Венец из Пяти Ветвей

Воины стояли неподвижно, глядя в пропасть. Кто-то тихо, витиевато выругался. Развлечение, которое они уже осязали кожей, ускользнуло в последний миг.

Командир молча выдернул оружие, убирая его в ножны. Охота была окончена. Спускаясь на дно ущелья, он мнил, как вырвет душу паршивки и вдоволь насладится видом кровавого месива. Однако вместо улова его ждала сухая шелуха, рассыпавшаяся при малейшем прикосновении. Ни костей. Ни разорванных внутренностей. Ни следа духа.

Сначала он невольно подумал, что псина воистину восстала из Бездны, ухитрилась опередить его и сожрала добычу — командир уже ничему бы не удивился. Но чутьё подсказывало иное: в пустом вместилище искры жизни не было изначально. Опустившись на колено, он зачерпнул серые крупицы — с тихим шуршанием они невесомо просочились сквозь пальцы, окончательно стирая былые иллюзии.

Оставив позади смрад трущоб, отряд жнецов безмолвными призраками пересёк границу Каменной Долины.

В собственных покоях будущий Шах наконец позволил себе сбросить матовую броню. Лишившись латных пластин, он отнюдь не перестал быть воплощением смерти. Напротив, казался ещё опаснее — матёрый зверь, сбросивший лишний панцирь ради скорости.

Цина, наречённый в честь прадеда, унаследовал от него не только имя со скверным нравом, но и внешность. Резкие скулы, строгий прямой нос, а уж профиль и вовсе годился для чеканки на монетах тиранической империи. Излом челюсти завершался чётко очерченным подбородком и плотно сжатыми губами, на которых застыло пренебрежение ко всему дышащему.

Из-под вечно нахмуренных бровей взгляд резал темень комнаты насквозь, а алые глаза светились изнутри сквозь кофейные, неровно состриженные пряди. Тело было сплошь покрыто ритуальными чернильными узорами. На руке же неизменно покоился тускло поблёскивающий перстень.

Теперь он сидел, крепко сцепив пальцы, и размышлял о случившемся. За годы безупречной репутации ублюдка будущий правитель привык к осязаемым врагам, падающим к его ногам с жалкими мольбами. Никто не готовил его к девкам, срывающим сценарий вместе с маской, парочке сомнительных комплиментов и падению на острые камни. Абсолютное бесстрашие, неуместный запах и то, как она без колебания шагнула в пустоту, — всё это царапало по обнажённым нервам.

Ещё и проклятая псина, оставившая саднящую рану. Всё смешалось в кучу, не давая нащупать истину. Проигрыш распалял внутри не просто досаду, а всепоглощающую злость.

Морок. Сильная, неведомая магия, природу которой он не мог разгадать. Цина любил играть с человеческими телами, подчиняя их, но то были создания из хрящей и жил, выношенные во чреве матери. Из чего было соткано *это* — он не мог представить даже в самых безумных догадках. А с воображением у него проблем не было никогда.

Личина, что так искусно управлялась неведомым кукловодом, теперь очень долго будет преследовать его в мыслях.

— Что же ты такое?.. — сорвалось с уст, пока он смотрел, как перстень обращается в гниющую плоть и поспешно разлагается, оставляя тошноту и кисло-сладкий шлейф.

А это «что-то» уже пробуждалось. Далеко, на самом краю мира.

Глава 2

В дальнем углу спальни тень дрогнула и раскололась надвое, выпуская из своих объятий фигуру.

Асгетт очнулась ровно настолько, чтобы осознать: её с умыслом потревожили. Зарывшись в прохладный шёлк подушек, она лениво потянулась и даже не подумала подниматься навстречу правительнице. Любимая внучка, знаете ли. Хороший статус не отменяется одним фактом «гость вошёл».

Царица Ца'трии носила сан Асеки (высший титул той, что стоит у власти) Иблис бен Касарит (титул каждой старшей дочери рода). Висса выглядела величественно без суетливых усилий. Время почти не имело силы над дочерьми Иблиса, оттого женщина казалась родственницей с тысячелетним опытом, не тронутой увяданием. Кожа, напоминала мрамор, а длинные русые волосы хитросплетением прядей укладывались в причёску, щедро усыпанную золотыми шпильками и венцами, в точности повторяющими форму листьев Великого Древа.

Наряд её был данью уважения первородному предку. Белоснежное, как исполинский ствол, платье и красный плащ, что ниспадал за спиной кровавым водопадом, крепился на шее брошью в виде рогатого льва — родового герба. У пола ткань градиентом перетекала в черноту — символ касаритовых корней, питающих династию.

О безграничной власти безмолвно кричало не только священное убранство, но и всеведающий взор. Зрачки сияли златом — живым пламенем, что рождалось из смолы, струившейся по ветвям прародителя. И когда её губы тронула обманчиво ласковая улыбка, показались острые клыки.

— Иблис бен Касарит, приветствую тебя. Как погуляла?

— Было весело... поначалу, — честно отозвалась Асгетт.

Принцесса прищурила хитрые медные глаза, усыпанные золотистыми крапинками — их, вместе с карамельной кожей, она унаследовала от отца.

— Твой подарок был просто чудом. Увы, с куклой пришлось попрощаться раньше времени, — Асгетт слегка склонила голову, выказывая мнимую покорность. — Сделаешь мне новую, бабушка?

— Потеряла куклу? Надо же. И кто умудрился довести моё драгоценное дитя до того, что ей пришлось развеять морок? — Висса опустилась на край ложа, внимательно разглядывая точёное лицо внучки, обрамлённое спутавшимися прядями. — Неужели обитатели Ям возобладали и научились отращивать когти?

Именно бабка подарила магический слепок из сока коренищ, позволявший любимице путешествовать по гнилому внешнему миру, пока истинное тело и душа спали в запертой опочивальне. Она лично прикрывала отлучки, полагая, что глоток чужого поветрия пойдёт будущей правительнице на пользу.

Обожая внучку больше, чем весь свой остальной выводок вместе взятый, царица баловала её до неприличия и откровенно упивалась хаосом, который та устраивала. С барского плеча Висса прощала девчонке любые выходки, обеспечив безграничную свободу и полную безнаказанность, вызывая этим действом тихий ужас у всей родни. Что уж таить, сама она в юности чудила ничуть не меньше.

— На жнецов напоролась, представляешь, какая неприятность? — беззаботно вздохнула Асгетт. Её рот изогнулся в такой елейной улыбке, что в неё не поверил бы даже слепой.

— Или это они, бедолаги, напоролись на тебя? — в тон ей, с притворной наивностью уточнила Висса.

Лгать бабке было затеей бесполезной: Асгетт протянула руку, и стоило их пальцам соприкоснуться, как барьеры рухнули. Дар, пульсировавший в крови, раскрылся во всей мощи, даруя право безраздельно блуждать по сознанию друг друга. Вот только вместо кристальной воды ментальный поток притащил с собой всё очарование минувшей ночи: едкий дым костров, хлюпанье жижи под ногами и людской страх, который принцесса, несомненно, находила весьма увлекательным.

— Скверно, — выдохнула Висса, разрывая контакт.

Она поднялась на ноги, ободряюще погладила внучку по темечку и принялась мерно расхаживать по просторной, утопающей в янтарном свете спальне. Пологи кровати зыбились вслед за движениями, словно воздух в комнате покорно расступался перед ней.

— Меня не устраивает балаган, что развернулся под нашей калиткой, — заговорила Висса. — Выродки Долины заполонили Ямы и смеют там хозяйничать. Империя, коей тесно в собственных границах, потеряла всякий страх и лезет в Павиру, точно жирный вепрь в трясину, в надежде урвать лишний кусок.

Царица резко остановилась и посмотрела на внучку.

— Великие дома вскоре вновь примутся вырезать друг друга, досыта кормя Бездну. Роды их истончились, и если они не остановятся — от хвалёной крови не останется и следа, — процедила Висса с омерзением. — Но лгать не буду, на них мне плевать.

Отвернувшись, она направилась к высокому арочному окну и принялась задумчиво выстукивать ритм по подоконнику. Массивные кольца на пальцах издавали мерный звон, будто отсчитывая оставшиеся миру часы.

— Павира — наши ближайшие соседи, знающие о нашем скромном существовании, — продолжала Висса, глядя на раскинувшийся внизу процветающий край. — Я хочу укрепить это добрососедство и отдать Вольные земли под их контроль, предварительно выгнав оттуда всё прожорливое вороньё.

Асгетт подалась вперёд, напряжённо всматриваясь в очертания бабушки и пытаясь понять: к какому бесу та вообще завела этот разговор и каковы её замыслы?

— Что ты удумала? — в её интонации послышалась тревога, смешанная с невольным предвкушением.

— Дождёмся Великого Совета. — Висса усмехнулась. — Когда до Империи дойдёт, что они не протаранят своими рогами ворота Павиры, за которыми будем стоять мы, они взыщут суда хранителей. Станут жаловаться на низкорождённое отребье и швырять на стол переговоров свитки с требованиями и угрозами. Идеальный момент для личного знакомства, не считаешь?

Висса подошла к постели вплотную, заставляя внучку подобраться и сесть ровнее.

— Что до морока… Достаточно. Ты начала в нём забываться. Да и поля грядущих битв — не лучшие подмостки для твоих игр. Свыкайся с телом, которое породило для тебя Древо, и бери силу, что принадлежит тебе по праву рождения.

Она слегка смягчилась, и в зрачках её зажглась искра далёкой юности — времени, когда Висса предпочитала ломать правила, а не писать их.

— Как и любой уважающей себя занудной бабке, мне положено произнести следующее, — вздохнула царица, хотя тон её оставался твёрдым. — Венец на твоей макушке будет невероятно тонок, но сдюжит ли твоя шея его вес? Начинай мириться со своей судьбой, любовь моя.

Под маской заботы проступила редкая строгость, перед которой мгновенно пасовала любая девичья спесь. Висса опустила ладонь на плечо внучки.

— Я желаю, чтобы ты оставалась под сенью Древа, — в очах её вспыхнул безжалостный огонь, не терпящий возражений. — Мы сильны, да... но не бессмертны. И жизнь наша долга, но отнюдь не вечна.

Асгетт была не согласна, но перечить не смела. Окажись на месте Виссы тётка или отец, принцесса, пренебрегая титулами, спорила бы часами напролёт, без малейшего страха, что чьё-то веское слово перевесит её упрямое «нет». Она бы скалилась, наглядно напоминая родственникам, что клыки ей достались не только для улыбки, и методично доводила бы собеседников до нервного тика. Но раз уж сама царица требует смирения... что ж, придётся это смирение познать. Или хотя бы очень талантливо сымитировать.

— Они не уйдут добром, — хмуро отозвалась Асгетт, разочарованная потерей чуть ли не единственной отдушины в своей жизни, — тайных вылазок в дальние просторы.

— Добром мы заплатим после кнута, — коварно подытожила Висса. — Пустоши нам немало богатств предоставят: пещеры их таят более чем достойную плату.

Асгетт поморщилась, прекрасно зная, что лежит в подземных чертогах у границ. Кальс. Голубой, слепящий самоцвет. Ей слишком хорошо было знакомо происхождение той дряни.

Провалы на стыке Пустошей и Вольных земель служили рассадником для полчищ пауков. Когда Венец ещё не был скрыт пеленой забвения и тумана, отчаянные безумцы сотнями лезли в подземелья в надежде унести с собой хотя бы крошечный осколок... Но выбраться удавалось единицам.

Сами прядцы сетей и порождали проклятое сокровище. Когда корыстолюбивые скитальцы попадали в ловушку, едкий паучий яд проникал в их тела, заживо кристаллизуя плоть и остов, превращая бьющихся в агонии в голубые глыбы. А манящий, призрачный свет, что испускал готовый камень, был вовсе не магией недр, — это тлели запертые души, мучительно угасающие в вечной тюрьме.

Для чужаков за пределами Пустошей кальс оставался самым желанным, недосягаемым сокровищем. Злая ирония заключалась в том, что на деле трупный минерал не стоил и одной ломаной ржавой монеты. Пока правители иноземных краёв с гордостью вешали весомые ожерелья на шеи своих женщин, скупив когда-то украденные крупицы за баснословные деньги, в Венце эту гадость погнушались бы взять голыми руками.

А ведь народы, населявшие их государство, едва ли отличались особой брезгливостью.

Невольно сорвался короткий смешок, стоило Асгетт представить абсурдную сделку. Но внезапная мысль о грядущем и неизбежном исходе тут же заставила сердце пропустить удар. Чтобы прогнать липкую тревогу, она тряхнула головой, отчего локоны небрежно рассыпались по спине.

— Мы прибудем на Великий Совет под гербом Павиры? — спросила Асгетт, косо глянув на бабку.

— Конечно, дитя, — умиротворяюще отозвалась Висса.

И всё же мимолетное выражение, мелькнувшее на её лике, Асгетт совсем не понравилось. Царица всегда знала на десяток шагов вперёд остальных, но делиться планами никогда не спешила. Что же старая лиса задумала на этот раз?

— А что жнецы? — наконец Асгетт задала вопрос, который интересовал её сильнее всего.

— А что с ними? — эхом вторила Висса, безразлично поведя плечами, словно речь шла о назойливой степной мошкаре.

Несмотря на напускное равнодушие, при упоминании Каменной Долины физиономию правительницы неизменно сводило в презрительной гримасе.

— Не полезут ли они следом за Империей? — задумчиво протянула Асгетт, пытаясь предугадать дальнейшие ходы жнецов и оценить, насколько высока угроза для соседей.

Страха перед безликими воинами Висса не испытывала, отнюдь. Но одна дума о чёрных тенях, копошащихся под их доспехами, заставляла морщиться от отвращения. Царица категорически не признавала природу их хладной крови. Порождения Долины казались ей уродливым искажением мироздания, досадной ошибкой, которой не должно быть места под солнцем. Ведь существа эти были сотканы из вязкой, первозданной ночи, что полновластно правила в их порубежье.

— Пусть залезут обратно во тьму, откуда когда-то выползли, — отрезала Висса.

Но лёд сошёл так же стремительно, как и появился: черты женщины разгладились, наполнившись материнской нежностью.

— Отдыхай, милая.

Оставив на лбу внучки поцелуй, она направилась к выходу. Подол её плаща бесшумно исчез за порогом. Едва створки сомкнулись, Асгетт сбросила маску покорности. Точно борясь с невидимой тяжестью, она поднялась с ложа, сминая струящуюся простыню, и заставила себя подойти к зеркальной глади.

Оттуда на неё смотрело лицо, которое она перестала считать своим, воспринимая скорее как удачный, но слегка раздражающий камуфляж.

Гармоничный облик вопил о благородстве крови: чёткие очертания с россыпью золотистых веснушек, слегка заострённый подбородок, высокие скулы и чувственный изгиб губ. Роскошные длинные пряди цвета холодного пепельного серебра завершали образ вызывающего благолепия, создавая иллюзию, будто перед миром предстала сущая милочка.

Но красота та была дикой: броская внешность досталась от деда Раду — владыки княжества Катрат.

Во дворец князь привносил тревожный дух дремучих лесов. Вокруг сразу становилось чуть сыро и колюче, как перед грозой. Асгетт улыбнулась отражению, вспоминая, как он любил сидеть в кресле, едва прикрытый белоснежной тканью на бёдрах, пока его могучий торс обвивали кольца чешуйчатой змеи. Хищная рептилия ластилась к шее хозяина, словно признавала в нём существо куда более опасное, чем она сама.

Как они умудрились сойтись и нажить с Виссой детей, не закончив брачную ночь взаимной поножовщиной, оставалось для двора загадкой. Порода деда не знала поводьев, и теперь кипела в жилах наследницы Венца, делая её столь же необузданной. Просто в принцессе строптивость была упакована в девичью вежливость. Почти съедобную.

Позади себя, в глубине зеркального полотна, она узрела присутствие: бог Касарит вальяжно раскинулся на кровати. Он уже успел сменить блохастую собачью шкуру на ипостась обнажённого юнца, всем видом демонстрируя возмутительное чувство комфорта на чужих шелках.

Разумеется, это была удобная ширма: настоящую форму божества не вместили бы перекрытия комнаты, а его подлинное величие заставило бы рухнуть на колени даже её, — хотя Асгетт предпочла бы откусить себе язык, чем в этом признаться.

Стыда наготы бог не ведал. Вся эта стеснительность казалась нелепицей для того, чьи незримые корни веками покоились в загробных водах. Касарит привык ласкать остывшие души на дне истока, а когда твоя основная компания состоит из мертвецов, переживать об отсутствии штанов как-то не с руки, — им давно плевать на приличия.

В этом обличье он казался похожим на Асгетт: они смотрелись в медовых отсветах как родные брат и сестра, рождённые силой Древа Иблис. Однако его гипнотические глаза были до краёв залиты чернотой. Бог нёс в себе потустороннюю суть вод: кожа отливала лунной бледностью, тонкие уши заострялись кверху, а голову венчали витые рога.

Два совершенных чудовища замерли друг напротив друга.

— Не расстраивайся, Геда, — голос его звучал шипяще. — Я принёс тебе подарок.

Касарит поднялся с постели и, невесомо ступая по полу, приблизился к Асгетт. Нежно обхватив ладонь принцессы своими когтистыми руками, он поднял её запястье и тягучим движением надел на тонкий девичий палец массивный перстень.

— Нравится? — бог зашёлся в лукавой, змеиной ухмылке, а в очах проглянул детский восторг от собственной проказы.

Асгетт опустила взгляд и обомлела: чужеродным грузом на пальце покоилось то, что эта божественная сущность давеча отгрызла у жнеца разом с перчаткой. Чёрный металл всё ещё хранил магию теней и зловеще поблёскивал.

— Удивил так удивил... Как ты так исхитрился? — ошарашенно выдохнула Асгетт, заворожённо изучая трофей и пытаясь осознать случившееся. — Великий бог стал подрабатывать карманником в зловонных переулках?

— Я сожрал артефакт щенка, — он стукнул острым когтем по перстню, а затем приглушённо добавил: — К слову, палец, который я попутно пытался ему откусить, оказался на редкость невкусным.

Нахмурившись, Асгетт тщетно связывала обрывки случившегося в единую картину, задаваясь вполне логичным вопросом: «Что же тогда, бездна его подери, забрал жнец?»

— Некоторые подробности лучше не знать, — будто прочитав её мысли, Касарит утробно рассмеялся, обнажив два ряда бритвенно-острых резцов. — Но я уверен, мальчишка остался в полнейшем упоении от моего скромного сувенира.

В конце концов, жнецы сами были виноваты — не стоило оставлять на мостовых Ям столько покойников, провоцируя бога на творчество. Вместо вожделенного артефакта командир бережно унёс с собой кусок плоти, до краев пропитанный отравой рек. Секундная ловкость лап и масса незабываемых, хоть и очень мимолётных эмоций для безликого воина.

— Подобную роскошь способна купить лишь казна могущественных родов, — изрекло божество и сделало шаг назад. — С такой реликвией навеки можно позабыть страх перед смертным часом. Оберег наделён волей и сам станет щитом, учует направленное острие, отведёт губительную сталь и закроет владельца там, где реакция бессильна.

Замерев на мгновение, Асгетт разразилась смехом, заполнившим всю опочивальню. Хорошая получилась партия. По костяшкам прошёл разряд. Не успев отсмеяться, она сорвала металл и кинула на комод: артефакт кусался, упрямо храня верность прежнему господину.

В ту же секунду интерес к выходцам из Долины окончательно угас. Даже на расстоянии треклятый жнец умудрился подгадить. Оставалось тешить себя мыслью, что украшение, которое сидело неловко и было безнадёжно велико, носить совсем не хотелось.

Такое гадство даже в голодные времена не удастся продать, прижми нужда. Кому нужна вещь, норовящая выкрутить суставы любому покупателю? Но Асгетт грело осознание, что командир остался без защиты, уязвимый перед любой опасностью. Пусть эта каверза выйдет ему боком при первой же встрече с клинком.

— Хороший подарок, — Асгетт завалилась в постель, забираясь под бок к божеству, которое уже примостилось там. — Спасибо.

Касарит хмыкнул и бережно провёл ладонью по её волосам, перебирая пряди. Он просто хотел порадовать девчонку. Пусть бог не знал привычных чувств, но за годы привязанности уяснил одну истину: когда маленькая принцесса грустила, собственное нутро выворачивало словно от невыносимой хвори. И сейчас, глядя на счастливый улыбающийся лик, хранитель жаждал одного — найти безликого жнеца и живьём сожрать. Медленно. С костями и бронёй. Даже если придётся долго и мучительно давиться.

Прильнув к груди друга, принцесса безмятежно погружалась в убаюкивающее забытье, уносясь мыслями к истокам их знакомства.

В шесть лет она исхитрилась сбежать из владений отца и пролезть сквозь пустоши. Как — одному Иблису ведомо. Но картина явилась миру поразительная.

Дитятко преспокойно гуляло по изрезанной трещинами кромке со стаей малахоров, выползших из отравленных вод на кормёжку. Мало кто поверил бы, но свирепые чудовища под её влиянием даже научились кое-как говорить. Правда, от оробелости путали слова: выдавали тоскливое «Пока!», едва она приближалась, и радостное, облегчённое «Привет!», когда та наконец отходила подальше. И эти же твари преданно оттесняли её от обжигающей реки, напрочь позабыв о важных делах.

— Боятся, что упаду в водицу и помру, вот и стерегут. Такие они у меня хорошие! — ворковала тогда малышка, гладя жёсткие холки, пока создания с писком обречённо жались друг к другу, стараясь не делать резких движений... и не моргать.

Она прочила себе будущее величайшего лекаря и рьяно пыталась помочь даже тем, кто спасению не подлежал в принципе, причём обязательно в тех местах, куда врачевание отродясь не заглядывало.

«Боялись, что выживу и решу переехать к ним на дно», — мысленно поправила себя уже повзрослевшая девушка. Подобные воспоминания всегда вызывали усмешку.

Ибо боялись они не зря.

Тогда-то древнее божество грузно вывалилось на берег и тут же нервно задёргало огромным угольным глазом, оценив представшее зрелище. Подобной наглости оно не ожидало даже от дочерей Иблиса, к числу которых, собственно, и принадлежала пакостница с растрёпанными пепельными волосами. А та, восторженно визжа, уже неслась к колоссальной туше, без умолку балаболя какую-то детскую чушь.

Сожрать её оно не могло при всём желании — одна кровь, одно неразрывное целое, скованное узами Великого Древа. Девочка просто встала бы в горле. Поперёк. Осознание незавидной участи заставило хранителя рек с удвоенной силой зайтись в дрожи от безысходности.

Её отец к тому времени перевернул вверх дном всю округу, а когда наконец выследил беглянку, то застыл в первобытном ужасе. Его драгоценная дочь сидела на краю, беззаботно болтала ногами в чёрной луже, с неподдельной нежностью наглаживая хтоническое создание по ошалевшей рогатой голове.

Это сейчас для бога каждый день рядом с девкой был сродни последнему, а в сознании, как у себя дома, прочно поселилось неведомое прежде чувство паники. Но тогда, познав первый робкий испуг, он предпочёл от греха подальше уползти обратно на дно. Ведь в тот день, впервые за долгие века, дорогой родитель сорвался на крик. Да так орал, что, казалось, содрогались небеса.

Волоча непутёвое чадо за руку, он люто сверлил дочь взглядом. Его густая каштановая шевелюра тотчас посеребрилась свежей седой прядью. А Асгетт лишь невинно хлопала пушистыми ресницами, искренне не понимая, в чём провинилась.

Он молил никогда не ходить к смертоносной воде, пытался задобрить её дарами. Но разве существовал хоть кто-то, кого упрямая бестолочь стала бы слушать? Дитя рвалось в мёртвые земли, точно одержимое, и отцу, обожавшему свою единственную дочь, не оставалось ничего иного, кроме как покориться её воле. Утешаться приходилось железной, выстраданной логикой: раз пакостница не подохла от клыков малахоров и ядовитых испарений за двое суток одиночных блужданий, значит, и в будущем её не возьмёт ни одна супостатская зараза.

Спустя время божество, скрипя зубами и проклиная судьбу, привязалось к этому до неприличия липучему созданию и, можно сказать, полюбило. Оно делилось с ней тайнами и знаниями, о которых не ведала ни её слепая к этим высям бабка, ни бездонная чаша мироздания. А дитя в ответ, беззаботно и с горкой, вываливало на рогатую черепушку свои самые сокровенные секреты и безумные идеи.

Годы шли, детство уступало место взрослой жизни, а затеи девочки становились всё изощрённее и непредсказуемей. Однако их негласный союз сохранял прочность, превратившись из ранней привязанности в слаженный, опасный тандем.