...Просто была война. Несколько дней жаркого лета 1942 года

— Петрович, а ты где был в Гражданскую? Воевал?

Петрович вздрогнул от неожиданного вопроса, чувствуя явный подвох.

— В Красной Армии, комиссар. А что?

— С какого времени и, на каких фронтах? — не унимался политрук.

— С начала 1918-го — всматриваясь в глаза, осторожно продолжил старшина:

— Всем экипажем зимой на Дон отправились, генерала Корнилова задавить. К нему из Севастополя утекли недобитые нами офицеры. Очень мы на них злые были. Но вышло всё иначе — они нас побили! Очень крепко побили. Короче: вышибли нас с Дона. А потом германец и добил нашу братву на Перекопе. Бежали в Севастополь. Притихли. Когда немец вошёл, кайзер сразу потребовал передать все черноморские корабли Германии. Тут и началось. Где Андреевские флаги поднялись, где украинские ихней Центральной Рады, где ещё и наши — красные, оставались. Под шумок, удалось на линкоре «Свободная Россия» (бывший дредноут «Императрица Екатерина Великая») в Новороссийск уйти. А туда вскоре Деникин с англичанами зашёл. Хорошо запомнил обстрел города их крейсером «Кентербери». 6-дюймовками дубасили, я как комендор в этом разбираюсь. Так вот — бежали без оглядки аж до самого Царицына. Там в обороне с товарищем Сталиным бились…

— Да знаю я это, по «Краткому курсу истории ВКП (б)». А дальше? — нетерпеливо перебил Женя.

— А дальше — Польская кампания. Под Варшавой ранен был. Чудом в панский плен не угодил… домой, уже наш, Советский Севастополь, попал только в 21-м.

— В расстрелах офицеров, наверное, участвовал? Так? — не унимался политрук.

— Нет комиссар, Бог миловал. Нет за мной, на этот раз, оного греха. Комиссован по ранению был. Осколок лёгкое пробил. Кровью харкал. На морзавод слесарем устроился.

А о расстрелах знал… хлопцы баяли, что на Максимовой усадьбе беляков пачками стреляют. Могилки чуть присыпали до следующей партии. Потом всю ночь земелька шевелится, да стон стоит. На баржах их ещё в море вывозили. Пустыми возвращались… а потом голод начался. Уже не до этого было.

— Скверная история, старшина. Взяв Крым, товарищ Фрунзе всем белогвардейцам пообещал прощение и полную амнистию. Только зарегистрироваться надо. Но вскоре Троцкий прислал своих комиссаров Землячку и Бела Куна. Они-то расстрелами, по регистрационным спискам, и наплевали на большевистское «честное слово».

Молчали. Тяжело молчали, вспоминая каждый своё.

— Комиссар, так с какого года ты в армии?

— Недавно Петрович. С 1939-го. А что?

— Струнка у тебя командирская есть. Я в этом разбираюсь. На флоте с 916-го года. Многое успел повидать.

Мужчины молча смотрели на догорающие документы.

— Комиссар, а как ты так быстро дослужился до старших командиров? Ведь не кадровый же?

— Война, брат. Я ведь начинал также, младшим политруком — Женя кивнул в сторону свежей могилки: — а затем, уж часто стали должности освобождаться. Третью шпалу получил на первомайские праздники, после того как присыпал сырой землицей предшественника. Такие-то дела, Петрович.

— Слышать мне тебя ранее приходилось, складно баешь. Словно братишка из соседнего кубрика…а ты, вообще севастополец?

— Севастополец? Ох, ещё какой севастополец!

Потомственный севастополец. Знающий свою родню с чумных бунтов 20-х годов XIX века. Проживали они тогда в Карантинной слободке («Нахаловке»), среди осевших после службы и приживших семьи, отставных матросов. Прадеды его здесь, рядом со стенами родных домов, на бастионах сражались в Крымскую.

Суровый, неразговорчивый отец — тоже служивый. Из матросов перешёл на сверхсрочную — кондуктором. А затем стал младшим офицером, дослужившись до мичмана на эскадренном броненосце «Ростислав», под командованием августейшего командира Великого Князя Александра Михайловича. В конце службы получил «Георгия» 1-й степени. За что? Молчок. Папа никогда не рассказывал. Потом, значительно позже, Женя догадывался, что награда, скорее всего, за верность Царю, Отечеству и Присяге после смуты 1905 года.