Фаусто и Мефисто: душа на продажу

На площади Каталонии Фаусто встретил Мигеля, своего университетского товарища, который, увидев его, немедленно остановился посреди тротуара и схватил за рукав.

— Фаусто! Куда ты пропал?

— Искал работу.

— И нашёл?

— Нет.

— Опять отказали?

— Опять.

Мигель помрачнел.

— Я, кажется, знаю одно место. На улице Араго освобождается место в клинике, врач собирается уехать в Валенсию. Завтра узнаю.

— Не надо.

— Почему?

— Не хочу.

Мигель посмотрел на него внимательно, но не стал спрашивать, чего именно он не хочет, потому что, как и всякий человек, достаточно долго знакомый с Фаусто, уже знал, что ответ на этот вопрос обычно оказывается длиннее самого разговора.

Они пошли вместе по площади, мимо трамвайной остановки, газетного киоска и освещённых витрин, в которых вечерний город отражался вперемешку с манекенами, шляпами и лицами прохожих.

— Что у тебя вообще случилось? — спросил Мигель.

— Ты всё время говоришь: найди место, начни работать. Хорошо. А потом?

Некоторое время они шли молча.

— Послушай, — сказал наконец Мигель. — Я тоже не знаю, зачем мы вообще здесь. Возможно, никто не знает. Но завтра утром я пойду в больницу, потому что там будут больные, которым нужна помощь. Мне этого пока достаточно.

Фаусто ничего не ответил. Они дошли до перекрёстка. Мигель пожал Фаусто руку и ушёл.

Фаусто остался один и некоторое время смотрел ему вслед, испытывая раздражение, потому что Мигель, этот человек с его простой привычкой решать возникающие перед ним задачи, сказал за последние десять минут одну неприятную вещь, с которой невозможно было спорить: никто не заставлял Фаусто всю жизнь оставаться на первом месте, которое он найдёт. Это обстоятельство несколько ослабляло его теорию о всеобщей каторге. Тем не менее облегчения он не почувствовал.

Фаусто попрощался с Мигелем и, не особенно понимая, куда теперь идти, направился к Рамбле: возвращаться к родителям он не собирался, а денег у него было достаточно только на несколько дней, так что ночевать сегодня предстояло в дешёвой гостинице, где он когда-то останавливался ещё студентом; он шёл туда сквозь вечернюю Барселону, уже не замечая ни огней, ни прохожих, ни музыки из открытых дверей кафе, и к полуночи оказался перед знакомой дверью, за которой начиналась его первая ночь самостоятельной жизни.

Глава 2. Дьявол строит мосты

Гостиница оказалась именно такой, какой и должна была оказаться гостиница для человека, впервые оставшегося без дома и без определённого будущего: узкая, тёмная, с вытертой дорожкой на лестнице, запахом старого табака и кухонного жира, с тяжёлой стойкой в маленьком холле, за которой дремал пожилой портье, время от времени поднимая голову на звук открывавшейся двери. Фаусто заплатил за комнату, получил ключ и поднялся наверх, но почти сразу спустился обратно, потому что в тесной комнате ему стало душно, а ложиться спать было ещё рано.

В холле было почти пусто. За окном блестела после недавнего дождя Рамбла, по мостовой проходили редкие прохожие, откуда-то из соседнего квартала доносилась музыка, и Фаусто, сидя у небольшого столика с бокалом дешёвого вина, смотрел на отражения фонарей в стекле, когда напротив него вдруг остановился незнакомец.

Это был мужчина лет сорока, высокий, худой, в безукоризненно сидевшем тёмном костюме, слишком нарядном для этой гостиницы, с тростью в руке и заметной хромотой, которую он, однако, нисколько не старался скрывать; напротив, казалось, он даже несколько подчёркивал её своей манерой ходить, медленно и совершенно уверенно ставя трость на пол перед каждым шагом.

— Здесь свободно?

Фаусто указал на стул.

Незнакомец сел, положил трость рядом и заказал у портье коньяк.

— Неплохое место, — сказал он, оглядывая холл. — Дешёвое, но приличное.

И тут же проницательно посмотрел на доктора.

— День у вас, молодой человек, похоже был неудачным?

Фаусто впервые внимательно посмотрел на него. Лицо у незнакомца было приятное, даже красивое, с тонкими усами и несколько насмешливыми глазами, в которых не было ни тени той жалости, которую Фаусто успел сегодня увидеть уже не раз.

— Вы строитель? —ответил Фаусто вопросом на вопрос, заметив на его пальцах следы извести, и пытаясь ответить на его проницательность своей.

— Да, - ничуть не смутился собеседник, - я, знаете ли, строю мосты.

Незнакомец произнёс это совершенно спокойно, будто говорил о наиболее обыкновенном занятии на свете, затем получил свой коньяк, отпил немного и стал смотреть в окно. Фаусто допил вино, расплатился и уже собирался подняться, когда незнакомец сказал:

— Вам ведь некуда идти.

Фаусто остановился.

— Откуда вы это знаете?

Мужчина повернулся к нему и молча улыбнулся.

Фаусто хотел рассмеяться, но почему-то не рассмеялся. Через стекло за его спиной продолжала двигаться ночная Барселона, совершенно равнодушная к тому, что в дешёвой гостинице на Рамбле какой-то незнакомый строитель вдруг решил заняться чужими делами.

— Вы ошибаетесь, — сказал Фаусто.

— Разумеется. Но это легко проверить.

Незнакомец поднял бокал.

— Выпьем за то, что иногда ошибки оказываются полезнее правильных решений.

Фаусто поставил пустой бокал на стол и снова посмотрел на незнакомца, который всё так же сидел у окна, словно разговор уже закончился и теперь его занимала только ночная улица.

— С чего вы взяли, что мне некуда идти?

Незнакомец пожал плечами.

— Вы пришли сюда один, — продолжал тот, — заплатили за комнату вперёд, но попросили самый дешёвый номер. У вас нет багажа, кроме рюкзака, и вы не похожи на туриста.

— А на врача?

Незнакомец усмехнулся.

— Если вы и врач, то такой, который не может исцелить самого себя.

Незнакомец допил коньяк и поставил бокал на стойку. На несколько секунд между ними повисло молчание.

— Вы странный человек, — сказал Фаусто.

— А вы уверены, что я человек? – спросил незнакомец и поднялся, слегка прихрамывая.

Фаусто хотел ответить, но незнакомец уже направился к выходу, постукивая тростью по мраморному полу, и у самой двери обернулся.

— Идёмте.

— Куда?

— Покажу вам один мост.

На улице было холоднее, чем казалось из окна, и над Рамблой висел влажный морской туман, в котором редкие фонари расплывались жёлтыми пятнами. Фаусто пошёл следом, сам не понимая, почему не возвращается в номер, и почти сразу заметил, что город вокруг стал каким-то непривычно тихим: исчезли автомобили, закрылись кафе, даже шаги прохожих словно растворились в тумане.

Незнакомец свернул с Рамблы в узкий переулок, затем ещё раз, и вскоре они оказались там, где Фаусто прежде никогда не бывал, хотя прожил в Барселоне всю жизнь.

Перед ними стоял мост.

Он был каменный, старый на вид, с высокими перилами и двумя фонарями у входа, но за мостом не было ни улицы, ни площади, ни домов — только густая темнота, похожая на ночь над морем.

Странный строитель первым ступил на каменную кладку. Фаусто последовал за ним и только на середине моста понял, что под аркой нет ни воды, ни земли: внизу клубился туман, а сквозь него иногда проступали совершенно ясные картины — университетский кабинет, больничная палата, незнакомая женщина в красном платье, поезд, уходящий на юг, книги и деньги, разложенные на столе.

Фаусто остановился.

— Что это?

— Это ваши возможности, доктор.

— Мои?

Тут доктор впервые подумал, что он спит. А хромой строитель заметил:

— А мосты, знаете ли, бывают разные.

В этот момент где-то далеко ударил колокол, и все картины под мостом исчезли.

— Хотите перейти на другую сторону?

Фаусто посмотрел вперёд, туда, где за туманом начиналось что-то похожее на рассвет.

— А что там?

Незнакомец улыбнулся.

— То, чего вам хочется.

Фаусто сделал несколько шагов вперёд, и туман за мостом расступился, открывая другую сторону, где уже можно было различить улицу, освещённую утренним светом.

Они сошли с моста, и Фаусто вдруг обнаружил, что стоит на совершенно обычной улице Барселоны. Где-то далеко хлопнула дверь, проехал автомобиль, из открытого окна донёсся женский голос, а над крышами уже светлело небо.

Строитель достал из кармана небольшой лист бумаги.

— Вы ведь хотите жить так, как вам хочется?

Фаусто посмотрел на него.

— Да.

— Без родителей, без начальников, без необходимости всю жизнь ждать, пока жизнь наконец начнётся?

Фаусто промолчал.

— Я могу это устроить.

— А взамен?

Строитель протянул ему бумагу.

— После смерти ваша душа будет моей.

Фаусто рассмеялся.

— Вы серьёзно?

— Абсолютно.

Фаусто ещё раз посмотрел на бумагу. Там было всего несколько строк, написанных мелким аккуратным почерком.

— Допустим, я соглашусь. Что вы получите?

— Всё.

— А я?

— Всё остальное.

Фаусто поднял глаза.

— И сколько это продлится?

— Пока вам не надоест.

Строитель вынул из кармана перо и маленький флакон.

— Подпишите кровью.

Фаусто взял перо, но не торопился.

— А если я ни разу не скажу, что мне достаточно?

— Тогда вы выиграли.

Фаусто посмотрел на него с любопытством.

— А если скажу?

— Тогда я заберу душу.

Он поставил подпись.

На мгновение ветер прошёл по улице, и лист бумаги исчез из его рук.

— Поздравляю, доктор, — сказал строитель. — Теперь можете начинать жить.

Фаусто хотел спросить, что именно это значит, но незнакомца уже не было.

Когда Фаусто снова оказался перед гостиницей, уже начинало светать. Он поднялся в свой номер, запер дверь и долго стоял посреди комнаты, пытаясь вспомнить, каким образом оказался здесь.

Последнее, что он помнил совершенно ясно, — мост, туман и подпись на листе бумаги.

Потом ничего.

Фаусто снял пиджак, бросил его на стул и сел на кровать. Голова была тяжёлой, во рту пересохло, сердце билось чаще обычного.

— Прекрасно, — пробормотал он.

Вероятно, это галлюцинация от стресса, подумал доктор. Или я сплю

Но, прежде чем лечь, заметил на столе конверт. Внутри лежали деньги. Их было достаточно, чтобы несколько месяцев не думать о работе. Он пересчитал купюры дважды, потом ещё раз, словно надеялся обнаружить ошибку. Ошибки не было.

Фаусто потрогал деньги руками. Они не могли сниться. Он лёг, не раздеваясь, и почти сразу заснул.

Глава 3. El dinero mueve el mundo

Утром Фаусто проснулся поздно, с тяжёлой головой и неприятным ощущением, будто всю ночь ему снилось что-то чрезвычайно важное, чего теперь никак не удавалось вспомнить. Некоторое время он лежал неподвижно, глядя в потолок, пока события вчерашнего вечера не начали возвращаться одно за другим: гостиничный холл, хромой строитель, туманная улица, мост, странные картины под аркой, разговор, бумага, подпись кровью.

Фаусто сел на кровати.

— Чёрт знает что.

Вчера ему приснилось, что он продал душу дьяволу? Но ведь согласно науке, нет ни души, ни, тем более, дьявола.

Он посмотрел на стол.

Деньги лежали там же.

Фаусто пересчитал купюры, затем сложил их обратно и некоторое время задумчиво смотрел на свои руки. Всё произошедшее вполне можно было объяснить расстройством сна, алкоголем и переутомлением, а странного человека — случайным знакомым, который почему-то оказался в его сновидении; в конце концов, мозг способен производить самые причудливые комбинации впечатлений, особенно если дать ему для этого достаточно вина и бессонницы.

Но деньги мозг не способен производить. Фаусто взял одну купюру, внимательно рассмотрел её на свет и вдруг усмехнулся.

— Очень хорошо.

Если эти деньги не снятся, значит на них можно позавтракать в хорошем ресторане, не об этом ли мечтает половина Каталонии?

Фаусто вышел из гостиницы около полудня и, не особенно выбирая дорогу, пошёл к морю. День обещал быть ясным и тёплым, над крышами уже стояло яркое средиземноморское солнце, а после вчерашней ночи всё вокруг казалось немного нереальным, так что он решил воспользоваться этим состоянием и хотя бы один день прожить так, будто никаких вчерашних сомнений вообще не существовало.

На Рамбле он зашёл в ресторан, который ещё недавно прошёл бы мимо, посмотрев на цены в окне. Он заказал всё, что дорого стоило.

Сначала принесли поджаренный хлеб с помидорами, оливковым маслом и солью, затем небольшую тарелку с печёными баклажанами и красным перцем, после чего появился горячий рыбный суп с картофелем, мидиями и крупными кусками рыбы, пахнувший чесноком и морем. Фаусто попробовал всё подряд, запивая белым вином, и впервые за долгое время ел не потому, что был голоден, а потому, что ему было интересно, что принесут следующим.

Потом он заказал fideuà — широкую сковороду с тонкой золотистой лапшой, креветками и кусочками кальмара, к которой подали густой чесночный соус, — а на десерт crema catalana с тонкой хрустящей корочкой жжёного сахара.

Фаусто откинулся на спинку кресла и посмотрел в окно.

Море блестело между домами, по улице проезжали автомобили, прохожие спешили по своим делам, и вся эта прекрасная жизнь продолжалась совершенно независимо от того, существовал ли вчера ночью дьявол или же его мозг решил устроить ему необычайно убедительный спектакль.

Он подозвал официанта.

— Сколько?

Официант назвал сумму. Фаусто достал из бумажника купюру, расплатился и, выходя, вдруг остановился. Он вспомнил, что конверт с частью денег остался в номере.

Он вернулся в гостиницу, открыл конверт и пересчитал деньги. Сумма была той же, как будто он не заказал только что самый дорогой завтрак в своей жизни.

Фаусто пересчитал ещё раз. Потом достал из кармана ту самую купюру, которой только что расплатился в ресторане. Она вернулась обратно.

— Ну хорошо, — сказал он наконец. — Допустим.

После ресторана Фаусто поехал к родителям. Вчера он вышел из этого дома с рюкзаком за плечами и несколькими песетами в кармане, а теперь остановился перед знакомой дверью в новом костюме, с дорогими часами на руке и конвертом во внутреннем кармане.

Мать открыла ему и на мгновение замерла.

— Что случилось?

— Ничего.

Он вошёл, прошёл в комнату и положил конверт на стол.

Отец поднял глаза от газеты.

— Это вам.

Он раскрыл конверт и посмотрел на деньги.

— Откуда?

— Теперь это неважно.

Отец медленно пересчитал купюры.

— Здесь больше, чем мы потратили на твою учёбу.

— Остальное за проценты.

Мать смотрела то на сына, то на деньги.

— Фаусто, мы не хотели...

— Я знаю.

Он улыбнулся, поцеловал её в щёку и направился к двери.

— Ты ведь вернёшься? — спросила мать.

Фаусто остановился.

— Конечно.

Но уже на лестнице понял, что впервые сказал это не потому, что должен был сказать.

Решив дело чести Фаусто отправился на Passeig de Gràcia, где ещё вчера смотрел на витрины скорее из любопытства, чем с намерением что-либо покупать. Теперь он остановился у первой же витрины и обнаружил, что цены больше не имеют для него прежнего значения.

В одном из лучших магазинов готового платья ему предложили костюм из английской шерсти, тёмно-серый, с узкими лацканами и безупречной посадкой; Фаусто примерил его, посмотрел на себя в высокое зеркало и решил, что прежний костюм действительно был довольно жалким.

К костюму он выбрал несколько рубашек с жёсткими воротничками, шёлковые галстуки и пару туфель ручной работы, после чего продавец принёс ему шляпу Borsalino, и Фаусто, надев её перед зеркалом, неожиданно обнаружил в своём отражении человека, которому уже вполне можно было доверить собственную жизнь.

В соседнем магазине он купил кожаный портфель, а в ювелирной лавке долго рассматривал часы, пока не остановился на Longines в золотом корпусе.

— Заверните.

Продавец осторожно достал часы из витрины.

Фаусто впервые за много лет ничего не спросил о цене.

К полудню у него был новый гардероб, дорогие часы, портфель и ещё несколько покупок, которые он уже не помнил зачем сделал. Всё это складывалось в странное ощущение: деньги не изменили его самого, но почему-то весь мир вокруг внезапно стал обращаться с ним иначе.

Он вышел на улицу, надел новую шляпу и поймал своё отражение в витрине.

На этот раз ему понравилось увиденное.

И тут он заметил напротив ещё один магазин.

Фаусто улыбнулся и перешёл улицу.

После покупок Фаусто вышел к морю и долго шёл по набережной, наслаждаясь солнцем, лёгким ветром и тем особенным ощущением свободы, которое, как он теперь начинал понимать, было связано не столько с душевным состоянием, сколько с толщиной бумажника. Барселона сияла под чистым небом, белые здания отражались в воде, вдали медленно двигались корабли, а набережная была полна людей, приехавших сюда со всех концов Европы за солнцем, морем и той лёгкой жизнью, которую в других местах приходилось заслуживать годами.

Фаусто остановился у парапета и достал сигарету.

Теперь ему было доступно почти всё.

Он мог снять прекрасную квартиру, купить автомобиль, путешествовать, есть в лучших ресторанах, не думать о работе месяцами, а если захочет — вообще никогда больше не работать. Он мог уехать в Париж, Рим или куда-нибудь ещё, где прежде существовали для него только названия на карте; мог знакомиться с женщинами, покупать книги, пить дорогое вино и просыпаться тогда, когда ему самому вздумается.

Вчера он не знал, что будет делать через неделю.

Сегодня ему было всё равно.

Фаусто улыбнулся.

Впрочем, оставалась одна небольшая странность: та история с душой.

Он снова вспомнил мост, туман и подпись кровью, но теперь это казалось почти забавным. Душа — понятие религиозное, не научное; за годы медицинского образования он ни разу не обнаружил её ни в анатомическом театре, ни в учебнике физиологии. В дьявола он тоже никогда не верил.

Если прошлой ночью ему действительно приснилось, что он продал душу, то беспокоиться было не о чем.

А если это был не сон, то тем лучше.

Деньги в любом случае оказались настоящими.

Фаусто выбросил сигарету в море и пошёл дальше, впервые за много лет совершенно не представляя, что будет делать завтра.

Глава 4. Шлюхи

Вечером Фаусто долго не мог решить, куда ему пойти. Барселона предлагала слишком много развлечений человеку, который ещё вчера должен был думать о том, где взять работу, а сегодня обнаружил, что может позволить себе практически всё, что ему придёт в голову.

В конце концов он решил, что начинать следует с самого простого.

Ему хотелось женщины.

Не любви, не знакомства, не обещаний и не той неопределённости, которая неизбежно появляется между мужчиной и женщиной, когда один из них начинает ждать от другого чего-то большего, чем несколько приятных часов. Фаусто хотелось именно удовольствия, причём такого, которое можно получить сразу, не объясняясь, не ухаживая и не думая о завтрашнем дне.

Ещё вчера такая мысль показалась бы ему недоступной не потому, что он считал её предосудительной, а потому, что подобные удовольствия требовали денег, которых у него не было. Теперь препятствие исчезло.

Он вспомнил вчерашний разговор с незнакомцем и усмехнулся: если уж дьявол действительно решил сделать его богатым, было бы невежливо не воспользоваться его услугами.

К ночи Фаусто оказался в одном из дорогих заведений Барселоны, где музыка, вино, духи и женские голоса смешивались в тёплом полумраке, а деньги открывали двери, перед которыми ещё недавно ему оставалось только проходить мимо.

Фаусто шагнул с Калле-де-Фернандо на узкую улочку, где фонари горели реже и тьма сгущалась между домами, как чернила между страницами. Запах моря — солёный, йодистый, с привкусом угля от портовых кранов — преследовал его на каждом шагу, мешаясь с тяжёлым ароматом жасмина, что свисал с балконов густыми гирляндами. Он шёл быстро, не оглядываясь, и единственным звуком, сопровождавшим его, был стук собственных ботинок по мокрой брусчатке — кто-то из дворников уже успел помыть тротуар, и вода собиралась в щелях между камнями мелкими зеркальными лужами.

Карман его пальто оттягивал свёрток, перевязанный шпагатом. В свёртке лежали пачки песет — не пять, не десять, а столько, сколько он смог унести, и это была лишь ничтожная доля того, чем он теперь обладал. Пальцы его правой руки то и дело касались бумаги через ткань — машинальный жест, выработанный за годы студенческой нищеты, когда он считал монеты в кармане, чтобы понять, хватит ли на обед. Теперь считать не нужно было. Теперь хватало на всё.

Он миновал площадь Рейаль, где фонтан Гудеа шумел водой, и несколько поздних прохожих сидели на скамейках, куря сигареты и разговаривая вполголоса. Кто-то играл на гитаре — не фламенко, а скорее хабанеру, медленную и томную. Музыка тянулась за ним, как шёлковый шарф, и растворилась только тогда, когда он свернул в переулок, где на стене дома номер четырнадцать висела кованая вывеска с изображением женской ножки в туфельке с пряжкой.

«Каса-де-ла-Сеньора Роса» — так называли это место завсегдатаи. Мадам Роса, или просто Сеньора, содержала заведение уже двадцать лет, её дом процветал, как и прежде. Фаусто знал об этом месте со времён своей медицинской практики в больнице Сант-Пау, когда один из хирургов — доктор Орельяна, грузный мужчина с усами как щётка — рассказывал за обедом о «девочках Сеньоры», которые носили костюмы из другой эпохи и умели обращаться с мужчиной так, как не снилось ни одной жене в приличном обществе.

Дверь открыл привратник — огромный валенсиец с бритой головой и шрамом через всю щеку. Он посмотрел на Фаусто оценивающе, задержал взгляд на его ботинках — хорошая кожа, но не новых — и на пальто, которое было сшито хорошо, но не в этом сезоне. Потом Фаусто достал из кармана пачку песет и протянул ему две купюры. Глаза валенсийца расширились — это было больше, чем он зарабатывал за неделю.

— Добро пожаловать, сеньор. Прошу.

Прихожая была обита бордовым шёлком, и на стенах висели картины — не дешёвые литографии, а настоящие холсты: пейзажи Монтжуика, виды порта с парусниками, и один портрет обнажённой женщины в стиле Гойи — она лежала на ложе, прикрывая грудь рукой, и смотрела на зрителя с выражением, которое было одновременно вызовом и приглашением. Фаусто остановился перед ним на секунду, и его дыхание участилось — он поймал себя на том, что рассматривает изгиб её бедра, линию ключицы, тень под мышкой.

Мадам Роса появилась из-за портьеры. Это была женщина лет пятидесяти, с волосами цвета серебра с черниной, уложенными в высокую причёску по моде времён королевы Виктории-Евгении. Платье на ней было чёрное, с кружевным воротником и брошью из граната на груди. Она носила перчатки до локтей — атласные, цвета слоновой кости — и держала в руке веер из чёрного дерева и кружева.

— Добрый вечер, сеньор. Вы к нам впервые?

— Впервые, — сказал Фаусто. Его голос прозвучал ровно, но пальцы левой руки, те, что не держали свёрток, слегка подрагивали. — Мне рекомендовали это место.

— Кто же, позвольте спросить?

— Доктор Орельяна.

Мадам Роса улыбнулась — одними губами, без участия глаз, которые оставались профессионально-оценивающими.

— Доктор Орельяна — наш давний друг. Его вкусы нам хорошо известны. — Она раскрыла веер и обмахнулась — жест скорее ритуальный, чем вызванный жарой. — Каковы же ваши вкусы, сеньор...?

— Фаусто. Просто Фаусто.

— Сеньор Фаусто. У нас сегодня шестеро девушек. Некоторые одеты по моде двора Карла IV — шелка, мантильи, веера. Другие предпочитают более... современный фасон — платья из шантильи, чулки с подвязками, как носят в Париже. Что вам ближе?

Фаусто сглотнул. Он стоял в борделе, разговаривая с мадам, как будто выбирал вино в погребе, и вся ситуация казалась ему одновременно реальной и невозможной. Ещё месяц назад он ужинал хлебом с сардинами и считал песеты на трамвай. Сейчас он стоял в доме, где каждая деталь — от бордового шёлка на стенах до мраморного пола под ногами — стоила больше, чем он зарабатывал за месяц.

— Мне ближе старина, — сказал он. — Испания. То, что было до всего этого.

Мадам Роса кивнула.

— Понимаю. Карл IV, Гойя, майорки и мантильи. — Она повернулась к портьере. — Пройдите в салон, сеньор Фаусто. Я пришлю девушек. Вы сможете выбрать тех, кто вам понравится.

Салон был просторной комнатой с потолком, расписанным фресками — амурчики и пасторали, облака и розы — и люстрой из богемского стекла, которая бросала на стены радужные блики. Мебель была красного дерева: диваны с гобеленовой обивкой, кресла с высокими спинками, столики с мраморными столешницами, на которых стояли хрустальные графинцы с хересом и манзанильей. На стенах висели зеркала в позолоченных рамах — и Фаусто поймал своё отражение в одном из них: высокий, худощавый мужчина лет тридцати, с тёмными волосами, зачёсанными назад, и лицом, которое мать называла «интеллигентным», а женщины в больнице — «приятным, когда улыбается». Он не улыбался сейчас. Он смотрел на себя так, будто видел впервые.