...Просто была война. Несколько дней жаркого лета 1942 года

Внезапно, и с удивлением, он увидел перед собой, вдруг застывшие в воздухе комья земли, вперемешку с камнями. Приостановив движение вверх, они замерли, образуя причудливое серо-рыжее раскидистое дерево, где место веток вдруг густой паутиной стал стремительно разжигаться слепящий яркий огонь. Дерево замерло в своём росте. Огненные ветки выжигали взгляд неспешно распускающимся в глубине, большим, болезненно искрящимся, красным цветком.

Боль внезапно ушла. Саша почувствовал необыкновенную лёгкость и спокойствие…

ЛЁНЯ

…пить…

Большой белый пароход с чёрной трубой внезапно сипло издал длинный глухой гудок.

Затем ещё один гудок — но более протяжный. Лёня тяжело приподнялся. Полдень. Холодно, несмотря на жаркое июльское солнце, отражаемое в мириадах солнечных бликов на ровной воде, обожгло глаза. Лёня невольно зажмурился. Слёз не было. Открыть глаза долго не получалось.

Он почувствовал, как нос белого парохода плавно уткнулся в плот и властно потащил его за собой. Лёня привстал и закричал:

— Эй, я здесь!.. Но, пересохший рот так и не вставшего человека, издал глухое мычанье.

Это уже было! Подходящие суда не видели и не слышали его.

— Эй, стой…

Белый пароход ещё тянул плот. Волна вдоль борта окатила его. Закачала. Неторопливо обдала прохладой. Белая пена, шипя, ушла между досками. Морская вода омыла покрасневшее от солнечного ожога, засоленное лицо. С трудом открывая глаза, Лёня привстал, собираясь ухватиться за борт уходящего теплохода…

— Я здесь …

Плот посреди моря одиноко покачивался. Мириады слепящих солнечных бликов отражались на ровной воде.

…пить…

Заместитель начальника связи 25-й Чапаевской дивизии капитан Леонид (с очень смешной фамилией) Пёсик, той памятной ночью был втянут в людской водоворот. Услышав вначале нарастающий гул голосов, а затем, с лихорадочно нарастающим возбуждением, крики:

— …эскадра… эскадра…ЭСКАДРА!!…

Он, влекомый, обезумевшей толпой красноармейцев и краснофлотцев, потерявшую всяческую воинскую дисциплину и оружие, поддался общему напору. В этой суетной толчее оказались и раненые в окровавленных бинтах, на костылях, ослепшие, контуженные. Смешались гражданские мужчины в полувоенных френчах, с кожаными портфелями. Мужики мастерового вида в потрёпанных тужурках. Женщины, перевязанные платками, с узелками и котомками. Дамочки, с уложенными причёсками и проплаканными глазами, на уставших от бессонницы лицах. Их лихорадочно блестевшие, обезумевшие и, в тоже время, затравленные глаза, с размазанной тушью пытались кого–то выискать в ночной толпе. И губы, со следами помады, всё звали, звали. Дети. Их было много. Жалких, потерявшихся, плачущих, затоптанных вмиг озверевшей толпой. Паническая стихия внезапно уравняла всех этих людей.

— Эскадра!

И действительно, сквозь гул толпы, крики, плач детей, хаотичные выстрелы, Лёня отчетливо услышал приближающиеся звуки моторов со стороны моря. Людская масса хлынула к воде. Лёня безуспешно пытался вырваться из её цепкой хватки. Но стихия несла его, сдавливая и не выпуская. Внезапно всё застыло. Его ноги оказались на краю многометрового обрыва. Обрыва над морем 35-й Бронебашенной Береговой Батареи.

Внизу бурлящее море людских голов. Спускаясь с отвесной скалы, в десятки метров, люди спотыкаясь, падая, сбивая с высоты других, затаптывая упавших и лежащих раненных среди острых ноздреватых камней и валунов — с каждым новым людским приливом, яростными волнами ударялись о причал.

— Эскадра!

К берегу, с погашенными ходовыми огнями и с характерным тарахтеньем работающих дизельков, подходили три катера.

— Эскадра!

— …почему так мало?

— Это первые пришли.

— Разведчики?

— Да!

— Помнишь, так в Одессе было год назад. Вначале разведчики, а потом ЭСКАДРА!

— Тода усех вывезли оттудова.

Толпа гудела. Лёня сверху видел только головы. Головы в пилотках, касках, бескозырках, изредка в темноте белели женские платки.

Один из катеров стал приближаться к причалу. Собственно, причалом это сооружение назвать было трудно. Его строили авральными темпами в декабре 1941-го, в момент немецкого жесточайшего штурма. Штурмовым методом, при шторме и ледяном ветре. На нескольких крупных, цепочкой последовательно раскиданных и выступающих из воды скал, вбили обрезки рельсов, обвязали их железной арматурой и положили длинные узкие деревянные настилы. Глубина моря в 20-30 метрах от берега позволяла подойти к «причалу» небольшим тральщикам или катерам снабжения.

Доски-сходни «причала» уже были заполнены людьми. На его оконечности ожидала первый катер швартовная команда моряков-батарейцев. Рядом, окаменело застыли в темноте несколько силуэтов. Своей недвижностью, они резко контрастировали с бурлящим людским морем и раздражённо бьющими по скале волнами. Это старшие офицеры. Они стояли с усталой покорной обречённостью, избегая смотреть в сторону толпы.

С берега были слышны хриплые обрывки слов моряка-командира в кителе, но без фуражки, выкрикивающего фамилии в металлический раструб.

Когда первый катер подошёл к «причалу», всё прибывающая толпа вдруг внезапно, со свирепой яростью хлынула на хлипкие сходни, сбивая в воду уже стоящих на них людей, срывая по пути висящих на скалах, затаптывая лежащих на берегу, топя стоящих по пояс в воде. Звуки от хаотично вспыхивавших в темноте светлячков выстрелов, заглушали крики обезумевших людей.

Внезапно раздался гулкий треск, ломающихся причальных досок. Многоголосый крик горя и отчаяния, от мгновенно пропавшей надежды людей, взревел из глубины бухты. Бездны бухты. Сотни людей с высоты причала рухнули в воду. Чёрная ночная вода закипела от отчаянно барахтающихся, попавших в водоворот, топящих друг друга людей. Намокшие шинели, тяжелые ботинки, вещмешки, оружие на спине безжалостно тянули на дно, тех, кто ещё недавно был защитником севастопольского оборонительного района. Тех, кто ещё недавно были живыми…

Командиры, стоящие на оконечности причала и не сразу упавшие в море, от толчка, потеряв равновесие, сбитыми кеглями посыпались в подошедший катер. К нему же, со всех сторон подплывали люди, хватаясь за поручни низкого борта. Пловцов всё прибывало. Люди гроздьями висели, пытаясь удержаться за выступающие части катера. Внезапный всплеск и сильный крен на правый борт, от тяжёлой массы обречённых людей, частично обнажил киль корабля. Ещё бы один миг — и катер бы перевернулся, утопив под собой повисших на нём людей. Команда тральщика безжалостно разбивали вцепившиеся в леера пальцы, баграми сталкивали людей в море, выталкивали обратно взобравшихся на палубу. Частично освободившись от людей, набирая обороты двигателя, катер дал полный ход, удаляясь от берега. Два других стояли поодаль, мористее, не приближаясь.

Толпа долго ещё не расходилась…

— Эскадра эвакуацию успешно закончила — усмехнулся Лёня, с усилием пробиваясь обратно, сквозь ещё ничего не знавшую о последних событиях, напирающую толпу.

Спотыкаясь в темноте, выставив вперёд руки, он шёл в сторону от казематов батареи. Свежий морской воздух сменился застоявшимся тяжёлым смрадом мёртвых тел и удушливым запахом гари. Обходя лежащие, недвижимые тела бойцов (кто их в темноте разберёт), катушки трансформаторов, снарядные ящики, остовы сгоревшей техники, разбитые орудия, коегде тлеющее копотью машинное масло.

Внезапно он уткнулся в перевёрнутую «полуторку»18. Машинально крутанул колесо. Обошёл лежащий на боку грузовик. На земле, упёршись спинами на вертикально стоящий кузов, молча сидели три человека: два краснофлотца и солдат. Сидели молча. Только в темноте красными точками вспыхивали огоньки самокруток. Их едкий, и такой родной махорочный дух ненадолго заглушил душный запах войны и поражения. Леонид присел рядом.

— Здорово севастопольцы.

— Здравия желаю — отрешённо, но по-уставному ответил один из бойцов. Другой, молча достал кисет, насыпал махорку на газетный обрезок, послюнявил край бумаги и скрутил самокрутку. Неспешно подкурил её от своей и протянул Лёне:

— Кури командир.

Лёня затянулся и сразу, потеряв дыхание, задохнулся в болезненных спазмах. Его нос и лёгкие, обожжённые порохом и наглотавшиеся пыли от взрыва в Инкерманских штольнях19, дышали с просвистом. Боец участливо постучал его по спине. Леня заходился в кашле. Но, глубоко затягивался и кашлял. Кашлял и курил, пока огонёк самокрутки не опалил пальцы.

— К папиросам привык, товарищ капитан? — участливо спросил сидящий рядом краснофлотец, сумевший в потёмках рассмотреть шпалу в петлицах.

— Нет, братец. Впервые закурил.

Помолчали. Немец методично, но без особой интенсивности, вяло обстреливал (у них-то всё по расписанию, даже война). Далёкое людское гудение на берегу заглушал такой домашний, как в детстве, родной, мирный, убаюкивающий треск сверчков. Лёня прикрыл глаза.

Душная южная ночь. Хор сверчков. Близкое небо усеяно искрящимися звёздными светлячками. Маленький мальчик босиком на тёплой, иссушенной за день траве, с веток редких кустиков собирает в спичечный коробок светлячков. Земных светлячков. Поглядывая на низкие звёзды, он сравнивает их со своими сокровищами в кулачках.

— Лёня, сыночек иди в хату. Я тебе молочка приготовила…

— Иду мама.

— Мамочка, я уже иду…

Лёня открыл глаза. Над ним мерцали большие низкие звёзды. Такие бывают только летом и только над морем. Бойцов было уже четверо. Спали. Он поднялся, держась за край кузова. Обошёл лежащий на боку грузовик. Крутанул колесо. Постучал по покрышке. Затем по второй, третьей… Целые!

— Эскадра? Эвакуация? Нет эскадры. Но, зато будет эвакуация!

За час до рассвета работа уже кипела. Ночной собеседник-красноармеец, шофёр «полуторки», отработанными движениями откручивал колёса. Моряки, снимали покрышки с дисков, высвобождая шины.

— После того как подготовим камеры, их хорошенько накачайте. Затем выкручиваем днище кузова и снимаем борта — капитан Пёсик, покашливая, негромко отдавал команды.

— Боец, тебе задание — обратился он к моряку: — ищи верёвки, буксировочные тросы, ремни. Если что — снимай с убитых. К шофёру:

— Вода есть в радиаторе?

— Так точно.

— Сливай в свободные камеры. Ниппель выдерни, а дырку забей «чопиком». Лёня осмотрелся: планшет, карты, письма, компас. Тяжёлый пистолет «ТТ» в кобуре на боку. Документы в левом нагрудном кармане. Глянул на наручные часы — четыре утра.

— По готовности, всё по частям несём к морю. Здесь неподалёку есть хороший заход. Там и соберём. Шофёр, насос не забудь!

К рассвету, до начала немецких облётов и обстрелов, плот был готов. Под днищем кузова, теперь уже бывшей «полуторки» — четыре камеры, скреплённые верёвками и солдатским ремнями. Полторы камеры с водой, слитой из радиатора. А вот с «экипажем» не складывалось. Придерживая покачивающийся плот в рассветной спокойной воде, краснофлотцы отводили глаза, стараясь со взглядом командира не встречаться.

— Товарищ капитан, не доплывём ведь до Кавказа…?

— Да, немец потопит. Лучше уж тут лечь. Скопом то и умирать не страшно.

— Ну а ты, братец? — Лёня обратился к пожилому шофёру. Тот насуплено молчал, покусывая кончик седого уса. Вдруг в его глазах вспыхнула азартная искорка:

— А, етить твою мать! Была — не была! Командир! — Ну, могу же я бросить вверенную мне матчасть!

Все впервые за это время рассмеялись.

Плот отходил от берега. Его «экипаж» с усилием загребал курсом зюйд–зюйд–ост. Течение помогало значительно отплыть от берега. Последнее что видел Лёня в рассветном небе — силуэт знакомого политрука, идущего по краю обрыва и энергичным жестом поднимавшего бойцов.

ТОЛЯ

— Товарищи, разрешите пройти. У меня посадочный талон! Пропустите, товарищи… — немолодой, плотный человек, в полувоенном френче, пробивался сквозь густую толпу. Для убедительности он, в высоко поднятой руке, потрясал какой-то казённой бумажкой. Люди неохотно расступалась. Гражданин неотрывным взглядом, смотрел на прогревающий моторы, пузатый «Дуглас»20. Рядом с самолётом, внутри кольца охраны из моряков-автоматчиков, угрюмо стояла группа людей.

Ночной аэродром на мысе Херсонес в Казачьей бухте был переполнен людьми. Гул и разрозненные выкрики их голосов заглушал шум, нарастающих оборотов авиационных моторов. Толпа, словно густая трава на ветру, приливами волн колыхалась из стороны в сторону, топчась на маленьком пятачке, зажатого с двух сторон морем. Среди бойцов мелькали начальственного вида люди в гражданском и много старших командиров. Белые бескозырки разбавляли пилотки, каски и синие фуражки НКВД-истов. Женщины в бабьих платках и в элегантных шляпках, группа детей в эспаньолках с красными кисточками и пионерских галстуках. В других условиях, столь разные люди (словно перетасованная колода карт), никогда бы не встретились одновременно, в этом качестве и составе, на этом ничтожно крошечном клочке обожжённой Севастопольской земли.

Стоя немного поодаль и ощущая острое нежелание окунуться в бурлящий человеческий водоворот, Толя механически сжимал в руке свой посадочный талон. Растерянно оглянулся. Люди всё прибывали. Особенно много шли, нет — бежали, со стороны громады Херсонесского маяка. Сам же маяк, некогда белоснежный дневной красавец на фоне синевы морской глади, был болезненно жалок. Закопчённый, обезглавленный, круглая башня которого в нескольких местах, пробита насквозь снарядами. Дыры в маячных белых стенах зияли чернотой ночи. Рядом темнел мрачный силуэт сбитого бомбардировщика, уткнувшегося носом в прибрежные скалы и свечкой задравшего хвост.

Эвакуационный самолёт вырулил, готовясь пред взлётом, принять пассажиров. Пилоты подтянули трап, открыли пассажирскую полукруглую дверь в борту «дугласа». Толпа хлынула к нему, давя друг друга. Стоя на пригорке, Толя хорошо видел хаос происходящего. Группа краснофлотцев-автоматчиков прикладами пробивала в плотной массе возбуждённых и озлобленных людей, коридор для небольшой группы командиров. Местами, кое где вспыхивали огоньки пламени. Сквозь шум послышался треск выстрелов.

— Смотрите! Командующий бежит!

— Точно! Сам Октябрьский со штабом драпает!

— Гад! Сволочь! Нас бросаешь? Сука!

Следом за автоматчиками, низко наклонив голову, ни с кем не встречаясь взглядом, не обращая внимания на оскорбительные выкрики, стремительно шёл командующий Севастопольским оборонительным районом. Командующий Черноморским флотом, вице-адмирал Октябрьский. Он был одет в гражданский плащ, скрывая под ним адмиральский китель. На налысо бритой голове замусоленная гражданская кепка-восьмииклинка. Весь его вид представлял обычного упитанного управленца средней руки, сосредоточенно бегущего по делам.

— Братцы, наш-то адмирал точь-в-точь как товарищ Бывалов из кинофильма «Волга-Волга — раздалось из толпы. Сквозь многоголосый гул раздавались озлобленные выкрики. Враждебность и раздражение угрожающе нарастало.

— Товарищи! — раздался зычный голос, покрывающий рокот толпы: — Товарищи бойцы! Товарищи краснофлотцы! Командующий флотом, по приказу ставки и лично комфронтом, товарищем Будённым, вызван на «большую землю» — готовить эскадру для дальнейшей эвакуации личного состава! Приказываю разойтись! Не препятствовать погрузке!

Член Военного совета Черноморского Флота, дивизионный комиссар, вице-адмирал Кулаков ещё что-то выкрикивал, но Толя его уже не слышал. Он, было, двинулся к трапу самолёта, но плотная стена, постоянно двигающихся, смыкающих пространство человеческими спинами, наоборот отодвигала, затирая его ещё дальше. Толя посмотрел на свой посадочный талон. Горько усмехнулся.

— Здесь я, наверное, буду нужнее…

Внезапно, в него толпа выбросила молодую женщину. В темноте, в мельтешении голов, спин, рук, тел, он с трудом узнал военврача Зою Кравчук. Её, растерянное лицо, растрепанные волосы, затравленные глаза, полные слёз, поникшие плечи, выдавали ощущение горя и полной безысходности. Из последних силенок она крепко держала за руку маленького мальчика, оглушённого ужасом жестокого мира взрослых людей. Не раздумывая, Толя решительно всунул в её руку свой посадочный талон. Чтобы успокоить и отрезвить женщину от паники, он, глядя Зое в глаза, твёрдо, тоном не требующем никаких возражений, приказал:

— Товарищ военврач! Сейчас с этим документом Вы проследуете на самолёт. Это приказ. Задание понятно? Повторить!

Зоя сбивчиво, путаясь в словах, не до конца понимая, механически повторила. И вдруг, испуганно:

— А как Серёжа?!

— Мальчик летит с Вами.

Неожиданно для себя, непривыкший говорить громко, он крикнул в толпу:

— Товарищи краснофлотцы, приказываю отконвоировать военврача к самолёту!

Твердый командный тон сработал. Несколько моряков повернулись к нему и, не сговариваясь, подхватили Зою и решительно, пробиваясь сквозь толпу, двинулись к самолёту. В последнюю минуту Толя вставил ей в руку свой саквояж с медицинскими инструментами.

Перед тем, как захлопнулся люк, вслед за исчезнувшим в недрах самолёта мальчиком, он увидел спасительные руки пилота, подхватившего Зою с его саквояжем.

Немолодой, полноватый, в круглых железных очках с толстыми стёклами — военврач 3-го ранга, начальник эвакогоспиталя, кандидат медицинских наук, доцент кафедры «лечебное дело» Крымского мединститута, Анатолий Ефимович Шемахантер устало сел на пригорок, в стороне от толпы. Внезапно навалилась усталость последних дней, которую перенося на ногах, он не замечал. До последнего шли операции в его госпитале, на берегу Камышовой бухты. Добротное двухэтажное здание, местами затянутое маскировочной сеткой, немцы пока не бомбили. Цели их бомбардировщиков были дальше: скопления войск на Херсонесском аэродроме и 35-й батареи, колоны бойцов, отходящие конвои. Вражеские самолёты, заходя на цель на бреющем полёте, с жутким воем сирен, пролетали очень низко, демонстрируя свои зловещие вражеские кресты на крыльях. Иногда Толя мельком даже видел лица весёлого, молодого (и потому наглого) врага, сидящего под стеклянным куполом истребителя. Отбомбившись, фашисты набирали высоту и уходили на свои аэродромы, за новой порцией смерти. Германские самолёты непрерывно шли один, за одним. Так много их ещё не было. Небо было серым от нескончаемой воздушной карусели. Похоже, немцы опьянели от своей безнаказанности и чувства скорой победы. А наши? Наши молчали, лишь изредка, кое-где безрезультатно огрызаясь зенитками. Мимо, в сторону Казачьей бухты нескончаемым потоком, стихийно, неорганизованно шли пешком бойцы, на машинах, на подводах, поднимая пыль на узкой грунтовой дороге. При появлении авиации они в рассыпную кидались под защиту чахлых запыленных степных кустов, бросая обозы, лошадей и технику на дороге. А немец долбил и долбил, словно гигантским чугунным молотом, так что земля сотрясалась до лязга в зубах. Воздух превратился в плотную непроглядную стену пыли, дыма пожарищ, гари и запаха смерти.

Хирург Анатолий Ефимович, а именно только так к нему уважительно обращался весь медперсонал, был поражен количеством поступающих раненых последних дней. Характер ранений — все осколочные. Все тяжелые. Их много. Очень, много. Ещё больше загноений и ампутаций. Приезжающие машины вываливали их перед входом и едут за новой жатвой. Команда к эвакуации госпиталя поступила внезапно.

— Похоже, дела с обороной у нас совсем худые — подумалось начмеду. На следующий день, он узнал от отступающих, что его госпиталь, в котором ещё оставались раненые, немец всё же разбомбил, превратив гору щебня, гравия и обугленных головешек.

По прибытию на мыс Херсонес, деятельный капитан 3-го ранга быстро распределил раненых: тяжёлых на аэродром, а средних и лёгких отправил своим ходом на 35-ю батарею. Затем он вручил Толе посадочный талон на самолёт. На этом организация и порядок закончились.

В темноте Толя устало сидел на пригорке. После отлёта, люди ещё некоторое время оставались на аэродроме. Свежий ночной ветерок прибил пыль, остудил дневной зной, перемешав запахи моря с полынью. Что-то знакомое припомнилось Толе из детства.

Щупленький маленький мальчик, немного косолапя, держа папу за руку, вместе идут вдоль рыжего глинистого обрыва. Большое малиновое солнце нижним краем уже коснулось моря. В отяжелевшем за летний день, закатном воздухе Херсонщины, стоит горький степной дух полыни, смешавшийся с запахом моря и водорослей. Толя любил это время, когда по дороге домой из фактории, можно было наедине поболтать с папой. Дома, в семейной суете, это не получалось. Он сыпал вопросами и, не дожидаясь обстоятельного ответа, нетерпеливо задавал новый.

— Папа, а почему после рыбы всегда хочется пить? Ведь она же водяная, в море живёт?

— Папа, а сколько стоит самовар?

— Папа, а что там за морем находится?

— Папа, а ты умеешь шевелить ушами?

Папа не спешил отвечать, зная, что последует новый вопрос, не связанный с предыдущим.

— Пап, а почему у нас такая фамилия странная — Шемахантер?

Старый Ефим усмехнулся чему-то своему (только теперь Толя понял, что ТОГДА папа был совсем не стар).

— При прошлом Государе Александре II-м, Освободителе, нам евреям задумали паспорта выдавать. Тогда ребе и стал интересоваться, у кого какая родословная. Я, тогда ещё очень маленький, ну такой как ты сейчас, что-то смутно помнил из рассказа бабушки о Персии. Персия? — говорит мне ребе. Так вот ваш род из колена израилева — Мизрахи, а они из Персидской Шемахани. Вот мы так и стали Шемахантерами.

Папа весело подмигнул.

— А на самом деле, мы оказались вовсе не из Персии — а из деревни «Персиковая»! Такие дела…

Помолчали. Степные травы, особенно душистые вечером, волнами растекались, упруго пружиня под босыми ногами. Местами, в сумерках, попадались досадные колючки. Начал нарастать умиротворяющий хор сверчков.

— Папа, а ты кем хотел стать?

Ефим вздохнул.

— Я не стал, но ты обязательно — будешь доктором!

Внезапно Толя остро ощутил потерю Папы, такого большого, сильного, доброго, всезнающего, способного прикрыть собой своего маленького мальчика. Он снова вспомнил эти летние путешествия домой из фактории. Как мало он был с отцом.

Толя растянулся, во весь рост на прогретой за день, пыльной душистой степной траве. Низкие южные звёзды, продолжили свой неспешный хоровод. Сверчки, не смолкая, убаюкивающе стрекотали в траве.

Толя не спал. Около себя он почувствовал лёгкое движение воздуха, а затем мягкое нежное прикосновение.

— Ну как ты?

Близкий родной женский голос вывел его из полудрёмы. Он приподнялся. Рядом сидела его жена Капитолина. Его Капа. Она была почему-то в шинели и мягком суконном форменном берете. На малиновых петлицах, с эмблемой змеи и чаши, были три кубика, старшего лейтенанта медслужбы. Она была такой же, как и при посадке на теплоход «Армения».

— Не стал улетать. Решил здесь остаться.

Надел очки, всматриваясь в темноте на уже подзабытый силуэт её лица.

— А вы уже вернулись из плаванья? — спросил он.

— Толик, мой милый Толик, как я по тебе скучаю! — глухо ответила Капа, а затем с надеждой:

— А как наша Рита?

— Рита осталась в городе.

— Дома? На Костомаровской? Возле горбольницы?

— Да. Только вывезти я её не успел…Всё случилось так быстро.

Толя грустно замолчал. А затем:

— Капа, расскажи, как вы добрались?

Он ощутил печальную улыбку жены.

— Мы не доплыли, Толик. Мы остались в Ялте. Было как-то бестолково. Немец только подходил к Севастополю, ещё только начинались бои на подступах к городу, а нас уже приготовили к эвакуации на Кавказ. В первую очередь грузили на теплоход все госпитали, оказавшиеся в Крыму, весь медицинский персонал, санитарное управление 51-й армии, сотрудников госпиталя Приморской армии, а главное — центральный госпиталь Черноморского флота со всем оборудованием и медикаментами. Зачем вывезли нас всех медиков из города, а? Скажи Толя?

Она вздохнула. А затем, тихо продолжила:

— Это напоминало мне какое-то суетливое бегство. Такое рассказывали про убегавших из Крыма белогвардейцев в Гражданскую…так вот, 6-го ноября, в том 41-м, во время погрузки на судно, немцы уже вовсю бомбили Севастополь. Ты это знаешь. Мы видели, как на стоящие неподалёку наши военные корабли, тоже почему-то грузили пушки, оружие, боеприпасы для эвакуации на «Большую землю». Зачем, если мы собирались обороняться? Ночью нам объявили отплытие.

Я стояла на палубе, Толик. В темноте высматривала тебя, очень хотела попрощаться. Как чувствовала… Толя, я так ждала тебя!

— Я не мог, Капа! К нам поступили первые раненные из Дуванкоя21.

Толя вспомнил тех мальчишек-курсантов училища Ленинского комсомола, которых бросили с одними винтовками, закрывать вражеский прорыв. Спасая их жизни, ему пришлось беспощадно резать под их горькими взглядами, только что, выданную им новенькую моряцкую форму.

— Я не мог, Капа… прости, — кусачий горький комок застрял в горле. Ему стало душно. Все эти месяцы, оставаясь наедине, он не мог забыть, а потом и простить себе, с какой он лёгкостью, между делами, на прощание просто кивнул ей. Не подошёл. Не прижал. Не сказал самые важные слова: