточно.

Лишь коротко усмехнувшись, Цина перехватил свободную руку Асгетт, что всё это время упиралась ему в грудь, и зафиксировал в стальной замок. Не оставляя девчонке ни единого шанса на сопротивление, он силой принудил её ладонь опуститься вниз и прикоснуться к плотной ткани, которая опасно натянулась от бешеного желания.

– Разве может плоть того, кому достаточно, быть такой твёрдой? – за маской Цины расцвела ухмылка.

Не дожидаясь ответа, он вырвал оружие и швырнул его прочь. Железо в отместку скользнуло по шву перчатки, прорезав кожу и оставив на ней тонкую алую линию.

– Поосторожнее, великий Шах, не стоит кусать то, что не сможешь проглотить, – голос Асгетт стал ниже, почти бархатным, - Потом сплёвывать придётся.

Она попыталась высвободить перехваченное запястье, но куда уж там.

Кисть, заключённая в его волчьей хватке, сжалась вокруг пульсирующего средоточия с такой отчаянной яростью, будто она действительно хотела оставить в его памяти самые незабываемые ощущения.

Оставила. Жнец издал низкий, протяжный стон, от которого по её спине медленно прокатилась волна холодных мурашек. Этот звук был настолько сытым, порочным и откровенным, что Асгетт едва удержала бесстрастную мину, хотя внутри всё перевернулось.

«Он совсем одуревший», – мелькнуло у неё в мыслях. Её дар, по всей видимости, по своему усмотрению подействовал на этого змея, и теперь у неё решительно всё шло как-то не так.

– Как бы тебе не пришлось сплёвывать, девочка, – хрипло пообещал Цина.

Он быстро, словно терпения больше не осталось, откинул маску в сторону и тут же впился в её губы. Зубы с силой ударились друг о друга, а дыхание смешалось в рваном, судорожном ритме, став общим.

Обычно он брезговал прикасаться к чужим устам, но сейчас желание оказалось сильнее привычки. Цина жёстко направлял девичью руку, полностью подчинив её движения. Он заставлял ласкать и удерживать себя через ткань, одновременно сминая её губы и зарываясь ладонью в волосы, пока она отчаянно пыталась отстраниться, упираясь свободной рукой в его грудь.

Острая боль расцвела во рту, мгновенно наполнив его солоноватой жидкостью. Цина отпрянул, сильнее сжимая девичье запястье на своей плоти.

Эта дикарка прикусила ему язык.

Тёмные капли стекали по его волевому подбородку, оставляя неровные полосы. Выдержав паузу, она плавно провела ноготком по его нижней губе, собирая багровую росу.

«Даже жалко несчастного, – мелькнула мысль. – Видимо, ему настолько редко греют постель, что бедняга совсем потерял голову от моего скромного дара. Никакой выдержки».

– Вот так сплёвывать, господин? Или… всё же лучше глотать? – склонив голову к плечу, совершенно невинно поинтересовалась Асгетт, похлопав длинными ресницами.

Вместо ожидаемой вспышки ярости последовало нечто куда более некомфортное. Цина перехватил её кисть так крепко, что хрустнули суставы. Не разрывая зрительного контакта, он медленно провёл кровоточащим языком по перепачканной подушечке её пальца. Эта почти греховная нежность, с которой он смаковал собственную кровь, ясно давала понять: пугать его болью было так же бессмысленно, как пытаться утопить рыбу.

Цину эти попытки борьбы возбуждали. Любая другая на её месте уже давно корчилась бы на полу со свёрнутой шеей. Но эта… эта так легко не отделается. Смерть в её случае стала бы актом величайшего милосердия, а жнецы милосердием отродясь не страдали.

Он насильно перехватил оба тонких запястья одной широкой ладонью, намертво сжимая их.

– Глотай, – его низкий голос вибрировал, а коварная улыбка обнажила ряд ровных, испачканных кровью белоснежных зубов.

По скромному мнению Асгетт, там всё ещё катастрофически не хватало клыков. Но даже без них картина служила идеальной иллюстрацией того, что прелюдия окончена и начались настоящие проблемы.

Он вновь подался к её устам, и в этом поцелуе больше не было пощады. Язык проникал глубже, настойчивее, заполняя её рот вязкой влагой. Прервавшись лишь на краткий миг, Цина зубами рванул жёсткую перчатку, и нагло, с размаху, ударил ладонью по её округлым ягодицам, заставив девчонку вздрогнуть от такой вопиющей, но весьма бодрящей фамильярности.

Она укусила вновь, остервенело, с явным намерением нанести увечья. Однако Цина и не думал играть в благородство. Он укусил в ответ – резко сомкнув челюсти до влажного треска порванной кожи, намеренно смакуя вкус её крови на своих губах.

«Вот же тварь», – с искренней ненавистью подумала Асгетт.

– Мне сломать тебе пару рёбер, чтобы ты стала покладистее? – в тон ей, совсем невинно поинтересовался Цина, продолжив исследовать её рот.

Шёлк жалобно зашуршал, когда он проник под ткань. Проведя ледяной рукой по вспыхнувшей от удара коже, он скользнул ниже, под самые бёдра. Цина сжал их с такой жестокостью, что на теле моментально начали наливаться лиловые синяки, до боли оттягивая плоть.

Злобное шипение девицы стало для него лучшей наградой: он стремительно добрался до лона и, словно клеймя её, с нажимом принялся вычерчивать круги на самом нежном месте, превращая её уязвимость в изощренную пытку.

Асгетт мысленно составила целый список того, кем он является и какие части тела она ему оторвёт. Она до белых костяшек сжимала кулаки, запертые в его хватке, и изо всех сил упиралась в его твёрдый живот. С тихим, задушенным стоном она тщетно попыталась приподняться, стремясь спасти сокровенное от наглых действий. Ублюдок лез туда, где его совершенно не ждали.

И вот теперь по её венам хлынуло настоящее, первобытное огнево.

С трудом заставив себя разорвать поцелуй, Цина оставил её влажные, измазанные кровью губы и прильнул к набухшему соску. Жадно вбирая плоть под отборные ругательства, он прикусывал и терзал её, пока в нос ударял дурманящий аромат мяты, исходящий от девичьей кожи. Отпустив грудь, он повел языком по шее, к подбородку.

– Какая ты стала горячая… Нравится? –

насмешливо выдохнул он и вновь вцепился в её губы, полностью игнорируя полыхающие гневом глаза и готовое сорваться с языка новое оскорбление.

«Нравится, прям пылаю. Буквально, – думала Асгетт, примеряясь, какую его часть тела поджечь. Руки опасно нагревались. – Интересно, а в Каменной Долине водятся евнухи? Или этот станет первым?»

Словно из-под дивана выползла тёмная фигура в мантии ордена Хранителей и беззвучно возникла за спиной жнеца.

Длинная, неестественно гибкая рука, будто отдельное живое существо, медленно скользнула по его плечу. Чужеродное движение на теле заставило Цину выругаться про себя и отпрянуть от девицы, обрывая этот насильственный поцелуй.

– Вот это вы разошлись, детки, – раздался сзади совсем недобрый мужской голос.

Цина хотел развернуться, но незнакомец позади него действовал на опережение. Сильный захват молниеносно сомкнулся на его горле, а локтевой сгиб, словно стальной хомут, вдавился в кадык, наглухо перекрывая доступ к воздуху.

– Советую не двигаться, щенок, – голос за спиной тихо прошептал прямо в ухо. – Я сегодня очень злой…

– О, я вполне сама справлялась, – Асгетт ухмыльнулась.

– О, я заметил. Чего ж меня не позвала? Мне, может, тоже хотелось? – поинтересовалось божество, с откровенным весельем оценивая из-под капюшона всё это безобразие.

– На этих коленях больше нет свободного места, – уточнила она, глядя на дорогого друга и позволила себе расслабиться.

Мысль о том, что ей не придётся потом выслушивать верещание родни из-за спаленного дотла храма, очень грела душу принцессе.

– Тоже мне проблема. Я сзади пристроюсь. – божество провело длинным языком по щеке пленника, заставив того дёрнуться и напрочь позабыть о недавнем возбуждении. – Сзади жнеца, разумеется.

Окинув взором валяющиеся на каменных плитах тела, божество резюмировало:

– На безрыбье и рак рыба.

Явно выбрав клинком в глаз и признавая полную капитуляцию, Цина медленно разжал пальцы, освобождая запястья девицы, и послушно приподнял ладони. Его взгляд оставался прикован к девушке.

– Оставь, – спокойно произнесла Асгетт, плавно слезая со жнеца и возвращая ему его же недавние слова: – К чему калечить будущего Шаха, если мы уже доставили друг другу столько наслаждения?

Соскользнув с него на пол, она по-дружески хлопнула наследника Долины по колену, словно между ними только что произошла обычная, вполне приятная встреча.

– Хорошего вечера, господи-ин. – за улыбкой сверкнули клыки – Думаю, мы сможем благоразумно забыть это маленькое недоразумение и впредь не доставлять друг другу лишних проблем?

Она игриво подмигнула мужчине, небрежно накинула висящий на поясе халат на плечи и, развернувшись, направилась к выходу, позабыв о плаще служительницы. На нём мирно спал тот, кто привёл её в это прекрасное место.

Бог Касарит отпустил жнеца, и пока тот пытался вспомнить как дышать, с лёгкой грацией перелез через спинку дивана и, спустившись на пол, будто ничего не произошло, неторопливо двинулся следом за Асгетт.

Цина откинулся назад, обессиленный, но, невзирая на неудачу, с явным удовлетворением на лице. Хранитель храма Мира явился очень некстати и девчонке несказанно повезло. А над ним нависли очень большие проблемы.

Узнай дед, который прибудет поутру, что его внук тут делал, – и на Цину обрушится кара. Не за деяния – за то, что не сумел скрыть следы без лишней огласки. Но девице удалось по-настоящему его заинтересовать и оттеснить вглубь тревоги о последствиях. А в этом мире мало что могло вызвать у него подобное чувство.

Цина хрипло проговорил, не отрывая взгляда от уходящих спин:

– Скажешь своё имя и род?

– Ты у всякой служанки имя спрашиваешь, жнец? – спросила Асгетт у самой двери, обернувшись на прощание.

– Только у тех, кого жажду наблюдать со спины, пока буду вжимать в постель, – голос Цины звучал низко и надтреснуто.

Он едва заметно наклонил голову, принюхиваясь к тяжёлому воздуху.

Атмосфера в зале стала настолько плотной, что дышать сделалось практически невозможным. И дело было далеко не в порочном удовольствии от удушья.

Божество в мантии Хранителя, застывшее рядом со своей любимицей, не сдвинулось с места. Но его вывод по этому поводу превратился в силу, что наотмашь хлынула в помещение, принося с собой невидимые утопленные души из касаритовых рек.

Щенка сейчас хотелось долго и упорно бить лицом об камень пола. До последнего удара сердца. А после – упокоить в чёрной ядовитой воде.

Не обращая внимания на привычную тягостную ауру Бога, Асгетт, привыкшая оставлять последнее слово за собой, смолчать не смогла. Слабости выходцев Каменной Долины знала каждая собака – их непримиримую ненависть ко всем грязнокровкам и дикарям.

Она заглянула в его горящие красные глаза и, искусно пародируя бабкин тон, произнесла:

– Прошу простить, господи-ин. Но у павирских женщин нет ни имени, ни рода, – и тут же отвесила поклон такой глубины и почтения, какого от неё не удостаивался ещё ни один живущий.

Едва разогнувшись после болезненного спазма, стянувшего спину, Асгетт бросила на мучителя последний взгляд. Она не отказала себе в удовольствии сполна насладиться тем, как будущего Шаха – искренне мнившего себя абсолютной вершиной пищевой цепи – брезгливо передёрнуло. Его губы скривились от чистейшего, неконтролируемого отвращения.

Развернувшись, она с лязгом отодвинула тяжёлый засов и выскользнула навстречу спасительной прохладе пустых коридоров, стремительно меряя их широкими, совсем не аристократичными шагами. На ходу вытирая кровь с подбородка оторванным лоскутом шёлка, Асгетт отчаянно молилась богам. На всякий случай всем сразу: и ныне здравствующим, и давно почившим, и даже тем, чьи имена приличным девушкам знать не полагалось. Лишь бы остаток этой бесконечной ночи обошёлся без новых, ещё более грандиозных катастроф.

– Ты где вообще шлялся, друг мой дорогой? И откуда, позволь спросить, эта мантия? – с неподдельным любопытством спросила Асгетт, смерив взглядом балахон, который явно был снят с чьего-то плеча.

– Вел душеспасительные беседы с главой ордена, – благочестиво возвёл очи горе Касарит. – Кто ж мог предположить, что ты даже в обители праведников найдешь кому отгрызть язык? А мантию я одолжил, деточка. Исключительно для того, чтобы спасти твою бесценную задницу от лишних вопросов.

Он придвинулся ближе, заговорщически понизив голос:

– Лучше поведай главное: как он тебе? Хорошо постарался?

Из-под накинутого капюшона на неё косился наглый, лучащийся любопытством взор, словно владыка загробных рек внезапно решил переквалифицироваться в деревенскую кумушку.

О чём именно бессмертный мило шептался с хранителем, принцессу волновало меньше всего. Наверняка опять о туманных возможностях божеств обрести полноценную плоть. Сил на светские беседы у неё совсем не осталось, равно как и малейшего желания обсуждать свои сомнительные успехи на весьма специфическом любовном поприще.

– Иди в бездну, – огрызнулась Асгетт.

Пьянящее послевкусие от недавнего триумфа над чужим эго стремительно выветривалось, оставляя после себя лишь липкое, почти осязаемое раздражение. И, что злило Асгетт сильнее всего, её собственное тело оказалось отвратительным предателем. Оно с маниакальной точностью хранило фантомные следы каждого грубого прикосновения и каждого обжигающего вздоха жнеца – всё то, что разум сейчас отчаянно, но безуспешно пытался выжечь каленым железом.

«Вот какие у нас теперь пристрастия, ваше высочество? – внутренний голос ехидно отозвался, смакуя каждое слово. – Не от того ли это, что в нежном возрасте ты слишком часто падала с деревьев головой вниз?»

– Вот только в Бездне меня ещё не было, – весело хмыкнул Касарит, ничуть не уязвлённый её грубостью. Кажется, откровенное хамство он воспринимал как приглашение к беседе. – Ты мне другое скажи: чего это он сидел аки блаженный? Ты ему мозги одурманила, или он просто от твоих манер так впечатлился?

– Так случайно получилось, – процедила Асгетт, чувствуя, как голос начинает срываться на рык.

– Ну, раз уж ты так удобно на него уселась, надо было сразу и понести от него, – выдало божество совершенно будничным тоном, словно они обсуждали виды на урожай брюквы.

Девушка вкопалась в пол так внезапно, что шедший по пятам бог с размаху впечатался ей меж лопаток и удивленно крякнул. Медленно, словно ожившая статуя мщения, принцесса развернулась к своему не в меру болтливому попутчику.

– Эта ледяная, паршивая кровь… – процедила Асгетт, и в её голосе явственно послышался скрежет стали, прозрачно намекая, что сама идея подобной селекции вызывает у неё желание кого-нибудь расчленить.

– Как в сухую землю зайдёт, – совершенно бесцеремонно и жизнеутверждающе перебил Касарит, откровенно упиваясь её перекошенной от возмущения физиономией.

Смерив нахальную речную пиявку тяжёлым взглядом, в котором читалось детальное расписание грядущих казней, Асгетт молча двинулась дальше по стылому коридору, чеканя шаг с такой яростью, будто вознамерилась проломить каменные плиты.

Единственное, чего она действительно сейчас страстно желала, – оказаться за надёжно запертыми дверями купальни. Побыстрее смыть с себя чужие запахи, липкие ощущения прошедших часов и забыться во сне до самого рассвета. Завтра она нацепит улыбку, стойко пересидит этот Великий Совет и навсегда замурует в самых дальних уголках разума любые воспоминания об этом ползучем гаде.

Стремительно идя к своим покоям, Асгетт вбивала это в собственную голову, удар за ударом, словно толстый гвоздь тяжелым кузнечным молотом.

Глава 6

Цина так и не смог сомкнуть глаз. Оставив имперскую свиту отдыхать в глубоком, хотя и принудительном обмороке, он без тени внутренних терзаний покинул зал. Наследник Долины вернулся в свои покои, искренне рассчитывая на заслуженный отдых. Местные Хранители почему-то не спешили выламывать ему дверь за нарушение священных правил, но сон не шёл вовсе не из-за трепета перед орденом. Плевать он хотел на их правила и грядущие разбирательства. Истинная причина крылась в голове: медленно и неотвратимо нарастала раскалывающая череп боль. Наглядное доказательство того, что игры с разумом той павирской девки не прошли для него даром.

К утру, когда в храм прибыл его Шах, Цина находился уже на грани. Следуя за дедом в зал Великого Совета, наследник едва сдерживал глухой рык. Он был готов убить первого встречного просто за то, что тот слишком громко дышал - настолько невыносимым стал этот мерзкий, пульсирующий шум, прочно обосновавшийся внутри. Но худшее было впереди: этот внутренний гул превратился в настоящую пытку, стоило им наконец переступить порог зала заседаний, где собрался весь цвет этого раздражающего мира.

Чертог, которому сегодня предстояло принять Великий Совет, поражал своим масштабом. Под его вековыми сводами без труда могло бы укрыться население целого города. Вдоль массивных стен тянулись ряды резных кресел, предназначенных для многочисленной свиты тех великих домов, что стояли во главе государств и княжеств.

В самом сердце этого колоссального пространства покоился монолитный стол невообразимых размеров, изогнутый безупречной дугой с одним лишь узким проходом. А прямо в центре этого рукотворного кольца возносились кверху каменные ступени. На них уже замерли Хранители храма Мира, которым сегодня предстояло стать живым воплощением беспристрастного разума, призванного усмирять чужую гордыню.

За столом постепенно собирались венценосные особы: цари и их вассальные князья, наследники и советники. Здесь концентрировалась сила, готовая расколоть мир, – те, кому суждено было обвинять, и те, кому предстояло защищаться.

Империя, обуяемая гордыней и не желавшая дожидаться официального начала Совета, с вызовом бросила на каменную твердь целый перечень требований к Павире. И точно такой же бескомпромиссный список лег перед послами Триты.

Теперь два толстых свитка безмолвно покоились на гладком камне. Никто из присутствующих даже не помышлял сорвать с них сургучные печати: все искренне страшились удушиться в бескрайнем полотне имперских претензий.

Единственным соседом этих зловещих документов было оружие – фамильные клинки, кинжалы и ятаганы, которые по незыблемому уставу храма грозным стальным рядом выстроились перед своими хозяевами. Правители лично отвечали за покорность приближенных. Каждый из них был обязан проследить, чтобы его свита безропотно рассталась со сталью. Ведь если в этих священных стенах прольется хотя бы капля крови, кара падет на головы самих властителей. В ту же секунду Хранители перестанут быть милосердным голосом разума, обратившись в безжалостных судей.

Все представители великих домов предстали перед Советом без доспехов. Под простыми тканями плащей скрывались изысканные наряды, а под ритуальными масками – лица, искаженные потаенной злостью и благородной скукой. Ни сакральный закон, ни закрытые одеяния не могли сдержать лавину взаимной ненависти. Словно дворовые псы, извечные враги безошибочно находили друг друга по одному лишь запаху.

Пока половина имперской свиты, едва воскресшая поутру после ночного забытья и тщетно пытающаяся вспомнить хоть что-то, с яростным упорством изрыгала витиеватые оскорбления и пустую браваду, Трита демонстрировала поистине святую непоколебимость. Посланники Триты хладнокровно, размеренно и, уже в сотый раз, в малейших подробностях разъясняли оппонентам, куда именно и с какой скоростью им надлежит отправиться.

И лишь немногочисленная свита Павиры, состоящая всего из трёх безмолвных фигур, замерла в абсолютной неподвижности. Окутанные гробовым молчанием, они терпеливо ждали, когда фарс уступит место истинному началу.

Затянувшееся безмолвие павирской троицы Цина списывал на первобытную дикость: эти животные, очевидно, попросту не владели всеобщим наречием.

Цина сидел, презрительно щурясь на беснующегося соседа. Вот бы Империя наконец сподобилась познать этот поистине великий дар – помалкивать. Внутри головы словно начали ворочаться валуны, с каждым чужим криком набирая скорость. Стараясь не делать лишних движений и изо всех сил сдерживая рвущийся наружу нервный тик, он из-под прикрытия маски наблюдал за собственным Шахом. Равель, вносил в эту симфонию пыток свой неповторимый вклад – невыносимо раздражающе барабанил пальцами по столешнице.

Ненавидел. До кровавой пелены в глазах ненавидел всю эту падаль из Павиры и Триты с их грязной, плебейской кровью – отбросы, с которыми ему сегодня придется делить один стол.

Ненавидел этот Храм, куда ступил впервые в жизни, с его молитвами и ложными божествами, перед которыми его заставили склонить голову при входе, и перед которыми наверняка заставят преклонить голову при выходе. Ненавидел Империю с её глупыми, недальновидными решениями – ведь именно из-за них они все оказались в этом месте.

Но истинным источником его желчи была одна шлюха. Та, вожделением к которой он вчера был пьян. «Невинность» оказалась дрянью высшей пробы. И осознание того, что эта девка обвела его вокруг пальца, жгло изнутри куда сильнее, чем все унижения перед местными идолами.

Её среди павирской свиты не оказалось. Цина тщетно силился изгнать воспоминания ушедшей ночи, но те настырно лились в помутившийся разум. Наваждение наконец-то развеялось. Теперь гадину хотелось исключительно прирезать, и больше совершенно не хотелось поиметь. Она испачкала собой и своим происхождением его самолюбие. Как подобная диковина, наделенная столь сильным даром, умудрилась уродиться среди безродных дворняг, его не заботило – видимо, раз в столетие и сухая палка цветёт.